Военный трофей Драко Малфоя

      В то, что произошло вчерашним утром, до сих пор верится с трудом. Наверное, всё дело в том, что Гермиона отвыкла, поэтому всю ночь не могла уснуть, прокручивая в голове весь предыдущий день.       Изначально ей было велено ждать за дверью, что она и делала. Больше часа она медленно вышагивала по коридору из стороны в сторону, пока ей не было велено войти.       Аластора Грюма не было, но вместо него присутствовал некий Маркус Лайс, с особым радушием обращавшийся к ней. Он объявил всем, что, хотя в связи с последними событиями Гермиона Грейнджер и была временно отстранена от своих обязанностей, теперь, когда Ордену удалось урегулировать ситуацию, она возвращается на свою прежнюю должность. Теперь ей также разрешено присутствовать на собраниях Ордена и выражать свои мысли по поводу некоторых вопросов. Как было сказано, её голос по-прежнему имеет силу.       Похоже на сон.       Первой, как ни странно, Гермиону поздравила Лаванда Браун, за что она была ей искренне благодарна, ведь остальные замерли, словно разучившись говорить. После подошёл Гарри — он обнял её, затем Рон, а уже после него и остальные. Но в этот момент взгляд Грейнджер был прикован к Джинни Уизли, которая своим видом не выразила ни единой эмоции, оставшись сидеть и смотреть на сцепленные на столе ладони. Она не подошла к ней и после собрания, куда-то срочно отправившись.       Браун же, наоборот, вела себя настолько дружелюбно, будто они с Гермионой всю жизнь были близкими подругами. Всё это казалось таким странным. Или же, возможно, она снова преувеличивает, в очередной раз накручивая себя?       Мысли обо всём этом навязчиво преследуют её, давят каждую секунду. Конечно, она не настолько глупа, чтобы поверить в то, что Орден действительно доверяет ей. Нет. Это не так, и она это осознаёт. Объявление амнистии — скорее шаг, сделанный ей навстречу. Ей решили дать шанс. Некое подобие милостивого прощения.       Тяжёлые папки с документами с шумом опускаются на стол. Лаванда широко улыбается, глядя на девушку.       — Здесь собраны личные дела некоторых наших солдат, — поясняет она, склоняясь к Грейнджер. — Тебе поручено рассмотреть их и на отдельном листе бумаги кратко изложить их содержание.       Вот как?       — Значит, теперь я переведена в канцелярию Ордена? — спрашивает она, без энтузиазма оглядывая гору бумаг.       — Нет, что ты, — хмыкает Браун, словно услышав что-то забавное. — Тебе нужно войти в курс дел постепенно, ведь прошло уже много времени, и так сразу ты можешь не сориентироваться, а люди из этих документов…       — Мертвы?       — Хуже, — её голос понижается. — Видишь, сколько дел у тебя на столе? Все они — люди Ордена: совершенно разного возраста, характера, внешности и прочего, но всех их объединяет одно… — улыбка широко растягивает её губы.       Гермиона хочет спросить прямо, что именно их объединяет, но решает воздержаться. Она точно знает, что Браун в любом случае скажет, в чём именно заключается то, что может их сплотить.       Как и предполагалось, долго ждать не приходится, однако лишь глухой, вдобавок к своему недугу лишённый ещё и зрения, не заметил бы разочарования, проскользнувшего в голубых глазах девушки из-за того, что вопрос так и не был озвучен.       — Все они предали Орден, — теперь уже она звучит серьёзно. — Все до единого. Твоя же задача — ознакомиться со всеми делами и кратко изложить о каждом предателе из всей этой кучи документов. Потом передашь свои записи мне, а я уже предоставлю их в архив высшего руководства.       Забавно. Вот оно — то самое прощение, милостиво дарованное Орденом. Неимоверное великодушие.       Она стоит неподвижно. Внутри всё сжимается, незримый груз медленно переворачивается, тяжело скатывается с основания горла к желудку.       К чёрту. Никакая работа от неё не требуется. Простая насмешка, попытка унизить. Растоптать гордость, её саму.       Мысль о том, что ей никто не верит, не нова. Косые взгляды, которые она ловит на себе ежедневно, перешёптывания, иногда доносящиеся до её слуха, паузы в разговорах, едва она заходит в комнату, ограничения в общении, попытки игнорировать её существование — всё это кричит громче любых слов.       Но ведь Орден не такой! — мысль, от которой хочется смеяться. Какая же всё-таки глупость. Она может пытаться быть слепой, пытаться не слышать, отказываться принимать, но отрицать это бессмысленно. Он уже давно перестал быть тем самым Орденом, которым она привыкла его считать, а может, никогда им и не был.       Малфой прав. К её сожалению — слишком часто.       «Но мы уже на одном уровне, проблема лишь в том, что ты поймёшь это слишком поздно».       Так вот что значили слова Паркинсон. В тот вечер речь шла далеко не о тех неприятных слухах, что ходили среди орденовцев. Пэнси приказывали спать с вражескими солдатами ради информации, но при этом все в Ордене относились к ней как к чёртову второсортному материалу. Примерно так же сегодня относятся и к самой Гермионе.       Не важно, что она говорит, чего хочет, что делала или, наоборот, не делала — в конечном итоге она станет тем, кого будут избегать; тем, с кем общение будет равносильно контакту с низшим существом, и караться это будет строже любого проступка.       Какая ещё может быть надежда на справедливость, когда руководство готово подкладывать своих людей под вражеских генералов и при этом даже не пытается остановить мерзкие слухи, распространяющиеся об одной из них среди членов Ордена?       А сама Грейнджер? Она никогда не хотела, не пыталась и даже не задумывалась о чувствах самой Пэнси. Все привыкли считать её распутной девицей. Никого никогда не интересовали детали происходящего, всем было наплевать на то, что и она может испытывать чувства. Тяжело даже попытаться понять другого человека, пока жизнь не сыграет злую шутку, заставляя тебя самого надеть его шкуру. Как чужая рана обретает глубину лишь тогда, когда жизнь заставляет тебя самого истекать той же кровью, так и глубину чужой пропасти способен понять лишь тот, кто сам срывается в её темноту.       Да, со стороны чужая ноша кажется лишь тенью, но только до тех пор, пока она неподъёмным грузом не ложится на плечи осуждавшего. И только тогда приходит осознание.       Гермиона старается оставаться беспристрастной, держать лицо хотя бы перед Браун, а та, в свою очередь, откровенно упивается тем, какой эффект переданная информация оказывает на неё. Вслух она этого, конечно, не говорит, но продолжает широко улыбаться. Сейчас она напоминает Долорес Амбридж с её вечной манерой широко улыбаться, вынося вердикты своим ученикам.       Уголок губ Гермионы медленно ползет вверх. Она заставляет себя улыбнуться. Ей не хочется выдавать никаких других эмоций перед Лавандой. Только не перед ней.

***

      Когда Грейнджер уже намеревается вернуться в свою комнату, в гостиной её окликивает входящая Мишель Бейкер. Сегодня её огненно-рыжие волосы аккуратно уложены при помощи магии. Без огромного начёса на голове она хотя бы внешне стала похожа на нормального человека.       — Мисс Грейнджер, — её голос звучит слащаво. — Куда же вы так торопитесь? Я прибыла сюда для того, чтобы лично поздравить вас с вашим возвращением к своим обязанностям. Надеюсь, в будущем вы не будете давать для Ордена поводы для сомнений в вашей преданности.       В этом читается почти откровенное настаивание на том, чтобы если в будущем произойдёт так, что выбор встанет между тем, чтобы погибнуть или попасть в плен, предпочтение должно быть отдано первому варианту.       Больно ли ей слушать всё это? Неверное, уже нет. Разочарование ощущается необратимой холодной химической реакцией где-то внутри. Её не остановить. Процесс запущен, а подобные намёки лишь заставляют его протекать быстрее.       Желание говорить исчезло, сменившись тошнотворным чувством собственной ничтожности. К чему все эти нелепые слова оправданий, если в конечном итоге они ничего не решают? Единственное, что остаётся, — смириться и пытаться делать вид, будто ничего не происходит.       Она замечала, что иногда Гарри или Рон обращали внимание на странное отношение к ней со стороны остальных. Они защищали её или, по крайней мере, пытались, но все эти попытки на самом деле ничего не меняли, разве что позволяли ей чувствовать себя нужной. Это стоило многого. Некоторые члены Ордена смотрели на них снисходительно, как на наивных щенков, не понимающих коварства мира, а в особенности — двуличия той, кого они считают подругой.       Открыто её не обвинял никто, а при Поттере все и вовсе пытались делать вид, будто всё в порядке. Одной из тех, кто поступал так, была и сама Гермиона.       Стыдно ли ей за подобное отношение к себе? Да. Понимала ли она, что это ничего не изменит? Да. Хотела ли она грузить этим Поттера и Уизли? Нет. В этом не было смысла.       Ночью, лёжа в своей комнате, она не спала. Она смотрела в потолок, и мысли начинали свой бесконечный хоровод. В голове прокручивалось каждое слово, каждый жест. Она искала проблему в себе, зарывалась слишком глубоко, отворяя некогда закрытые двери подсознания.       Это стало навязчивой идеей — попытки понять, где она совершила ошибку, когда начала поступать так, как не должна была, в какой момент оступилась.       Иногда казалось, что всё это сводит её с ума. Она лежала без сна, слушая, как скребутся мыши в стенах старого дома, и мысленно вела диалог с самой собой, пытаясь доказать собственную невиновность воображаемому суду.       Всё это казалось бессмысленным. Хотелось замолчать навсегда, перестать слышать, видеть, чувствовать. Хотелось просто оказаться дома — в тишине и спокойствии.       Но всё, что ей оставалось, — держать на лице маску, пытаясь казаться сильнее.       — Вы знали мисс Паркинсон? — голос звучит бесстрастно, взгляд исследует лицо Мишель.       Почему Бейкер выглядит так, словно пытается выиграть конкурс на самый презрительный взгляд? Среди Ордена началась тенденция — попытаться сильнее отыграться на Грейнджер? Свести её с ума? Уничтожить морально? Разве же кто-то может заслужить подобное? И в какой момент она превратилась в бесправную изгнанницу, полностью растеряв расположение Ордена?       — Мы работали с ней, жаль, что бедняжка так скоропостижно скончалась, ведь она была ценным экземпляром для нашего Ордена.       Голова Гермионы склоняется набок, губы растягивает улыбка разочарования, и, очевидно, подобное не по вкусу рыжей ведьме, теперь уже смотрящей на неё с презрением.       — Потому что за информацию для Ордена она ложилась под наших врагов? — спрашивает она. — Это называется «быть ценным экземпляром для нашего Ордена»?       То, как лицо Бейкер бледнеет, видно невооружённым глазом. Её глаза распахиваются, дыхание становится тяжелее.       Она попала в самую точку. Как же это мерзко.       — Не знаю, кто вам это сказал, но уж точно не вам следует осуждать методы ведения войны, мисс Грейнджер, — грубо отвечает она, но её волнение почти осязаемо. — Вы не в том положении, чтобы лезть туда, куда вам не следует.       — И вам совсем не было её жаль, — констатирует она, шагнув ближе. — Ей не было и двадцати.       Она становится напротив. Губы женщины подрагивают.       — Она же вам в дочери годится, и вы ни разу не заступились за неё? — не унимается Гермиона. — Сделали из неё дешёвую подстилку и стёрли память о ней, чтобы никто не узнал, чем промышляет святой Орден…       — И вы удивляетесь недоверию по отношению к вам? — усмехается женщина. — Ваши речи вынуждают нас…       Но в ответ на это Гермиона лишь громко смеётся. Теперь её решили сделать виновной во всём этом. Славно.       Она хочет ответить, хочет возразить, но её внимание резко переключается на шум из дальнего угла комнаты.       С громким хлопающим звуком, похожим на разрыв бумажного пакета, наполненного воздухом, в центре гостиной начинают материализовываться люди в форме солдат Ордена Феникса. Чёрные кители, красные мантии.       Мишель срывается со своего места.       Взгляд Гермионы падает на пол. Сердце на секунду замирает, а голоса сливаются воедино, заглушая друг друга.       На грязном полу, прямо у ног появившихся, неестественно вытянувшись, лежит Энтони Голдстейн. Его мантия пропитана кровью в районе живота. Лицо белое, как пергамент, черты заострены. Глаза закрыты. Он не двигается.       Пальцы немеют, дыхание перехватывает. Она медленно подходит к нему вплотную, игнорируя носящихся из стороны в сторону людей. Она не может разобрать, о чём они говорят. Голдстейн выглядит чертовски плохо.       До неё доносится что-то про лечебное крыло, но дальше слова теряются. Удары сердца отдаются в висках, туманят зрение. Или это повышенное давление?       —… обменяли у Элиота, — доносится обрывок речи отчёта солдата перед Бейкер. — Отдали за него одного Пожирателя…       Обмен. Снова. В голове вспыхивает лишь мысль о Малфое. Уж он своего не упустит.       В гостиной становится слишком много людей. Грейнджер склоняется к Голсдтейну, протягивает в его сторону ладонь, и внезапно он распахивает веки, начиная громко кашлять, задыхаясь.       Она не шевелится. Он смотрит на неё глазами, полными ужаса, но всего секунду до того, как полностью теряет сознание.

***

      Гермиона неспешно поднимается по скрипучей лестнице. Заворачивая направо, она идёт по коридору, глубже погружаясь в свои мысли.       Все жители штаба сейчас заняты лишь одним — Энтони Голдстейном. Он до сих пор не пришёл в сознание, а когда она пришла в лечебное крыло, чтобы его проведать, была почти силой выставлена за дверь. Там были многие, включая и Лаванду, сидевшую на краю его постели. Гермиона видела её лишь мельком до того момента, пока Бейкер, как гром среди ясного неба, не появилась перед ней, преграждая путь внутрь. Она объяснила это тем, что Голдстейну нужен отдых и что сегодня у него уже и без того было много посетителей.       Всё. Больше ничего. Никто ни о чём не говорил, ничего не объявлялось.       Пройдя дальше, она преодолевает несколько шагов, отделяющих её от спальни, и останавливается перед дверью. Пальцы неуверенно касаются холодной дверной ручки.       Что будет теперь, когда он выздоровеет? Он снова переедет в эту комнату, вынуждая её вновь переселиться в гостиную? В одной комнате они жить не будут. Даже несмотря на его недавние клятвы исправиться, она всё решила для себя. Так будет лучше для них обоих.       Она толкает дверь комнаты, намереваясь встретиться с темнотой ночи, но, едва переступив порог, застывает. Ноги словно врастают в пол.       В лунном свете окна, заложив руки за спину, виднеется высокая фигура. Чёрная мантия стекает с плеч незваного гостя, поглощая свет. Форма одежды не принадлежит солдату Ордена Феникса. Тёмная магия сочится даже из ткани. Вражеский солдат в её комнате.       Он стоит совершенно неподвижно и смотрит вниз, во двор, освещённый призрачным сиянием.       Сердце Гермионы проваливается в ледяную пропасть. Воздух застревает в горле, не желая ни входить, ни выходить. Страх и непонимание сковывают мышцы. В тусклом свете она отчётливо видит свою волшебную палочку, лежащую на столе в футе от локтя незваного гостя.       Мысли мечутся с бешеной скоростью. Палочка недоступна. Кричать сейчас бесполезно: комната находится в дальней, менее людной части штаба, к тому же большая часть его жителей сейчас в больничном крыле. Бежать тоже не лучший вариант — он услышит её, догонит, убьёт на лестнице или прямо сейчас бросит в её сторону заклятие.       Под руку попадается лишь пустой стакан, стоящий на тумбе у самой двери.       Пожиратель медленно оборачивается. Её взгляд приковывается к серебряной маске на его лице.       Знакомый аромат парфюма сковывает мышцы, лишает возможности произнести догадку.       — Грейнджер, — тон с нотками колкости, к которому она успела привыкнуть, оказывает почти успокоительный эффект, — никакой фантазии.       — Малфой… — голоса почти не слышно, она шевелит одними губами.       Он проводит рукой по лицу, и серебряная маска, словно превратившись в сгусток тьмы, сползает с него, обретая материальность уже в его ладони.       В лунном свете Малфой выглядит особенно опасным. Нет, не зловещим — по крайней мере, не теперь и не для неё. Холодный свет придаёт его и без того бледной коже почти мертвенный оттенок. Ледяные серые глаза смотрят на неё пристально, радужки переливаются в свете луны.       Это захват штаба? Он не может находиться здесь. Генералу вражеской армии известно место дислокации противника. Это конец. Или она спит? Скорее всего, да. Наяву такое невозможно.       Откуда он знает об этом месте? Сюда он мог попасть лишь в том случае, если кто-то из жителей штаба самолично привёл его. Иначе — никак. Остаётся лишь вопрос: кто? И главное — с какой целью?       — Как…       Теперь он знает месторасположение штаба и в любой момент может уничтожить всех. Если захочет, с лёгкостью сможет снова забрать её, снова объявить своим военным трофеем, заточить в своём доме.       Вопрос в том, захочет ли.       Он не отвечает на заданный вопрос. Взмах палочки накладывает на дверь запирающее заклинание. Свеча, стоящая на столе, вспыхивает огнём, тускло освещая пространство. Этого хватает, чтобы, приблизившись, Драко мог разглядеть карие глаза девушки.       Она не движется. Вспоминает прошлую встречу. Вспоминает прошлые поцелуи, полустоны, тяжёлое дыхание, шёпот, биение сердца, касания. Вспоминает его губы на своём теле, его руки, по-собственнически исследующие её. Если бы не Волдеморт… скорее всего, после она бы проклинала себя. Корила бы за всё. Но даже если бы ей выпал шанс пережить это заново, она вряд ли нашла бы в себе силы оттолкнуть его.       Он преодолевает расстояние до неё, в несколько шагов пересекая полкомнаты. Она краснеет и пытается заставить себя не вспоминать произошедшее. Просто не думать. Попытаться прислушаться к словам Джинни. Забыть.       — Кто и для чего тебя впустил сюда? — её голос дрожит.       Он снова не реагирует на заданный вопрос. Кончики его пальцев скользят к её скуле, невесомо касаясь кожи. Он не вызывает в ней страха. То, что она чувствует, когда знает, что он рядом, — спокойствие, словно они знакомы всю прожитую жизнь, с самых первых её секунд.       Всё остальное кажется таким незначительным.       — Я благодарна тебе за то, что ты выполнил мою просьбу, — она сглатывает, когда палец очерчивает линию челюсти. Даже простое касание вызывает в теле дрожь. — Ты не представляешь, насколько…       Его взгляд холодный. Отстранённый. Лишённый энтузиазма. Палец обводит нижнюю губу. Она сглатывает, вспоминая его вкус, ощущения от его касаний.       — За такое благодарить точно не стоит.

***

      В этот час коридоры Хогвартса обычно пустовали, ведь большинство учеников либо обедали в Большом зале, либо грелись в гостиных своих факультетов.       Драко же нашёл себе занятие поважнее: он прислонился плечом к холодному камню стены у окна, делая вид, что его невероятно занимал вид на заснеженные вершины далёких гор. И пока он стоял так, он точно знал, что Пэнси, Тео и Блейз именно в эту секунду заняли свои места у камина в подземелье.       Откровенно говоря, просто стоять было бы до жути скучно, поэтому его взгляд время от времени мимолётно скользил к противоположному концу коридора. Но, если уж быть до конца честным, именно ради этого он здесь и стоял.       Он ждал, ведь умел это делать. Терпение было одной из тех добродетелей, которым отец сумел его обучить. Будь то времена детства, когда до шести лет ему было запрещено подходить к метле для полётов, или более осознанный возраст, когда отец пытался отучить его таскать из кухни сладости до обеда.       Правда, сейчас ожидание было сродни пытке.       Наконец вдалеке показались две фигуры.       Пальцы, сжимавшие подоконник, чуть заметно побелели.       Малфой знал, что Грейнджер будет проходить здесь — её он и ждал. Но он совсем не желал увидеть рядом с ней идиота из Когтеврана.       Салазар, почему он вечно возле неё наворачивал круги? Разве ему не интереснее, как и большинству когтевранцев, обитать в библиотеке?       Хотя нет. Вариант с библиотекой был не лучше, ведь всё своё свободное время там проводила Грейнджер, а значит, если Голдстейн и окажется там, то непременно будет подсаживаться к ней.       Но он не мог не признать, что появление Гермионы заметно притупило ту неприязнь к Энтони, что бушевала внутри Драко.       Она шла рядом с зубрилой из Когтеврана. Они о чём-то увлечённо разговаривали. Грейнджер оживлённо жестикулировала, и её непослушные волосы подпрыгивали в такт шагам. Голдстейн слушал с таким глупым внимательным лицом, что у Драко сводило скулы.       Вот же придурок!       Он почувствовал, как его губы сами собой сжались в тонкую, едва заметную линию. Не то чтобы Малфоя могло напрягать присутствие этого идиота… но… Снейп сказал бы, что это неподобающе. Да. Дело только в том, что сказал бы профессор.       Он нахмурился, наблюдая, как они приближаются. Её тихий смех долетел до него сквозь гулкое эхо коридора. Голдстейн что-то сказал, и она улыбнулась. Улыбнулась ему.       Вот чёрт…       Малфой заставил своё лицо принять скучающее, надменное выражение, отточенное до совершенства.       Они поравнялись с тем местом, где коридор раздваивался. Только заметив его присутствие, Энтони мельком взглянул в сторону Малфоя, а Драко поймал этот настороженный взгляд и ответил лёгким, презрительным прищуром.       — Грейнджер, — легко протянул Малфой, привлекая её внимание.       Она не сразу заметила его. Было видно, насколько она растерялась: лицо побледнело, губы дрогнули.       Когда девушка поравнялась с ним, Драко оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд, выходя из тени на свет и перегораживая путь. Теперь он стоял прямо перед ней, возвышаясь над ней не менее чем на голову.       Презрительный взгляд скользнул к Энтони, шагнувшему вперёд, словно пытавшемуся защитить её от Малфоя. Вот уж и вправду тот, у кого атрофировался мозг, — мысленно усмехнулся Драко и посмотрел на него с отвращением.       Его и вправду начало тошнить от вида настолько жалкой картины, развернувшейся перед ним.       — Малфой, — наконец произнесла Гермиона, перехватывая свои учебники.       Сначала он обратил внимание, что ей было неловко, но сейчас он мог поклясться в том, что она боялась. Неужели боялась его?       Разве это вообще возможно? Он был уверен, что она никогда его не боялась, и уж тем более у неё не было, нет и не будет повода для обратного. Она злилась на него? Да. Стеснялась? Да. Стыдилась? Конечно. Испытывала к нему раздражение? Почти всегда. Но чтобы она хоть когда-нибудь могла его бояться — абсурд. Порой ему казалось, что она вообще не умела по-настоящему испытывать подобное. Тем более бояться его. Будто он мог причинить ей больший вред, нежели бросить пару неприятностей в её адрес.       — Что тебе надо от Гермионы?       Неужели у кого-то прорезался голос? Жалкое зрелище.       — Всё в порядке, Энтони, — неловко заверила она, отшагивая в сторону. — Нам нужно поговорить.       — Уверена?       — У тебя проблемы со слухом или ты плохо понимаешь намёки? — съязвил Драко. — Дай нам побыть одним.       Энтони посмотрел в сторону Гермионы, стоящей с широко распахнутыми глазами. Кажется, она была предельно возмущена.       — Я провожу её до башни, Гермиона обещала мне помочь разобраться с зельеварением, — настаивал Голдстейн, глядя себе под ноги. — Не думаю, что она захочет идти с тобой. Тем более если ты задержишь её, то дежурство…       — А я думаю, Гермиона уже взрослая девочка, чтобы самой решать, с кем идти и насколько задерживаться, особенно если её может ждать что-то поинтереснее твоих учебников.       — Малфой! — выдавила она, покраснев, и было непонятно — от злости или от смущения.       — Пусть он уйдёт, — без стеснения сказал Драко. — Или, если ему так хочется, пусть смотрит и подслушивает. Мне скрывать нечего, — он чуть склонился, очевидно дразня Голдстейна. — А вот тебе, Грейнджер, стоит остаться, и, полагаю, ты не захочешь, чтобы он присутствовал.       — Прекрати, — со злостью прошипел Энтони. — С тобой наедине она не останется. Неизвестно, что ты…       Драко наконец соизволил повернуть голову в его сторону. Хищная улыбка растянула его губы.       — Тебе так интересно, что мы будем делать, когда ты уйдёшь? Потому что если хочешь подглядывать, скажи сразу. Я не против, но Гермиона…       — Хватит! — её голос дрогнул. — Если ты хочешь поговорить о зельях, скажи прямо, без двусмысленных намёков.       Было видно, что теперь Малфой сосредоточен на ней, полностью игнорируя присутствие третьего лишнего.       — Я просто хочу поговорить, — Драко снова посмотрел на Энтони с насмешливым превосходством, — но не хочу, чтобы из-за его присутствия тебе стало неловко.       — Энтони, — она вздохнула. — Мы будем говорить о совместной работе над зельем, — неловко продолжила она, не решаясь прямо попросить его оставить их. — Не мог бы ты…       — Иди, Энтони, — почти ласково посоветовал Драко. — Поверь, тебе здесь не место. Мы будем очень заняты разговорами о зельях.       Брови Голдстейна нахмурились, но, очевидно, он не горел желанием спорить с Гермионой. Как предположил Драко, скорее всего, чтобы в очередной раз незаметно подтвердить её слова о том, насколько же «Энтони хороший». Он что-то быстро сказал Грейнджер на прощание и, с неприязнью взглянув на Драко, свернул в левое крыло.       — Мерлин! Малфой, какой же ты противный! — возмутилась она, едва шум шагов стих. — Зачем ты наговорил всё это? Энтони и без того тебя не переносит.       — Полагаю, ты можешь подозревать, что это взаимно, — невозмутимо констатировал он. — Ты снова меня избегаешь.       Сейчас она выглядела уверенной. Возможно, лишь пыталась казаться такой, но, видит Салазар, отыгрывать у неё получалось очень хорошо.       Шагнув к ней, Драко перехватил из её рук книжную стопку, но девушка мёртвой хваткой вцепилась в свои книжные сокровища, будто он решил их отобрать.       Когда он непонимающе взглянул на неё, она выдала лишь короткое: «Я сама», не собираясь позволять ему взять книги, но ей пришлось сдаться, когда он настойчиво, почти силой, забрал их.       По количеству книг и их тяжести могло показаться, что Грейнджер решила перетащить к себе добрую половину школьной библиотеки.       Она безуспешно попыталась заставить себя не улыбаться, но это получилось скверно, а её улыбка заметно подняла его настроение.       — Нет-нет, мне совсем не тяжело! — начала возражать она, когда Малфой стянул с её плеча сумку, чтобы надеть её на себя.       Он мог поклясться, что эта на вид неприметная сумочка весила как треть самой девушки. И откуда в хрупкой Гермионе было столько сил, чтобы таскать на себе подобные тяжести?       — Это было необязательно, — она смутилась. — Вообще Энтони тоже предложил, но я отказалась от помощи.       — А он и рад был не настаивать, — подметил Драко с улыбкой.       Она закатила глаза.       — Хватит уже говорить о нём гадости.       Он взглянул на неё и улыбнулся, соглашаясь с тем, что чёртов Голдстейн — не самая приятная тема для обсуждения.       — Я всё время думаю о вчерашнем вечере, — сказал он, и она негромко прочистила горло, глядя себе под ноги. — И, как я уже отметил, ты снова пытаешься меня не замечать.       Она остановилась напротив него.       — Помнишь вчерашний шум? — прозвучало тихо. — Как оказалось, это была Джинни. Она всё видела, и я боюсь, что она может проговориться Гарри или Рону, поэтому нам нужно быть осторожнее.       — Вот и славно, — внезапно отозвался он, выглядывая из-за книг. — Ты же не с троллем целовалась, или, по-твоему, целовать меня и его — одно и то же? Конечно, иногда я не высыпаюсь, но чтобы настолько…       Она громко рассмеялась и шагнула дальше по коридору.       — Тебе очень идёт, когда ты смеёшься, — сказал Драко, заворачивая в сторону башни.       — Если ты думаешь, что сможешь при помощи комплиментов задобрить меня или усыпить мою бдительность — не выйдет, зря стараешься.       — О чём ты?       — Моя обувь для квиддича, Малфой, — её голос звучал строго. — Ты должен мне пару ботинок, и не думай, что я забыла об этом.       — Да хоть десять, — заявил он. — Хочешь, прямо сегодня?       — Нет. Ты не понял: мне не нужны любые ботинки из спортивного магазина. Ты должен мне в точности такие же, какие испортил.       — Они были чем-то особенными?       — Да, — ответила она. — На липучках. Терпеть не могу обувь на шнурках. Ты испортил мою, значит, должен купить новые. И учти: я никогда ни о чём не забываю.       — Учту, — улыбка растянула уголки его губ. — Гермиона Грейнджер никогда ни о чём не забывает.       — Все они так говорят! — послышался голос молодой девушки с портрета. — Дорогая моя, сегодня он пообещал вам весь мир и туфельки, а завтра женится на мадемуазель.       Малфой скептически взглянул на портрет, а Гермиона остановилась у картины.       — Грейнджер, идём, — отозвался он, — она полоумная.       — Малфой, замолчи! — шикнула она. — Продолжайте.       — Малфой? — переспросила девушка. — Постойте… не из тех ли Малфоев, что владеют поместьями в Уилтшире? Мой отец вёл тяжбу с сэром Николасом Малфоем в 1692 году! Ваш предок пытался отсудить нашу конюшню, потому что его лошадь, видите ли, споткнулась о нашу плетень!       Драко нахмурился, не понимая, всерьёз ли говорит девушка, на что она лишь усмехнулась, продолжая его рассматривать.       — Вы на него похожи. Та же порода. Та же наглая, высокомерная улыбка. Только он был в парике, в дублете и с огромным воротником, а вы… — она задумчиво хмыкнула, осматривая его с ног до головы, — его современная версия.       Грейнджер хихикнула.       — Осторожнее с этим молодым человеком, милочка. Малфои всегда добиваются своего. Мой вам совет: либо берите с него расписку кровью на всё, что он обещает, либо сразу тащите в церковь. Иначе и честь, и конюшню потеряете.       Переведя взгляд на Драко, Гермиона в голос рассмеялась. Задумчивое непонимание, отражавшее его лицо, было поистине уморительным.       — Как я понимаю, картины Хогвартса всегда были настолько любопытными, чтобы влезать в чужие разговоры?       — О, я смотрю, вы джентльмен! — донеслось со стороны другой картины.       На ней была изображена женщина преклонного возраста. Она была одета в пышное платье, её волосы были зачёсаны, а сама она сидела на зелёной траве посреди цветов.       — Носите за дамой её книги. Похвально! В моё время мужчины считали, что таскать тома по ботанике — удел лакеев или мужей-подкаблучников. Но вы, сударь, явно из хорошо воспитанных.       Грейнджер была готова в голос рассмеяться. Назвать избалованного аристократа Малфоя хорошо воспитанным? Она явно совсем его не знала. Девушка двинулась в сторону женщины, и Малфой нехотя поплёлся за ней.       — А вы, мадемуазель, должно быть, ужасно умны и, несомненно, небезразличны молодому человеку, раз он так старается.       Стоя за стопкой книг, Малфой не успел уловить реакцию девушки на это заявление.       — Вас зовут миссис Палмер, верно? — спросила Гермиона. — Я читала о вас пару лет назад, но при мне вы ещё ни разу ни с кем не говорили.       — Элизабет редко бывает в настроении говорить с кем-то, — тут же отозвался мужчина с другого портрета. — Дорогая, я всё смотрю на вас и думаю: где же те двое верзил, что вечно за вами хвостом бегают? Один лохматый и вечно с набитым ртом, второй в очках и с постоянно удивлённым лицом? Неужели вы променяли эту весёлую компанию на этого… — он кивнул в сторону Драко.       — Мерзкий сквиб, — прошептал Малфой себе под нос, уловив в его тоне небрежность.       — …бледного аристократа с фамильным снобизмом? — столь же небрежно договорил мужчина. — Что ж, дело ваше, но скучно с ним, наверное, ужасно. Он же, вероятно, и анекдота ни одного не знает, кроме как про грязнокровок и сквибов?       — Он хороший, — заверила Гермиона.       Недовольство на лице Драко почти мгновенно растаяло, когда она, подойдя к нему, улыбнулась и почти невесомо коснулась его руки.       — Ой, маменька! Вы видели? Видели? Они сейчас соприкоснулись! Это же почти как поцелуй! В наше время после такого нужно было либо срочно венчаться на следующий день, либо мужчину вызывали на дуэль три брата и отец девушки! Держитесь, сударь…       По мере их отдаления, голоса картин постепенно начали затихать, а Драко, уже почти забыл об услышанном. Он смотрел только на Гермиону, почти с восторгом рассказывавшую что-то, уже переключившись к обсуждению жизни эльфов. Он не мог вдумываться в то, что она говорила, ведь ему казалось, что происходящее — это приятный сон, который растворится с первыми лучами утреннего солнца.       Ему бы этого не хотелось.       В противном случае — с кем можно договориться о том, чтобы сон не заканчивался? Если подобную возможность можно купить, он бы, не жалея, переписал своё наследство на того, кому под силу подобное.       — Что ты сказала? — переспросил он, когда Грейнджер взглянула на него, ожидая ответа.       — Я сказала, что сегодняшний вечер у профессора Слизнорта обещает быть скучным. По крайней мере, Блейз говорил об этом с той когтевранкой.       — На подобные мероприятия меня не приглашали, — усмехнулся он. — Поэтому нет, я не знаю, что ответить на этот счёт.       — А ты бы хотел? — её голос понизился.       — Разве что чтобы потешить своё самомнение. В остальном же — нет, не думаю, что мне будет интересно.       Они остановились у высокой двери. Поправив волосы, Гермиона взглянула за угол, и Малфой сразу понял, что сделала она это для того, чтобы убедиться, что поблизости нет никого, кто мог бы увидеть её в компании слизеринца.       — Я до конца не знаю, что между нами и как на это могут отреагировать Гарри и Рон, — начала она неуверенно. — Я прошу тебя: давай пока никто ни о чём не будет знать.       — Ты вообще не собираешься их посвящать в это?       Она пожала плечами, но, по крайней мере, он знал, что она была откровенна.       — У тебя родители, у меня друзья, — продолжила она. — В любом случае никто из них не готов, и страшно даже предположить их реакцию в будущем. Представь, что сказал бы твой отец, если бы ты сообщил ему, что я тебе нравлюсь?       — Мне кажется, ты мне не просто нравишься.       Её взгляд приковался к чёрным туфлям. Она обдумывала услышанное и, чёрт возьми, думала она очень громко. В том, что она сомневалась в нём и в произошедшем, он был уверен.       Оставив стопку книг парить в воздухе, он шагнул к Грейнджер. Его ладони обхватили её лицо, приподнимая его. Когда его лицо приблизилось вплотную, уголки губ девушки поднялись в хищной полуулыбке.       — Забыл? — она улыбнулась шире и попыталась повторить тон девушки с портрета. — Сначала расписка кровью или церковь.

***

      Ноги сами стремительно несли своего владельца вперёд. Это уже стало выработанной привычкой. Он смог бы дойти даже с закрытыми глазами. Сейчас же мысли Драко были безнадёжно далеко от каменных ступеней Хогвартса.       Он знал этот путь наизусть: подъём из подземелий Слизерина, мимо Большого зала, где ещё витал запах ужина и слышались редкие голоса учеников, расположившихся на длинных деревянных лавках, затем долгий, нудный марш-бросок на восьмой этаж. Он считал ступени механически, но числа разбегались, растворяясь в мыслях.       Двенадцатая ступень. Тринадцатая.       Почему никто и никогда не говорил ему о том, что однажды может случиться так, что все его мысли будут заняты одной девушкой?       На седьмом этаже шаги замедлились. Теперь, проходя привычный путь, Малфой шёл, оглядываясь по сторонам, без интереса рассматривая каменные стены.       Его сводило с ума, когда она краснела — в те моменты, когда злилась на него или, наоборот, смущалась. Ему нравилась её улыбка, глаза, ямочки, образующиеся на щеках, когда он мог заставить её искренне улыбнуться. Неосознанно он уже научился именно по ним определять, была ли её улыбка искренней или натянутой.       Её волосы. Ему они нравились чертовски. То, как они непослушно завивались, шампунь, которым они пахли. А ещё… этот вечный запах карамели.       Он мог поклясться всеми существующими богами, что рядом с Грейнджер краски мира становились ярче.       Когда всё это началось? Слишком неожиданно. Он осознал это внезапно, почти случайно.       Вчера Блейз говорил, что когда-нибудь на него снизойдёт просветление и он наконец поймёт, чего именно хочет, но сам Драко был уверен, что оно уже снизошло. Именно в тот момент, когда он осознал, что хочет её. Не в обычном понимании. Хочет быть ближе, проводить с ней как можно больше времени, слушать её, смотреть на неё, вдыхать её запах, думать о ней как о самом необходимом в этом мире.       Он точно знал, что раньше она его раздражала, но понятия не имел, каким образом это переросло в то, что теперь он нуждался в её присутствии рядом.       Делая круги по восьмому этажу, Драко наконец подошёл к размышлениям о проблеме, которая на самом деле его тревожила.       Вот и знакомая стена. Пустая, серая — напротив дурацкого гобелена с Варнавой Вздрюченным. Трижды проходя вдоль коридора, он осознавал, что дверь в Выручай-комнату никак не желала появляться.       И как бы на это отреагировала сама Гермиона, узнай она когда-нибудь, чем он тут занимался? Как минимум разочаровалась бы в нём и больше никогда не захотела бы его видеть. А если предположить другой вариант… он не хотел об этом думать.       Задание от Тёмного Лорда уже было провалено. Пару дней назад тётушка Беллатриса недвусмысленно намекала на то, насколько Волдеморт недоволен происходящим. Странно, но теперь всё это уже не казалось Драко тем благословением свыше, каким казалось раньше.       Проведя ладонью по лицу, он измученно выдохнул, осознавая, что чёртова дверь так и не желает появляться.       Ему просто следует меньше думать о Гермионе и больше о полученном задании.       А что будет, если она узнает о тёмной метке на его предплечье?       Кровь отхлынула от лица, разливая по коже ледяной ужас.       Ему не стоит об этом думать. Просто попытаться не обращать внимания. Не зацикливаться. Не вспоминать.       Салазар… но ведь служение Тёмному Лорду и чувства к маглорождённой никогда не могли быть и не будут совместимыми. Чувства к Грейнджер противоречат служению Волдеморту, а выполнение его заданий полностью расходится с тем, чтобы целовать её, смотреть на неё, хотеть быть с ней.       Он должен просто перестать думать обо всём этом.       Неожиданно прямо перед ним в стене проявилась высокая дверь. Гладкая, полированная, без ручки. Долго раздумывать он не стал: толкнул её и вошёл.       Внутри, как и в прошлые разы, высились горы всевозможного хлама: сломанные стулья, старые зельеварческие котлы с отбитыми краями, пыльные картины, чучела каких-то животных. В центре этого кладбища ненужных вещей привычно возвышался Исчезательный шкаф. Запылившийся, он источал запах старого дерева. Приоткрытая скрипучая дверца открывала портал в темноту, из которой, как могло показаться, тянуло запахом самой смерти.       Драко сделал шаг к нему. В руке он сжимал волшебную палочку. Ему требовалось наложить очередное укрепляющее заклинание на петли, проверить зеркала и, в случае их непригодности, заменить. Но ноги словно приросли к каменному полу.       Он остановился в двух шагах от шкафа. Внутри метались сомнения, вгрызающиеся своими клыками в черепную коробку.       Драко… — шёпот Грейнджер заставил его обернуться в поисках самой девушки.       Ему потребовалось ещё не меньше минуты на то, чтобы осознать, что никакой Гермионы здесь не было, а голос лишь игра его разыгравшегося воображения.       Какого чёрта в этот момент он снова думал о ней? Почему она не была хотя бы полукровкой? Почему вела дружбу с Поттером? Почему училась на Гриффиндоре? Почему была слишком правильной? Не будь в совокупности всех этих фактов, она бы смогла понять его? Понять и принять? Приняли бы её все остальные?       Но если бы она не была маглорождённой, всё было бы иначе? — в сознание ударялись слова Блейза. Временами Малфоя выводила из себя его проницательность.       Я сравниваю маглорождённую Грейнджер с красивой фарфоровой куклой, с плодом, что для тебя оказался под запретом. Поэтому она тебя манит, ведь твой отец никогда не разрешит даже взглянуть в её сторону, но, получив желанное, ты утратишь к ней всякий интерес, и лучше, если это произойдёт в ближайшее время, и чем быстрее это случится, тем быстрее она тебе наскучит.       Салазар… Какого чёрта он вспоминал всё это? Бред. Чёртов Блейз.       Ногти впились во внутреннюю сторону ладони. Ни малейший дискомфорт не ощущался. Словно превратившись в статую, он не двигался, пялясь на стоящий шкаф. Мысли о Грейнджер не позволяли ему делать то, что он был должен. От этого нужно избавиться. Очевидно, что как бы он ни пытался избежать этого, выбор сделать придётся.       Мой тебе совет, Драко, если так хочется — трахни грязнокровку, но сделай так, чтобы об этом никто не узнал.       Представь реакцию своего отца, если он узнает о том, что ты целовался с маглорождённой, или у тебя есть какие-то перспективы на дальнейшее?       Рука, сжимающая магическое древко, дрогнула и медленно опустилась.       — К черту, — выдохнул он еле слышно.       Она обязательно возненавидит его после этого. Может, всё это правда? Какие у них были перспективы на будущее?       Смотря на шкаф, он не мог не думать обо всём этом.       Нет. Не сегодня. Быстро развернувшись, он стремительно направился к выходу из Выручай-комнаты.

***

      Холодный камень стен Хогвартса сочился влагой, когда Драко торопливо пересекал внутренний двор. Сырой воздух цеплялся за полы его мантии, но он не обращал внимания на промозглость.       Мысли были заняты совершенно другим. Нарцисса, по своему обыкновению, должна была отправить ему письмо. Самое обычное, очевидно, она напишет о том, как соскучилась по нему, расскажет о своём самочувствии и делах дома. Она писала не реже раза в неделю, и эти письма он действительно ждал.       Рука непроизвольно сжалась в кармане, где лежал пустой конверт от прошлого письма, всё ещё хранивший слабый запах её духов.       Совятня встретила его привычным уханьем и шелестом крыльев. Среди десятков почтовых сов он сразу увидел своего филина — огромного, свирепого вида, с большим хохолком.       Филин зашипел, щёлкнул клювом, нахохлился на насесте, но, заметив знакомую светловолосую фигуру, тихо ухнул и протянул лапу.       — Хорошая девочка, — пробормотал Драко, машинально погладив её по мягкой спине, прежде чем отвязать пергамент, перевязанный тёмно-зелёной лентой.       Печать с фамильным гербом была нетронута. Малфой сунул филину заранее припасённую порцию совиного угощения, купленного в Хогсмиде, и, даже не взглянув на других птиц, развернулся к выходу.       Обратный путь в подземелья Слизерина показался ему длиннее дороги сюда. Каменные ступени, ведущие вниз, он перепрыгивал через две. Вскоре он добрался до слизеринского общего зала, гудящего привычным вечерним шумом однокурсников, вернувшихся с занятий.       Малфой лишь скользнул по залу взглядом, не останавливаясь, и направился к винтовой лестнице, ведущей в его личную спальню.       — Драко, подожди! — окликнул его Забини, сидевший в кресле у камина, но Драко даже не обернулся.       Позже.       Поднявшись на свой этаж, он толкнул тяжёлую дубовую дверь, уже на ходу срывая ленту с письма, но внезапно замер на пороге.       На его диване, обитом тёмно-зелёным бархатом, сидела Астория Гринграсс.       Драко моргнул. На секунду ему показалось, что он ошибся дверью. Глупость. Здесь не было других отдельных комнат, кроме комнаты старосты — его комнаты.       Астория, наконец заметив его, оторвала глаза от книги, которую держала в руках.       Рассматривая лучше, он понял, что в её руках было подробное пособие ГАВНЭ, которую он при помощи Теодора «одолжил на время» у Гермионы. Он точно помнил, что убрал её в ящик стола, подальше от любопытных глаз Паркинсон, а следовательно, Гринграсс лазила в его вещах.       Вот же наглость.       — Я ждала тебя, — тихо произнесла девушка, вскочив с дивана.       Медленно пройдя в комнату, Малфой взял с дивана брошенную книгу и с явным неодобрением взглянул на незваную гостью. Разумеется, она понимала, что входить в его комнату в его отсутствие, а уж тем более рыться в чужих вещах — недопустимо, поэтому читать ей нотации было бы глупо.       — Полагаю, ты ошиблась дверью, Гринграсс, — невозмутимо произнёс он, небрежно бросая книгу вместе с конвертом от матери на стол. — Общая гостиная этажом ниже. Именно её ты проходила по пути сюда.       Астория судорожно сглотнула. В горле пересохло. Она неловко переминалась с ноги на ногу.       — Да, я знаю, — неуверенно начала она.       Её пальцы скользнули к волосам, накручивая тёмный локон.       — Просто… у нас было занятие после вас, и, когда ты ушёл, у тебя на столе остался лист пергамента, — её щёки раскраснелись. — Я подумала, что будет лучше, если я просто передам его тебе.       Малфой смотрел на неё скептично, без малейшего интереса. На самом деле даже Пэнси не позволяла себе так просто заходить в его комнату в его отсутствие.       Он прошёл к камину, снимая с себя мантию. Она поёжилась от того, что он просто прошёл мимо, даже не задержав на ней взгляда.       — Когда я пришла, тебя не было, и я… я подумала, что если просто оставлю это здесь, то ты…       — Положи на край стола, — перебил он, по-прежнему не глядя на неё.       Её рука дрожала, когда она протягивала свиток. Она поймала себя на том, что другой рукой нервно поправляет идеально прямые каштановые волосы, заправляя переднюю прядь за ухо.       Малфой смотрел на неё, не понимая, почему она всё ещё находится здесь, тогда как она сама смотрела в пол перед собой.       Она неуверенно улыбнулась, когда он, подойдя к столу, взял лист в руки, а затем с недоумением взглянул в её сторону.       — Тут ничего нет, — безразлично бросил он. — Зачем ты притащила это сюда, если на нём даже пятна чернил нет?       — Я подумала, в любом случае это принадлежит тебе… — краснея, выдавила она. — Вдруг тебе понадобится бумага, а под рукой не будет ничего другого… Не выкидывай, оно может пригодиться.       Чёрт…       — Астория, — он взглянул на неё серьёзно. — Иди в свою комнату.       — Раз уж я пришла, — вновь начала она, — у меня возникают некоторые проблемы с рунами, не мог бы ты подсказать мне перевод некоторых из них, у нас через несколько дней будет тест, и я…       — Попроси Тео, — холодно произнёс он, — у него «отлично» по рунам.       Она покачала головой и посмотрела на него настолько жалостливым взглядом, что могло показаться, будто бы ещё немного и от отчаяния она заплачет.       Только этого ему не хватало.       — Показывай, — обречённо произнёс он. — Какие руны ты не можешь перевести?       — Правда? — она заметно оживилась, её щеки порозовели.       — Ну так какие именно вызывают у тебя затруднения?       — А какие ты знаешь? — спросила она и тут же стыдливо потупила взгляд, поняв, что только что произошло.       Малфой заметно напрягся.       — У тебя нет проблем с рунами, верно?       — Да, — призналась она, — просто иначе бы ты сразу меня выставил за дверь, а я… я думаю, ты мог заметить, что… мне нужно что-то тебе сказать, только ты не думай, что я слишком развязна, обычно я не делаю первый шаг сама, но я должна тебе сказать…       — Тори, — перебил её Малфой, не дав закончить начатое. Услышав сокращение своего имени, девушка смущённо взглянула на него, нервно теребя краешек мантии. — Не надо.       Она смотрела на него с открытым ртом, не понимая. Слова, которые она хотела произнести, повисли в воздухе.       — Я понял, — сказал он, и теперь его голос звучал менее отстранённо. — Но не надо произносить это вслух.       Она сглотнула, становясь полностью красной от стыда. Он приблизился к ней.       — Всё в порядке, — неожиданно мягко даже для самого себя произнёс он. — Просто нет. Я не чувствую того же.       Жестоко ли это было? Несомненно. Но ему не хотелось, чтобы она строила ненужные иллюзии на его счёт. Нерешённых проблем с Паркинсон ему уже хватало, и желание получать новые напрочь отсутствовало.       Её глаза заблестели от тонкой слёзной пелены. Губы задрожали от обиды. Кажется, что-то внутри неё с тихим звоном раскололось.       Не взглянув на Драко, уткнув взгляд в пол, девушка рванулась в сторону двери.

***

      В Большом зале стоял привычный шум голосов и звон посуды. Аромат жареного мяса, выпечки и других яств разносился по помещению, выходя далеко за его пределы. За длинным столом факультета Гриффиндор, в самом его конце, сидела Гермиона Грейнджер. Локоть левой руки она поставила на стол, подперев ладонью взлохмаченную голову, а правой придерживала раскрытую книгу. Она упорно водила пальцем по строчкам, шевеля губами и полностью игнорируя тарелку, стоящую перед ней.       Большая часть гриффиндорцев уже разошлась, поэтому стало гораздо тише, и она могла спокойно погрузиться в чтение.       Запах знакомого одеколона заставил девушку резко поднять глаза.       Малфой с шумом плюхнулся на лавку рядом с ней, игнорируя её страх и замешательство.       — С ума сошёл? — возмутилась она шёпотом. — Тебя все видят!       Она попыталась отодвинуть его от себя, толкая в плечо, но вместо того, чтобы подняться, Драко, очевидно нарочно, чтобы раззадорить её сильнее, почти разлёгся на столе, развернувшись к ней и подперев голову рукой.       — Малфой! — громче прошипела она. — Иди к своим, пока не привлёк лишнего внимания!       — Грейнджер, ты мешаешь мне наслаждаться видом, — громко и лениво процедил он, чуть поведя плечом. Он сделал вид, будто даже не смотрит на неё, демонстративно изучая сводчатый потолок.       Гермиона уже открыла рот, чтобы выдать очередную гневную тираду, как вдруг почувствовала это. Под столом, скрытым скатертью от любопытных глаз, её запястье накрыла его тёплая ладонь. Он не сжимал её руку, просто положил сверху, и его длинные пальцы почти невесомо коснулись её кожи.       Ярость в карих глазах мгновенно сменилась растерянностью. Малфой по-прежнему смотрел в сторону высокого потолка. Он не повёл даже бровью, сохраняя скучающее выражение лица. А под столом, в тени, его большой палец медленно, почти успокаивающе, поглаживал её ладонь.       — Ты такой тактильный… — прошептала она, оглядываясь по сторонам.       — Только с тобой, — невозмутимо ответил он.       Заприметив чей-то взгляд, Гермиона резко вырвала свою ладонь и сделала вид, что не замечает присутствия Драко, полностью поглощённая чтением.       — Отсядь подальше и смотри куда угодно, но только не на меня, — приказала она шёпотом.       — Зачем?       — Для конспирации, — пояснила она. — Ты знал, что все уже и без того шепчутся о нас?       — Правда? — его лицо озарила довольная улыбка, на что Грейнджер лишь закатила глаза.       — Кстати, вечер у Слизнорта был ужасен, клянусь, так неловко мне бывает редко.       — Когда ты говоришь, что тебе бывает неловко редко… — начал он, но она с силой ударила его по ноге под столом.       — Гарри? — голос Гермионы дрогнул от страха, а ногти впились в кожаную обложку книги.       Спешные шаги по направлению к ним были чётко различимы. Малфой заметил, как она одним ловким и почти незаметным движением сумела отодвинуться от него настолько, что между ними пролезло бы ещё, как минимум, двое человек.       Что ж… она решила, что этим двум придуркам ещё рано знать обо всём, тогда…       Широко распахнув глаза, Драко уставился в стол перед собой. Приближение Гарри Поттера ощущалось почти физически. Малфой не моргал. Не дышал. На участке стола, на который он так пристально пялился, не было абсолютно ничего.       Кожа лица и шеи Грейнджер покрывалась красными пятнами. Она промямлила что-то невнятное.       Периферийным зрением Драко наблюдал за Поттером. Тот безмолвно склонился над ним, пытаясь понять, что происходит. Но Малфой подошёл к отыгрыванию роли безумца основательно, он никак не реагировал на его присутствие.       — А я… ждала вас… — протараторила девушка, стараясь не смотреть в сторону Малфоя.       Видит бог, насколько ей было неловко от того, каким идиотом он прикинулся, выбрав самый нелепый из возможных способов конспирации.       Гарри жестом указал на Драко. Гермиона сглотнула. Он снова кивнул в сторону замершего слизеринца, на что она лишь пожала плечами, будто вообще не понимала, каким образом он здесь материализовался.       — Когда я пришла, он уже сидел так, — от произносимой лжи её голос дрожал. — Он не отвлекал меня, поэтому я не стала пересаживаться.

***

      Покидая воспоминания Малфоя, Гермиона отчётливо чувствует: ей не хочется, чтобы он вновь оставил её так скоро.       Он всё ещё стоит близко. Всё ещё смотрит на неё. Молчит. Кажется, пытается запомнить её такой, стоящей перед ним, глядящей прямо в его глаза. Запомнить, чтобы думать о ней до следующей встречи. Скользнув пальцами к её волосам, он аккуратно убирает непослушную прядь за ухо. И Гермиона вдруг окончательно осознаёт: её не выворачивает наизнанку от его прикосновений. Они кажутся естественными. Не противоречат ей.       Он монстр? Если учитывать то, что он сделал с Голдстейном, — да. Если помнить о том, что с каждой сделкой с вражеской стороной он получал выгоду для себя и Волдеморта, — да. Но если смотреть через призму его отношения к ней…       Тогда чем для неё является Орден? Тем, что в конечном итоге сведёт её с ума? Доведёт до палаты, окна которой лишены ручек?       Разочарование сдавливает горло.       — Ты был прав, — шепчет она и проводит ладонью по волосам, глядя себе под ноги, пытаясь заставить подступивший к горлу ком раствориться. — Я настоящая дура.       Так и есть.       — Разве я когда-нибудь называл тебя так? — он звучит недоверчиво и, кажется, даже немного злится. На неё, за то, что она так говорит о себе.       Она сглатывает, и от этого глаза начинают краснеть.       — Я просто… ты был прав насчёт некоторых действий Ордена.       — Кто-то из них с тобой что-то сделал? — он касается её предплечья. — Что-то плохое?       — Нет, — она пытается улыбнуться, но не выходит. — Но насчёт Пэнси… это правда. И ещё я вижу, как они смотрят на меня. Все. Для них я теперь как носитель опасной инфекции, к которой нельзя приближаться.       — Грейнджер, ты…       — Нет, — перебивает она. — Назови меня по-другому.       Она смотрит на него почти умоляюще. В её глазах теплится надежда. Всё, чего ей хочется, — забыться. Не думать. Не вспоминать.       — Гермиона.       Она медленно качает головой.       Его руки обхватывают её ладонь. Аккуратно, с почти трепетным благоговением, словно он прикасается к святыне, к которой грешная душа не имеет права даже приближаться.       — Ты знаешь, как, — тихо возражает она.       — Карамелька, — произносит он, и это заставляет её улыбнуться. От этого прозвища где-то в области груди становится теплее.       — Я закрою глаза, а ты… можешь повторить это?       Он смотрит на неё, стоящую, прикрыв веки. Её тихое дыхание скользит из едва разомкнутых губ. Она выглядит умиротворённой. Малфой оставляет аккуратное касание своих губ до её. Всего секунду, и она вздрагивает от мурашек, пробегающих по телу.       — Карамелька.       Её брови ползут вверх, но она не открывает глаза, чувствуя, как его губы покрывают короткими сухими поцелуями каждый участок её ладони.       Завершающим оказывается короткий поцелуй в щёку. Малфой не позволяет себе большего. Он не пересекает границу, за которой она снова будет чувствовать себя виноватой.       На прощание она ему улыбается, и блеск в его глазах наталкивает на мысль, что толща льда, заточённая в них, стремительно тает.       Малфой не уничтожит то, что ей дорого, ведь в этом случае он уничтожит и её саму. А этого он не допустит ни при каких обстоятельствах.       Когда Драко отступает на несколько шагов назад, Гермиона наблюдает, как его фигуру обволакивает густая чёрная пелена. В следующую секунду створки окна с грохотом ударяются о стены, воздух в комнате леденеет, и дым рассеивается, унося с собой очертания Пожирателя смерти.

***

      Лечебное крыло располагается в самой глубине дома. Здесь всегда мрачновато, возможно, дело в самовнушении. Высокие сводчатые потолки теряются во тьме, длинные узкие окна выходят прямо на штабное поле. В воздухе витает острая горечь укрепляющих зелий и дым от постоянно тлеющих в камине поленьев. Бинты, склянки с зельями и документация повсюду.       Гермиона входит тихо, стараясь не скрипеть половицами. В палате душно и тихо: лишь потрескивают дрова в камине и слышится тяжёлое дыхание во сне, доносящееся из дальнего угла.       Пройдя дальше, на одной из кроватей она замечает Энтони Голдстейна, укутанного в синее одеяло. Его лицо на белой подушке кажется восковым, под глазами залегли глубокие тени, а светлые волосы слиплись от пота.       Ей становится его жаль. Просто по-человечески.       Словно почувствовав её приближение, он внезапно распахивает веки. Его голубые глаза округляются, дыхание становится прерывистым, пальцы сжимают край одеяла.       Он боится её?       — Я хотела тебя проведать, — произносит она, но он начинает судорожно мотать головой.       В каждом его жесте, каждом взгляде, каждом движении читается первобытный, животный ужас. Зрачки сужены. Он дёргается всем телом, когда она, всё ещё пребывая в недоумении, пытается сделать ещё один шаг по направлению к нему.       — Что происходит? — голос срывается. — Что с тобой сделали?       Он отчаянно мотает головой, хрипит что-то невнятное. Его взгляд мечется где угодно, только не задерживается на её лице, словно это запрещено, будто за это может последовать наказание.       Что с ним происходит? Это сделал Малфой? Несомненно. Но что именно? Почему он так боится? Неужели она виновата в том, что Энтони охватывает паника от одной лишь мысли о её приближении?