Военный трофей Драко Малфоя

      Полумрак комнаты заставляет внимание девушки концентрироваться только на лице блондина, нависающего сверху. Здесь до непривычности тепло и тихо. Тишину нарушают разве что только бессвязные шёпоты.        Сбивчивое горячее дыхание Гермионы скользит по шее Малфоя, обжигая бледную кожу, покрытую россыпью маленьких тёмных синяков.        Он вырывает из неё тихий полустон, после чего целует сначала в уголок рта, медленно переходит к разгорячённой жаром щеке и скользит губами к мочке уха.        Она задерживает дыхание и нервно сглатывает, когда по телу разливается колкое горячее ощущение, заставляющее её прикрыть веки.        Ощущение трения обнажённых влажных тел будоражит её сознание и заставляет забыться. Она здесь — в комнате ледяного Мэнора, на белоснежных простынях постели Драко. Остальное кажется неважным.        Её ладонь скользит к светлым волосам, когда дыхание вновь становится рванным. Её тонкие пальцы зарываются в мягкие волосы, сжимают их на затылке у самых корней и чуть оттягивают голову назад.        Её губы изгибаются в довольной улыбке, когда карие глаза встречаются с серыми. Её удовлетворяет огонь, пылающий в серых радужках. Кажется, самодовольная ухмылка, озаряющая лицо Драко, действует на неё сродни гипнотизирующему явлению.        — А ты знаешь, как сделать приятно, — улыбаясь, произносит она и краснеет сильнее от того, что улыбка на его лице становится шире.        Ей кажется, ещё чуть-чуть и она рассмеётся как настоящая идиотка. Почему-то, когда он рядом, любой контроль эмоций для неё становится просто невозможным. Это не может не напрягать, но сейчас это не то, о чём ей хочется думать.        — Я изучил тебя, — удовлетворённо шепчет он, заставляя огонёк, полыхающий у неё где-то внизу живота, вспыхнуть с новой силой.        Она точно сейчас либо рассмеётся, либо расплачется перед ним, понятия не имея как себя сдержать. Он вызывает в ней целый спектр эмоций, и это одновременно пугает и будоражит.        Она резко притягивает его к себе, чтобы впиться в губы мокрым поцелуем.        Он сдавленно выдыхает её имя, ведя влажную дорожку поцелуев от её шеи к обнажённой груди.        Пытаясь заставить себя концентрироваться на какой-то мысли, она смотрит сначала в потолок, а потом, чувствуя, как его губы скользят ниже, быстро переводит взгляд к прикроватной тумбе. Её взор концентрируется на серебряной заколке для волос и чёрном бюстгальтере, свисающем с края шкафчика.        Она жадно исследует их глазами, пытается занять свои мысли чем-то совершенно другим, до тех пор, пока действия Малфоя не заставляют её тело содрогнуться, развеивая мысли в блаженной экзальтации.        — Малфой… — шепчет она. — Ты сводишь меня с ума… и, мне кажется, остаток дней я проведу… — она изгибается в спине, прерывая свою речь очередным стоном, который оказывается не в силах сдержать, — в чёртовом Мунго…        Его губы скользят вверх, оставляя мокрые поцелуи на её содрогающемся животе.        — Нет, Грейнджер, даже не думай, — она слышит, как он ухмыляется, едва оторвавшись всего на секунду от исследования её тела своими тёплыми губами. — У нас с тобой ещё грандиозные планы на будущее.        Скользнув ладонями ниже, она обхватывает его лицо и заставляет его посмотреть на неё. Уголки её глаз наполняются тонкой слёзной пеленой, когда на лице Малфоя читается настоящее восхищение.        — Пообещай мне, что мы всегда будем вместе, — шепчет она. — И даже остаток дней я проведу с тобой.        — Обещаю, — в его голосе сквозит уверенность.        Распахнув веки, Грейнджер не сразу понимает происходящего. Она долго думает о том, почему потолок, под которым она лежит, больше не настолько высок, куда делась огромная кровать, и почему на её месте под ней оказался жёсткий старый диван? Почему её сердце колотится в бешеном ритме, и самое главное – куда подевался чёртов Малфой?        Её ладонь скользит по холодному лбу, покрытому ледяными испаринами. Она нервно пятернёй зачёсывает волосы назад и измучено вздыхает.        После же её мысли сменяются на совершенно другие. Она чувствует, как щёки намокают от слёз, пока в голове в десятый раз проносится рой вопросов: «Почему ? Почему ей приснилось это? Почему именно с Малфоем? Почему в его доме?».       Мысли о том, что выдавал уставший мозг девушки, приводят её в настоящую истерику. Уже спустя не более десяти минут с момента пробуждения, она сидит, поджав колени к груди и сжимая зубами краешек старого одеяла, пропитанного запахом какого-то дешёвого стирального средства.       Она плачет почти бесшумно, стараясь сдерживать всхлипы или хотя бы подавляя их шум в одеяло.        Она снова в доме Малфоя. Она в его комнате. В его постели. С ним. Под ним. Как унизительно… Какого чёрта ей вообще подобное может сниться? С каких пор? Видит Мерлин, завтра, когда она вновь будет присутствовать в одном из штабов Ордена, в тот момент, когда в её голову вновь напористо будут пытаться проникнуть, она будет думать о том, что ей приснилось сегодняшней ночью.        А что если Орден всё же сумеет добраться до её воспоминаний? А вдруг это произойдёт прямо завтра и именно в тот момент, когда в её голове будет прокручиваться этот ночной кошмар? Что подумают люди, которые увидят это в первую очередь? Какого мнения о ней будет держаться Орден после этого?        Она жмурит глаза, пытаясь сдержать слёзы, когда разум начинает вновь и вновь подкидывать самые ужасные возможные варианты развития подобных событий. После возвращения из плена она и так больше не находится на хорошем счету. Она потеряла всё, что имела: должность, многие, кого она считала своими друзьями негласно начали отдаляться от неё, не рискуя запачкаться её репутацией, она потеряла своё место в совете, которое заняла Лаванда, потеряла Энтони и даже лишилась своей комнаты. У неё не осталось почти ничего, разве что надежда на скорейшее окончание войны, после которого она обязательно вернётся в дом своих родителей, чтобы попытаться забыть о пережитом.       И тем не менее, у неё ещё осталась часть друзей. Хоть Орден и старается сократить их общение до ничтожного минимума, она знает, что всё ещё может положиться на Гарри, Рона и Джинни. Они всё ещё с ней.        В определённые моменты ей и вправду хотелось бы, чтобы люди Ордена всё-таки смогли добраться до её воспоминаний. Да, определённо её осудят за то, что происходило в стенах вражеского дома, возможно, за подобное по отношению к ней будут приняты жёсткие меры, но, по крайней мере, Ордену будет известно, что ничего о его делах она не рассказала вражескому генералу.        Но, Мерлин, если Орден сумеет добраться и до её снов… Она не сможет найти себе оправданий, а возражения о том, что она не выбирает того, что ей будет сниться ночью, будут просто-напросто бесполезны, и она это прекрасно понимает.        Чёртов Малфой…       Он сделал с ней что-то… В здравом уме и в твердой памяти она никогда не стала бы представлять его в подобных снах, как и в своих снах в общем. Раньше ей не снилось ничего подобного рода даже с Энтони.        А теперь это может стать решающим звеном в вопросе принятия Орденом решения относительно её дальнейшей судьбы.        — Детка, всё хорошо?        От неожиданности девушка подскакивает на своём месте и зажимает свой рот ладонью.        У спинки дивана стоит Энтони. Его лицо выражает настоящую обеспокоенность и непонимание.        Она жмётся к краю, когда он быстро обходит диван и садится у её ног.        — Ты плакала… — тихо произносит он.        Она быстро мотает головой, тем самым заставляя на лицо Голдстейна наползать всё большей тревожности. Челюсти Гермионы смыкаются, когда тёплая ладонь блондина аккуратно скользит по её колену.        — Позови Джинни, — выдавливает её дрожащий хриплый голос. — Пожалуйста…        — Она спит, — легко бросает он. — Что тебе снилось?        Она чувствует, что не может держать это в себе. Ей хочется рассказать, хочется выговориться. Она никогда ранее так отчаянно не нуждалась в разговорах, как нуждается в них в последнее время.        — Я клянусь, этого никогда не было, Энтони… я не могу так больше… я не хочу этого… это сводит с ума.        Выражение его лица смягчается настолько, насколько мягким она никогда ранее не видела.        Он и представить не может, какую вину она испытывает с каждой мыслью о Малфое, с каждым чёртовым сном, в который он приходит к ней, в котором он касается её, а она не оказывает никакого сопротивления. В определённые моменты, в такие как сегодняшний, в этих кошмарах ей кажется, что перед ней находится не этот Малфой, а какой-то другой. Она не может объяснить этого, но ей кажется, что перед ней находится его… двойник?        Не тот чёртов Пожиратель с расшатанной психикой, что в определённые моменты казался ей либо полностью адекватным, либо пугающе обезумевшим. Ей кажется, что Малфой из её снов был совершенно другим, и, чёрт возьми, она не помнит, но почему-то в ней твёрдо укоренялась мысль о том, что на нём даже не было мерзкого дьявольского клейма.       Но скорее всего, думая об этом, она лишь пытается найти себе жалкие оправдания. Оправдаться, сказав, что это не тот Малфой, который убивает её сторонников, не тот, что пытает и сводит с ума солдат, облачённых в форму, идентичную той, что носила она. Оправдаться даже перед самой собой, думая о том, что в этих снах она не спит с врагом.        Лучше бы её просто убили. Это было бы гуманно.        — Тебе снилось что-то плохое, верно? — ей хочется расплакаться от мягкости, которой наполнен его голос. — Расскажи мне, что это было?        Что она ему расскажет? Расскажет о том, как стонала под Малфоем во сне? Как шептала ему что-то? Как выгибалась? Как краснела от его поцелуев и брала с него обещания быть вместе до последнего вздоха? Это она должна рассказать? Или ей следует поведать Энтони о том, что с ней делал этот чёртов Пожиратель в этом сне? А может, ей поделиться переживаниями о том, как на это отреагирует Орден?        — Я устала, — всхлипывает она. — Прошло уже больше месяца, но мне никто не верит…       — Нет, детка, ты ошибаешься… — шепчет он, сжимая её колено. — Я тебе верю, и мне ты можешь рассказать обо всём.        Карие глаза вновь наполняются безжалостно подступившими слезами.        — И если бы ты простила меня, то ты сделала бы меня самым счастливым человеком на свете…        Она отчаянно мотает головой и видит, как ползут его светлые брови вверх, когда по её лицу начинают нещадно течь слёзы.        — Ведь, несмотря ни на что, тебя люблю и всегда буду защищать только я, и это будет неизменно, сколько бы отвратительных вещей о тебе не говорили все те, кого ты называешь своими друзьями.        Её губы дрожат. Она не может из себя выдавить ни слова. Теперь же, после слов Голдстейна, она чувствует себя даже намного хуже, чем чувствовала при пробуждении.        Она просто не знает кому и чему ей следует верить, понятия не имеет, кто ей верит, кто всё ещё может её любить…        Почему она даже не подозревала, что после возвращения домой её жизнь станет такой сложной, такой невыносимой — среди всех тех, кого она любила, любит и, возможно, будет любить? Почему все они так легко смогли от неё отвернуться? Разве она заслужила это?        — Прости, я не должен был говорить тебе этого, я подумал, тебе стоит знать, ведь ты всё-равно узнала бы, просто от кого-нибудь другого… — поникшим голосом договаривает он и опускает взгляд в пол. — Наверное, тебе лучше было бы не знать…        Он резко поднимается с её дивана и уже собирается развернуться, чтобы покинуть гостиную, но её пальцы сжимаются на рукаве его вязаного свитера.        — Пообещай мне, что того, что произошло между тобой и Лавандой, когда меня не было, больше никогда не повторится, — еле слышно выдавливает она.        Он приоткрывает рот и молчит ещё на протяжении нескольких секунд, а затем устраивается на краешке дивана рядом с ней.        — Ты меня… прощаешь? — почти с неверием переспрашивает он. — За ту мою ошибку?        Она молча кивает и прикрывает глаза, когда в эту же секунду после её жеста он бросается к ней, чтобы заключить в свои объятия.        Где-то глубоко внутри себя она почему-то чувствует ледяное отчаяние, когда его губы оставляют свои невидимые опечатки на её лбу и покрытых дорожками слёз щеках. И по какой-то неизведанной причине ей хочется взвыть от унылой безысходности, когда до её слуха вновь начинают доноситься такие привычные за многие последние месяцы его клятвы о вечной и нерушимой ничем любви. 

***

      Грейнджер слишком хорошо помнит тот день, когда до неё дошла новость о скоропостижной смерти Пэнси Элоизы Присциллы Паркинсон. В Ордене об этом было объявлено лишь спустя около недели со дня её смерти, но особого переполоха и ужаса эта весть не разнесла среди его членов.        Если быть до конца откровенной, сколько помнила Гермиона, Пэнси здесь никто и никогда не любил. Девушки штаба всегда шептались о ней, бросали осуждающие взгляды, да что там скрывать, и сама Гермиона никогда не отрицала того факта, что Пэнси и для неё всегда была «раздражающей выскочкой».        Некоторые не любили эту бывшую слизеринку, помня о её высокомерии и заносчивости в школьные годы, некоторые девушки попросту завидовали ей, раздражаясь её авторитету, который она имела среди мужской половины Ордена. Но Паркинсон и сама никогда не скрывала того факта, что не брезговала краткосрочными романами или связями на одну ночь.        За всё время пребывания в штабе обладательница аристократической фамилии и Грейнджер смогли более или менее нормально поговорить лишь однажды, и, как оказалось, этот самый единственный раз произошёл перед самой смерти девушки.        В тот вечер они встретились в малой гостиной, в той, в которой с недавних пор Гермиона поселилась больше, чем на полтора месяца.        Пэнси сидела на старом диване перед огнём камина, спиной к двери, медленно потягивая из своего стакана дорогой огненный виски. Да, здесь всегда водилось достаточно алкоголя, но хорошим алкоголем располагала только Паркинсон, наткнувшись на которую, Гермиона уже собиралась уйти также бесшумно, как и вошла, пока колкий тон не пригвоздил её стоять на месте.        — Ты ведь уже отнесла отчёт старику? — без интереса бросила Пэнси, даже не обернувшись в сторону Гермионы.        — Как ты узнала, что это я? — первое, что в тот вечер выдавила Грейнджер, на что получила сухой ответ о том, что только она может топать подобно огромному жуткому чудовищу.        — Так что там насчёт моего вопроса?        — Нет. Я забыла.        — А документы от руководства? Ты же передала их той рыжей ведьме… — девушка хмыкнула прямо в стакан. — Мишель Бейкер, кажется?        — Я ещё не… — неловко проговорила Гермиона. — Но в любом случае у меня в запасе есть ещё два дня.        И тогда девушка наконец соизволила не только обернуться в сторону собеседницы, но и даже поднялась со своего дивана. Грейнджер видела на неё лице глубокую задумчивость и что-то ещё, что-то слишком неразборчивое.        — Не кажется ли тебе, грязнокровка, что ты слишком часто стала о многом забывать? — без злости в тоне, но с усталостью спросила тогда Паркинсон, на что Гермиона мысленно назвала её сукой, но не стала озвучивать свою мысль, просто для того, чтобы не опускаться до её уровня.        Грейнджер молча прошла вглубь гостиной и плюхнулась на старый диван перед камином, что, очевидно, не вызвало в Паркинсон одобрения, но и возникать по этому поводу в тот вечер она не стала, тоже решив воздержаться.        — Не кажется ли тебе, что за подобное меня отчитывать должна уж точно не ты? — с едва заметной улыбкой спросила девушка, когда брюнетка присела рядом и сделала пару глотков алкоголя из своего зачарованного бокала.        От того, сколько времени Пэнси просто молчала, думая о чём-то своём, Гермионе даже показалось, что та никогда больше не заговорит с ней, и она на протяжении нескольких минут всерьёз даже думала о том, что в словах, произнесённых ею, могло быть столь оскорбительного, что заставило эту занозу Паркинсон замолчать?        Но Пэнси всё же заговорила.        — Как ты помнишь, мы с тобой никогда не ладили, и на то были довольно веские причины, которые ты вполне могла уже давно упустить, — проговорила она и после нескольких секунд задумчивости наконец протянула своей собеседнице бутылку, почти наполовину заполненную янтарной жидкостью.        Не признать того, насколько хорошим в тот вечер был алкоголь, Гермиона не могла и не может даже по сей день.        — Но у нас с тобой есть много общего, как бы я ни пыталась это отрицать, — она громко хмыкнула. — И будет слишком иронично, если в конечном итоге мы скатимся до одного уровня даже здесь — в этом чёртовом змеином царстве.        — Змеиное царство? — почти рассмеялась Грейнджер, осознавая всю нелепость приведённой метафоры. — Ты это говоришь про Орден?        — Не нравится? — она улыбнулась. — Тогда, может, крысиное королевство?        — Полагаю, ты уже выпила сверхнормы.        — Полагаю, ты слишком наивна, а твоя безоговорочная преданность просто смешна.        Сделав глоток виски, Гермиона прикрыла веки, наслаждаясь теплом, разливающимся по горлу.        Один уровень… Она имела ввиду, что и Гермиона когда-нибудь заимеет репутацию ветреной и непостоянной девушки, которой уже была клеймированна сама Пэнси? Вот уж точно нет, подобного не будет никогда.        — Я бы не хотела, чтобы мы скатились к одному уровню, — Грейнджер пожала плечами.        — Но мы уже на нём, проблема лишь в том, что ты поймёшь это слишком поздно.        — Что? — с недоверием переспросила она. — Что значит, что я пойму слишком поздно? Про меня ходят какие-то слухи?        — А про меня? — пухлые губы брюнетки изогнулись в язвительной ухмылке, но всего на несколько секунд, прежде чем она встала с дивана и побрела к выходу, бросив лишь небрежное: «Надеюсь, ты ещё не разучилась учиться на чужих ошибках».        В тот вечер Гермиона много думала. Думала об услышанном, предполагала, о каких слухах могла идти речь, да и были ли они вообще? Или же это был лишь способ Паркинсон насолить ей, намеренно введя в заблуждение, заставив сомневаться в тех, кого она любила?        В конечном итоге, тогда Гермиона сошлась на этом мнении, а после уже никогда не вспоминала о случившемся разговоре. Да, изначально она планировала спросить у Пэнси уже наутро, что та имела ввиду, но, как оказалось, это был последний её вечер в штабе, и больше уже она не появлялась в нём ни разу.        Она была убита.        И, как оказалось, убита Малфоем.        Никто никогда не раскрывал подробностей её смерти, но иногда и самой Гермионе, только по причине того, что никто ими не интересовался, включая её саму.        Но а сейчас, когда она наконец спросила, ни Орден, ни его члены, ни даже Джинни просто-напросто не хотят говорить об этом, и даже едва ли не открыто заявляют, что говорить об этом может быть опасно. Какого чёрта вообще творится?       Отойдя от панорамного окна, Гермиона медленно проскальзывает в узкий коридор, бесцельно бродя по нему.        По крайней мере, за прошедшее время произошли и положительные события. Она простила Энтони, а значит, эту ночь наконец сможет провести на удобном матрасе, а не лежать, мучая позвоночник, на жёстком диване, как делала это на протяжении более полутора месяца.        Смогла ли она его окончательно простить? Она не имеет понятия, ведь просто не может заставить себя думать об этом. Пока что ей не до этого. Её мысли занимает лишь сегодняшнее посещение главного штаба Ордена, где на ней, как и всегда, будут испытывать новые способы проникновения в сознания, и, видит Мерлин, порой она мечтает, чтобы планы Ордена наконец осуществились, ведь каждое обязательное посещение сопровождается неприятными, а порой и вовсе болезненными ощущениями.        Скорее бы всё это закончилось. Но пока что ей остаётся разве что только томиться ожиданием будущего и наслаждаться бесцельными перемещениями по штабу в полном одиночестве с возможностью кутаться в своих мыслях.        В коридоре до непривычности холодно. И это то, о чём думает девушка в данный миг, ровно до момента, когда до её слуха наконец начинают доноситься звуки.        Ноги сами медленно передвигают свою обладательницу к распахнутой двери, ведущей в главную гостиную.        Она идёт на незамолкающий смех и громкие знакомые голоса, становящиеся всё громче по мере приближения к ним.        Остановившись в дверном проёме, она не может сдержать улыбку на своём лице, когда слышит Лили Мун, которая сбивчиво рассказывает о каком-то солдате из соседнего штаба, которого она встретила уже во второй раз «в самой нелепой из всех возможных ситуаций».        Лаванда смеется в голос, толкая одну из девушек в плечо, и Гермиону накрывает мысль, что ей совершенно всё равно на это. Она не чувствует отвращения или чего-то подобного. Всё это так странно. Странно, что ей не хочется вцепиться в её волосы, что она не испытывает неприязни по отношению к ней. Кажется, то, что она равнодушна по отношению к ней, должно быть противоестественным, ведь так же?        Внезапно голоса и смех резко замолкают, когда девушки замечают стоящую в дверях Грейнджер. Лили прочищает горло, натягивает на лицо фальшивую улыбку, но больше ничего не произносит.        — Почему вы замолчали? — заставляет себя выдавить Гермиона, когда они неловко переглядываются друг с другом.        — Нам уже пора уходить, — легко отвечает Браун, поднимаясь со своего места. — Правда, девочки?        Они молча поднимаются со своих мест и направляются ко второй двери, не роняя по пути ни слова. В сторону той двери, в которой всё это время стоит в недоумении Гермиона, идёт только Лаванда. Она останавливается напротив, широко улыбается, коротко напоминает о том, что сегодня Гермиону, также, как и в другие дни ждут на слушании и просто уходит.        В голове Гермионы мелькает мысль о том, что всего каких-то несколько месяцев назад, она сидела в этой же самой гостиной, в окружении этих же самых лиц, громко смеясь и делясь личным. Сегодня же она вместе со своей репутацией потеряла даже это. 

***

      В коридоре главного штаба непривычно пусто. Обычно люди здесь снуют из стороны в сторону, переговариваются или, хотя бы уткнувшись в книги и документы, спешат по делам. Но сегодня всё иначе, будто всех намеренно сослали куда-то, или, возможно, само здание запечатали, чтобы больше никого не впускать.       — Гермиона, что ты здесь делаешь?        Выйдя в коридор, Джиневра, оглядываясь по сторонам, спешно направляется в сторону Грейнджер.       Она поднимается с мягкого кресла и натянуто пытается улыбнуться, чтобы поприветствовать подругу перед тем, как на два часа будет закрыта в окружении десятка людей.       — В соседнем кабинете будут проходить очередные попытки залезть в мою голову, — хмыкает она. — Ну, а пока мне не велели пройти внутрь, я вынуждена ждать в коридоре.        Джинни быстро оглядывается по сторонам, словно ожидая чего-то.        — Думаю, тебе уже можно пройти в кабинет, — быстро проговаривает она, слабо толкая её в спину в сторону двери.        — Нет же, — возражает Грейнджер. — Мне сказали ждать здесь до тех пор, пока за мной не выйдут.        — Может, тебе в таком случае сходить прогуляться по коридору? — голос Уизли подрагивает от напряжения. — Там, в конце коридора находится кабинет…        Карие глаза девушки сужаются в недоверии. Это так странно.       — Джинни, что происходит? — голос Гермионы звучит строго, но подруга лишь быстро качает головой в отрицательном жесте.        В последнее время она слишком часто просто отказывается отвечать на вопросы, которые ей не нравятся. Всё изменилось, и Гермиона прекрасно понимает, что виновата в этом далеко не Джинни, поэтому старается придать своему голосу больше мягкости. Если она окончательно лишится общения ещё и и с ней, то кроме Энтони для неё не останется никого.       — Я понимаю, что ты волнуешься за меня, но…       В коридоре раздаются шаги по меньшей мере нескольких пар массивных ботинок, заставляя девушку прерваться на полуслове.        — О боже… — с отчаянием шепчет Джиневра и прикрывает глаза, словно это может развеять морок происходящего.       Сразу после этого Гермиона оборачивается и застывает на своём месте с приоткрытым ртом.        Группа из пяти вражеских солдат останавливается прямо напротив них с Джинни. Во главе них прямо по середине стоит Малфой, и, чёрт возьми, он последний, кто может находиться здесь, в штабе.       Времени думать нет.       Быстро сориентировавшись, Гермиона хватается за палочку, которую резко выдёргивает из кобуры и направляет в сторону генерала Пожирателя. Её действие тут же сопровождается отрывистым: «Нет!», которое громко вскрикивает Джинни, вводя её в замешательство.       — Грейнджер, — с улыбкой произносит Малфой. Он обхватывает указательным и большим пальцами кончик древка, направленного прямо в его грудную клетку и чуть отводит его в сторону, не стирая довольного выражения лица.       Гермиона отходит на несколько шагов назад, смотрит на Джинни, безмолвно пытаясь разузнать у неё, какого чёрта творится в эту самую секунду? Что здесь делают Пожиратели смерти? Как они сюда проникли, и почему их всё ещё не схватили?       Но Джинни просто смотрит в пол.       — Уизлетта, — произносится с той же улыбкой.       — Малфой, — почти с неприязнью выдавливает девушка. — Вас ждут.       Девушки переглядываются. Гермиона раскрывает рот. Орден ожидает появление врагов прямо в кабинете? Должно быть, это один из ночных кошмаров, и, видит Мерлин, ей бы не хотелось досматривать его продолжение.       Она вновь поднимает палочку, когда Малфой оказывается рядом с ней. Перед её глазами проносятся все эпизоды воспоминаний того времени, когда она оказалась в его доме. Это заставляет её ладони потеть, а пальцы подрагивать от волнения.       — Расслабься, — шёпотом выдаёт он, оказавшись напротив неё. — Я пришёл не за тобой.       А после он просто уходит в вместе со своими людьми за закрытые двери.       — Какого. Чёрта. Сейчас. Произошло? — серьёзно произносит Гермиона твёрдым голосом, вынуждая Джинни остановиться, когда та пытается незаметно пройти следом.       — Это сложно, — неуверенно шепчет девушка. — Я объясню тебе позже, когда придёт время, обещаю.       — Почему они здесь? Почему мы их не убили?       Но Уизли лишь мотает головой, становясь багрово-красной.

***

      Джинни всегда знала, что переговоры — не самый эффективный способ достижения целей, поэтому зачастую выступала против, ведь прекрасно понимала, что компромисс в некоторых делах зачастую просто не может быть. Сегодня же её мнение не поменялось ни на чуть, хотя, откровенно говоря, малая надежда на то, что Орден сможет добиться своей основной цели, ставшей повесткой сегодняшнего собрания, в ней теплилась до самого конца.       Она почти не слышит того, о чём разговаривают присутствующие. Что она не может скрыть, так это красных от злости или смятения щёк.       Малфой изредка бросает в её сторону продолжительные взгляды, и ей кажется, для неё они просто убийственны.       После собрания ей предстоит тяжёлый разговор с Гермионой, и, видит бог, ей хочется отсрочить этот момент настолько, что она готова прямо сейчас начать упрашивать руководство о своём срочном переводе хоть на край земли, лишь бы подальше отсюда.       Перед тем, как встать со своего места, Драко упорно смотрит на Джинни, заставляя её внутренности сжиматься от напряжения.       Единственное, в чём она уверена и не сомневается ни на толику, — Гермиона не должна была знать о его визите, или хотя бы не должна была с ним сталкиваться, а произошедшее оказалось отвратительным совпадением, способным разрушить сразу несколько судеб.       Если бы было можно, она, даже не задумываясь, стёрла бы из головы Гермионы воспоминание об их встрече.       Когда Малфой и его люди встают со своих мест, она наконец чувствует малую дозу облегчения.       Для Ордена произошедшее не значило ничего хорошего, но вот для самой Джинни это было сродни горы, упавшей с плеч. Она могла поклясться, что её кожа уже начала плавиться под пристальным взглядом ледяных глаз.       Мортон раздражённо вздыхает, раздувая свои ноздри, а она, наконец опомнившись, резко подрывается со своего места и бежит в сторону двери, чтобы буквально выбежать из кабинета.       Она следит за тем, как вражеские солдаты отдаляются в по коридору, а после замирает на месте, когда, не пойми откуда взявшаяся Гермиона ударяется всем телом в Малфоя, словно пытаясь сбить его с ног.       Проходит всего не больше пары секунд.       Джинни резко дёргается в их сторону и переходит на бег, но ни Гермиона, ни Драко не роняют ни слова. В последний раз обернувшись в сторону Уизли, Малфой, как ни в чём ни бывало, уходит прочь по коридору вместе со своими людьми.       — Я обязательно расскажу тебе обо всём позже, — шёпотом заверяет Джинни, когда яростный взгляд Гермионы встречается с её.       — Не стоит, — грубо отрезает Грейнджер. — Мне это больше неинтересно.