Глава 31.
16 мая 2026 г., 20:03
— Сто лет не видела тебя в платье, — раздаётся голос Джинни Уизли, от которого Гермиона вздрагивает и отворачивается от зеркала.
Она стоит на пороге её комнаты, держа в руках поднос. Из двух чашек, которые стоят на нём, клубится пар ароматного чая.
Рыжие волосы Уизли собраны в небрежный пучок, бледное лицо озарено тёплой улыбкой.
Грейнджер в последний раз смотрит в своё отражение. На ней надето её старое чёрное платье, которое она в последний раз надевала ещё задолго до начала войны. Её осанка чуть сгорблена, плечи понуро опущены. Она не может не обращать внимания на тёмные синяки, пролегшие под глазами, а бледность лица лишь заметнее отмечает их наличие.
— Тебе идёт, — дополняет Уизли, ставя поднос на стол.
Она наткнулась на это платье случайным образом, когда наконец решила перебрать вещи в своём старом шкафу. Оно лежало под завалами других вещей и почему-то привлекло её внимание.
Она заставляет себя улыбнуться и садится за стол напротив подруги, уже успевшей расставить кружки.
Вчера вечером Уизли окликнула её в коридоре, но почему-то молча ушла, когда увидела вышедшего из переговорной мистера Тейлера. Они странно переглянулись, а после Джинни умчалась вниз по лестнице, не проронив ни слова, и спрашивать её о произошедшем было просто бесполезно, ведь Грейнджер знала наперёд, что Джинни ни о чём ей не расскажет, и прямо сейчас она просто сидит молча, впрочем, как и всегда в последнее время. Её пальцы нервно теребят край рукава мантии, поджатые губы полностью выдают явное напряжение.
Внезапно Грейнджер на несколько секунд перестаёт дышать. Наверное, мозг — странная штука, а подсознание творит ужасные вещи, ведь, как только её мысли на секунду зацикливаются на Драко, она ощущает его запах. Этот парфюм она помнит и узнает из тысячи других.
Чёртов Малфой, поселившийся в её голове.
Кажется, изменение на лице подруги замечает и Джинни, но она лишь молча сужает взгляд своих зелёных глаз и о чём-то задумывается, когда Гермиона виновато уводит взгляд в сторону. На какое-то мгновение её накрывает мысль, будто бы она обо всём знает и сумела без труда прочесть её мысли.
— Я слышала, Мишель снова была в нашем штабе, — наконец, спустя время, первой заговаривает Грейнджер. В прошлом она и подумать не могла о том, что когда-нибудь наступит тот самый момент, когда им с Джинни откровенно будет трудно говорить друг с другом.
Желваки на лице Уизли поджимаются. Она коротко кивает и неловко ёрзает на стуле.
Если сейчас Гермиона спросит её о том, что здесь не так давно делал Малфой, как отреагирует Джиневра? Может ли она что-то знать об этом? Скорее всего, нет, ведь она относится к нему с опаской, и если вдруг каким-то случайным образом узнает о том, что он проникал в их дом, руководство Ордена уже сегодня будет осведомлено об этом.
Скажется ли это как-то на Драко? Скорее нет, ведь вряд ли он снова когда-нибудь появится здесь.
Гермиона делает неуверенный глоток из своей чашки и морщится, ощущая, как чай неприятно горчит. Пальцы Джинни на мгновение замирают, а потом снова начинают теребить рукав.
Гермиона хочет что-то сказать, и, как только она открывает рот, слова застревают в горле, поэтому она вновь поджимает губы.
— Как у тебя дела? — наконец заговаривает Джинни.
Гермиона не знает, что ответить. «Хорошо» — ложь. «Нормально» — тоже неправда. «Плохо» — слишком просто для описания всего того, что происходит.
Она смотрит на свои руки, потом на Джинни, потом снова в чашку.
— Не знаю, — она отвечает честно.
Гермиона не собиралась жаловаться подруге на жизнь, не собиралась нагружать её тем, что не понимает своего места здесь. Порой казалось, что среди всех этих бумаг с именами предателей, под всеми осуждающими взглядами и кривыми усмешками на лицах людей, которые когда-то казались ей близкими, она начинает медленно сходить с ума.
Она делает ещё один глоток.
— Недавно я, Гарри, Рон и Лаванда говорили перед камином, — задумчиво произносит Джинни, отпивая чай. — Мы случайно оказались все вместе, и это напомнило мне времена, когда мы все учились в школе, помнишь, как раньше, когда мы собирались все вместе?
То ощущение, что неприятно тянет сейчас где-то в районе груди… это… зависть? Обида? Почему слова подруги заставляют её чувствовать себя настолько одинокой? Конечно, она никогда не строила каких-то иллюзий, но почему мысль о том, что её друзья могут проводить время вместе без неё, оказывается настолько болезненной? Она никогда не чувствовала себя брошенной, по крайней мере, до событий начала осени, а сейчас тот факт, что у близких ей людей жизнь продолжается, несмотря даже на то, что её нет с ними рядом, ощущается настолько тягостно.
— Не помню, — признаётся она, быстро отпивая ещё глоток чая. — А ещё я не помню того, как в школе была влюблена в Драко.
Именно Драко. Ведь она знает, что именно то, что она называет его по имени, особо откликнется в Джинни. В любом случае ей и без того уже о многом известно, так почему же она должна скрываться при ней? Ей хочется ощущать себя не одинокой, знать, что есть хотя бы один человек, который знает и не будет открыто осуждать.
И, на удивление, Джиневра не начинает моментально пытаться увести тему разговора, не начинает пытаться судорожно прервать подругу, не заставляет её замолчать.
Уголок её рта лениво ползёт вверх, но она не оставляет услышанное без излишних комментариев.
— Он доставил тебе много проблем, и некоторые из них тебе приходится разгребать до сих пор, — проговаривает она.
— По крайней мере, благодаря ему я узнала много нового о себе.
— Но ведь это уже прекратилось, верно? — её брови ползут вверх, и мышцы лица расслабляются только тогда, когда Гермиона коротко кивает в ответ. — А что у вас с Энтони?
Ничего.
— По крайней мере, он перестал меня бояться.
И это было правдой. Он и вправду перестал смотреть на неё с ужасом в глазах, бегать в попытках спрятаться от неё. Он стал вести себя совсем иначе. Она не знала точно, что это было, но у него были какие-то скрытные дела с людьми из Совета Ордена, в которые её уж точно никто не посвящал.
Она прочищает горло, ощущая, что в комнате становится душно.
— Я думаю, вы должны быть вместе, — отвечает Джинни. — Не знаю, какие ещё разногласия есть между вами, но…
— Он переспал с Лавандой Браун.
Она до жути хочет рассказать о том, как он ударил её, но всё же решает промолчать.
— Но, насколько мне известно, ты простила ему это, — возражает она. — Просто попытайся поверить мне, что так будет лучше, хорошо?
С чего бы? Энтони стал этапом в жизни, который она прошла. Да, порой отчего-то она не могла отделаться от ощущения, что поступила неправильно, что без него она ощущает себя как-то иначе, будто бы её поместили за стекло и теперь она могла лишь со стороны наблюдать за тем, что происходит в жизни. Иногда казалось, будто бы его не хватает, но она списывала это на то, что они слишком долгое время были вместе, поэтому свыкнуться с мыслью, что всё изменилось, тяжело. Она просто ещё не до конца научилась жить без него.
— Пожалуйста, прислушайся ко мне, Гермиона, — шепчет Уизли, касаясь её ладони. — Я желаю тебе только хорошего, поговори с ним, дай ему ещё один шанс, сделай сама шаг.
Шаг куда? В объятия Голдстейна? Но она не хочет. Она всё помнит, и время, проведённое вдали от него, помогло ей осознать масштаб происходящего и подкрепило уверенность в том, что больше она не желает переживать всё это.
— Я не хочу, — её голос звучит твёрдо.
— Он любит тебя.
— Он любит себя.
Джинни быстро кивает, стараясь не смотреть на подругу.
Становится невыносимо душно. Ладонь скользит к горлу, растирая его. Кажется, разговор о Голдстейне заставил её разволноваться настолько, что она начинает чувствовать себя неважно.
Грейнджер никогда не любила размышлять о том, кто достоин прощения, а кто нет, потому что этот вопрос всегда был ловушкой, ведь в таком случае оно превращалось либо в сделку, либо в нечто, схожее с наградой за хорошее поведение, и в таком случае как это уже можно назвать прощением?
С одной стороны, конечно, она была уверена, что есть вещи, за которые простить невозможно, и предательство, насилие и жестокость относились к ним в первую очередь.
Но, с другой стороны, она зачастую задумывалась о том, кто был абсолютно достоин прощения? Кто ни разу не делал больно? Все люди в какой-то момент нуждались в том, чтобы их поняли, не заслужив этого поступками.
Никто не достоин прощения, ровно так же, как и никто не недостоин. Получается замкнутый круг, погружаясь в который, она каждый раз приходила к заключению, что, наверное, все достойны прощения ровно в той степени, в какой сами хотели бы когда-нибудь быть прощёнными, а жить с вечным грузом обид тяжелее, чем однажды его отпустить.
Поэтому, скорее всего, каждый достоин шанса быть прощённым.
Когда она невзначай кидает короткий взгляд в сторону двери, её взгляд натыкается на застывшего в проходе Энтони Голдстейна. Как вовремя… Он молча смотрит на неё, не решаясь даже пошевелиться, и она понимает: он всё слышал.
— Мне нужно идти, — быстро произносит Джинни и уже через минуту обходит Голдстейна на выходе из комнаты.
Сама же Гермиона отчаянно желает того, чтобы он развернулся и ушёл, но, вопреки её желанию, он шагает внутрь комнаты.
Она уводит от него взгляд, смотрит куда угодно, только не на него. В комнате становится слишком душно. Ей кажется, будто бы воздух сгущается, становится вязким, отчего каждый вдох даётся с трудом, а к щекам приливает жар, отчего они начинают гореть. Температура тела поднимается, или, возможно, это просто нервы.
— Ты выглядишь восхитительно, — тихо говорит Энтони. Его голос звучит непривычно мягко и даже почти робко.
Гермиона молчит, её пальцы сжимают край стола. Хочется пить. Комплименты с его стороны не вызывают в ней ни единой эмоции, ведь ей просто-напросто наплевать.
— Давай поговорим? — он стремительно приближается к ней. — Пожалуйста.
— Нам не о чем говорить, — её голос звучит глухо, она всё ещё не смотрит на него.
Вот бы он просто ушёл.
— Джинни пообещала, что ты выслушаешь меня, и я хочу сказать, что я был не прав, но я изменился, клянусь.
В ней вызывает раздражение только мысль о Джинни, заранее спланировавшей всё это, снова решившей распорядиться чужой жизнью, на что не имела никакого права. Может быть, знай она обо всех обстоятельствах, происходящих между ней и Энтони, она не стала бы настаивать? Грейнджер не могла не заметить того, что сегодня она выглядела по-особенному напряжённой, хотя и пыталась скрыть это. На протяжении всего недолгого разговора Гермионе казалось, будто бы Уизли собиралась что-то рассказать, но так и не смогла совладать с мыслями, и вовремя пришедший Голдстейн освободил её от тяжёлой ноши раздумий.
Она ощущает, как жар из грудной клетки поднимается выше, подходит к вискам, скользит к затылку. Ладони становятся влажными. Ей хочется выбежать из комнаты, но ноги будто приросли к полу.
Кажется, у неё начинают проявляться симптомы простуды.
— Я так скучал, — продолжает Энтони, и в его голосе появляются жалобные нотки. — Ты не представляешь, как мне было плохо без тебя. Я думал о тебе каждый день и каждую ночь.
Он делает ещё один шаг и теперь стоит совсем близко.
— Пожалуйста, — он срывается на шёпот. — Дай мне ещё один шанс, тебе же и самой было хорошо со мной.
Он кажется таким искренним, но от осознания того, что он снова пытается на неё давить, вновь пытается заставить её чувствовать себя виноватой, к горлу подступает тошнота.
— Энтони, — наконец говорит она и поднимает на него взгляд. Его лицо такое же, как раньше, с надеждой, просачивающейся в голубых глазах, но если в прошлом она видела в нём человека, который её любит, сейчас она видит другого. Она видит того, кто ударил её, называл её грязной, того, кто изменял.
— Я не могу, — честно признаётся она.
Она пытается обойти его, но он хватает её за руку. Он делает это не слишком сильно, но она дёргается, будто его касание равносильно тому, как если бы она обожглась огнём.
— Отпусти, — голос стальной, нижняя губа дрогнула.
— Гермиона, пожалуйста… — его голос ломается.
Она резко вырывает руку и делает это с такой силой, что он шагает назад от неожиданности.
— Пожалуйста…
С неё хватит.
Она выбегает из комнаты, не оборачиваясь, не смотря, остался ли он стоять посреди комнаты или пошёл за ней. Она просто бежит по коридору, сжимая между пальцами серебристую ракушку, спешит вниз по лестнице до самой двери.
***
Трансгрессия в квартиру оставляет после себя лёгкое ощущение головокружения, которое быстро сходит на нет, когда Гермиона делает пару шагов из прихожей в гостиную. Присутствие Малфоя заставляет её застыть на месте на пару секунд. Обычно он появлялся после неё, и она попросту не ожидала встретить его здесь сейчас. Он оборачивается сразу же, едва услышав её шаги. Он не здоровается, как и она, но Гермиона не может не заметить его взгляда, скользнувшего по её фигуре. Любые комплименты со стороны Голдстейна меркли на фоне одного только взгляда Малфоя. Когда она приближается к нему, она понимает, что он рассматривал высыпанные из небольшой вазочки ракушки, которые она не убрала ещё в прошлый раз. Её взгляд задерживается на его руках, фокусируется на явно проступающих венах. Она незаметно смачивает пересохшие губы слюной, а после становится напротив него. — Тебе идёт, — сдержанно произносит он, и она понимает, что он имеет в виду, и это не может не вызвать в ней смущённой улыбки. Он снова встаёт напротив неё, как и всегда, ей приходится запрокинуть голову, чтобы смотреть в его глаза. Едва запах его парфюма ударяет в нос, она прикусывает язык, ощущая, как во рту пересыхает от жажды. Пока Драко молча смотрит на неё, ожидая фокусировки взгляда, она далеко не невзначай отмечает привлекательность черт его лица, думает о том, насколько мягкие, исходя из её воспоминаний, его волосы, насколько тёплые его губы. Перед глазами вспыхивают его руки, на которые она, говоря откровенно, обращала внимание и раньше. Она невольно задумывается о том, что бы она чувствовала прямо сейчас, если бы он коснулся её.***
Словно водоворотом их выбрасывает в воспоминания из школы. Вот они снова оказываются посреди светлого кабинета, где в углу, за котлом, стоят их младшие версии. Грейнджер до сих пор не смогла разобраться в том, каким образом Малфой каждый раз так ловко оставался стоять на ногах. Каждый раз он удерживал её, чтобы она не свалилась, оказываясь в его голове, и этот раз не становится исключением. Но едва она успевает опомниться, он, по своему обыкновению, тут же отпускает её, переставая удерживать за талию, и отходит на пару шагов в сторону. Она молча следует за ним, и они снова подходят к бурлящему котлу. — Ещё немного, — произнесла Гермиона, скользнув беглым взглядом по строчкам из раскрытой перед собой книги. — Си… — Драко запнулся. — Либерта сказала, что вы уже добавляли пепел сожжённых вещей. Гермиона улыбнулась, коротко кивнув. Взгляд Грейнджер скользит вниз и задерживается на ногах её младшей версии, а после она встречается со взглядом Малфоя и без слов понимает, что ещё одно воспоминание, о котором она почти не вспоминала, было ложным. Она не помнила точно, откуда у неё в тот год взялось десять пар одинаковых ботинок на липучках, а когда она внезапно задумывалась об этом, ей казалось, что каким-то образом произошла ошибка, но теперь всё становилось на свои места. Она быстро прячет взгляд и отворачивается, когда лица их младших версий оказываются слишком близко друг напротив друга. Она знает, что сейчас должно произойти, и её в очередной раз поражает лишь то, что каким-то образом из её памяти было вычеркнуто всё это.***
Следующее воспоминание переносит их в уже знакомую гостиную факультета Слизерин. Грейнджер чувствует: что-то не так. Её мысли связаны с чем угодно, но не фокусируются на происходящем, она знает, что ей нужно заставить себя сосредоточиться именно на воспоминаниях, но почему-то это кажется почти невозможным. Она прочищает горло, сглатывает ком волнения и поднимает глаза, пытаясь выглядеть уверенной. — Ты в прошлом ведь до сих пор не признался? — шепчет она, смотря на Малфоя. — Ты и вовсе не собирался… — Иначе мне казалось, я потерял бы тебя. Ни о метке, ни о заданиях, ни о том, что именно в те каникулы мне стало известно о совместных делах моего отца с отцом Астории, я бы не рассказал тебе даже под угрозой смерти. — Потому что ты эгоист. — Потому что я не мог лишиться тебя. — В те каникулы ты узнал не только о совместных рабочих делах ваших семей, верно? — голос звучит вкрадчиво, она и без того уже уверена в ответе, который услышит, и Малфой кивает ей в ответ. Она знает: он смотрит, поэтому она решает просто игнорировать его взгляд. Она не хочет его оправдывать, как и не хочет вешать на него ярлыки. Чёрт с ним, она просто наблюдает, чтобы иметь представление о картине прошлого, поэтому она устремляет взгляд в сторону Гринграсс. Астория сидела у камина, свернувшись клубком в кресле, листая модный глянцевый журнал. Услышав шаги, подняла голову и пересеклась с серыми глазами Малфоя. Она подскочила с кресла почти молниеносно, выронив журнал на пол. Она прочистила горло и тут же отвела взгляд, невзначай поправляя свои длинные тёмно-русые волосы. — Я не знала, что ты вернулся, — тихо сказала она. — Теперь знаешь, — без интереса бросил он. Он прошёл мимо, не останавливаясь, но после, когда она окликнула его по имени, остановился у самой лестницы, о чём-то задумываясь. Астория стояла, сминая пальцами своё платье, нервно кусая губы. Придя к каким-то выводам, которые он сделал, исходя из погружения в свои мысли, Малфой всё же решил остаться. Он сел в кресло у дальнего окна, как можно дальше от неё, и даже скорее оскорбительно далеко. В то время, пока она неуверенно пыталась начать говорить, он, демонстрируя пренебрежение и явное отсутствие интереса к разговору со своей стороны, достал палочку, начал бесцельно крутить её в пальцах, давая чётко понять, что не настроен разговаривать. Астория молчала по меньшей мере несколько минут, а после неуверенно произнесла его имя. — Что? — грубо отрезал он, даже не повернув головы. Она вздрогнула. Он и сам знал, насколько глупым и детским было его поведение. Конечно, он не должен был на неё злиться, ведь её вины не было ни в чём. Она была точно такой же пешкой, как и он. Он осознавал это, но ему был нужен тот, на кого можно было бы свалить груз ответственности, кого можно было бы обвинить. — Ты избегаешь меня, — почти шёпотом начала она. Голос дрожал, но она продолжала. — Твой отец говорил с моим, они обсуждали будущее… нас. — И что с того? — Я знаю, что он поручил тебе что-то, отец сказал, что, если ты справишься, то в будущем тебя ждёт только… — она запнулась, когда различила в его взгляде, обращённом в её сторону, раздражение. — Ты же знаешь, что будущее таких людей, как мы, предопределено ещё с самого рождения, правда? Отец не говорил прямо, но я не глупа, чтобы понять… Ему хотелось, чтобы она замолчала. Слушать всё это было как минимум противно. Неужели она и вправду была согласна со всем этим? Неужто она думала, что он так просто согласится на то, чтобы его будущим распоряжался кто-то другой? Ни за что. Никто и никогда не сможет заставить его сделать что-то, исходя из представлений о светлом будущем, долге, обязательствах. Ночью перед отъездом из дома отец прямо поделился с ним планами на жизнь. Исходя из представлений о светлом будущем отца, сейчас Драко должен выполнять задания от Тёмного Лорда, должен доказывать ему свою преданность, чтобы возвысить себя и свою семью в его глазах, зарекомендовать Малфоев как преданных подчинённых, готовых на всё ради своего хозяина. Дальнейшим, по плану отца, уже после окончания школы и полноценного вступления в ряды Волдеморта, было закрепление союза между двумя чистокровными семьями. И это было бы не просто браком Малфоя с кем-то из семей Священных двадцати восьми, а именно с той, кто носила фамилию Гринграсс и была дочерью главного советника. Таким образом, по логике отца, Драко сможет достичь больших высот в своей службе, продвинуть себя и его по карьерной лестнице, зарекомендовать перед Тёмным Лордом семью Малфоев, заручиться поддержкой со стороны Гринграссов и некоторых других семей и увеличить влияние собственной семьи. Когда Драко услышал об этом впервые — он почти рассмеялся отцу в лицо, пока вновь не начал выслушивать от него нотации и разговоры о матери, которая и без того страдает и находится в опасности. Он не стал дослушивать отца, молча встав с кресла и вернувшись в свою комнату, но всё это заняло его мысли на всю ночь и последующие дни. Сначала он злился на своего отца, после на отца Астории, далее его гнев переключился на самого Волдеморта, а теперь дошёл и до Астории, которая, как и он, стала всего лишь жертвой обстоятельств. Она не была виновата в том, что её отец внезапно начал предполагать, что именно Драко, при успешном выполнении всех порученных заданий, уже совсем скоро станет приближённым их хозяина, а значит, и хорошей партией для неё. Всё это было так глупо — попытаться втянуть во все эти политические игры их. — Я подумала… может быть, мы могли бы… — она запнулась, подбирая слова, — попробовать… если ты хочешь… — Не хочу. Она резко замолчала, и в комнате стало тихо настолько, что даже были слышны их дыхание и треск поленьев, тлеющих в камине. Драко наконец повернул голову, смотря в её бледное лицо, губы, дрожь в которых она так отчаянно и безуспешно пыталась сдержать. — Почему? — прошептала она. — Отец сказал, что мы подходим друг другу. Наши семьи… я могла бы… — Астория, — он перебил её снова. — Прекрати, ты же понимаешь, насколько это глупо даже звучит со стороны. — Я просто хочу понять. Если я что-то сделала не так или… — Ты не сделала ничего. — Тогда почему? Он поднялся со своего места, посмотрел на неё сверху вниз, и она замерла, чувствуя, как воздух между ними становился тяжелее от мыслей. — Потому что я считаю всё это нелепой глупостью, от которой становится смешно, — ответил он, улыбаясь, словно разъяснял ей настолько элементарные вещи, что их понял бы даже пятилетний ребёнок. — Потому что у меня есть другая. Астория замерла, её губы приоткрылись, но слова так и не были озвучены. Она просто не могла заставить себя выдавить из себя ещё хоть что-то и просто кивнула, даже не моргнув. Именно в этот момент Драко осознал, насколько грубо его поведение могло выглядеть со стороны. — Я не знала, — выдавила она через силу. — Мама говорила… — Твоя мама ошиблась. Она тяжело сглотнула. Её светло-голубые глаза блеснули. Она ещё раз кивнула, уже не глядя на него, развернулась и почти побежала к выходу, не оборачиваясь. В комнате надолго повисает тишина. Мысли в голове Грейнджер путаются, закручиваясь в сумбурном потоке. — Что с тобой? — в голосе Драко сквозит настороженность, такая непривычная для него. Гермиона отворачивается. Почему-то от его взгляда немеют пальцы, в горле пересыхает. Она не может слишком долго рассматривать черты его лица, ведь на протяжении просмотра предоставляемых им воспоминаний сегодня она только этим и занималась. Его лицо было слишком близко, чтобы она не рассматривала его, подмечая детали. К примеру то, что его ресницы длинные, а губы выглядят слишком сухими и бледными, и в её голове даже вдруг промелькнула мысль, что в какой-то момент она думала о том, что ей бы хотелось прикусить их, провести языком, ощутить, каков он на вкус… — Всё нормально, — нехотя отвечает она севшим голосом. Она отодвигается сама, делает шаг назад, прижимается лопатками к стене. Камень холодит даже через ткань платья, немного улучшая положение. — Здесь так душно и невыносимо жарко… Она задерживает взгляд на его лице дольше, чем нужно: на твёрдых, острых скулах, на появившейся над бровью тонкой белой, почти незаметной полоске шрама, на бледных сухих губах… Она резко отводит взгляд. Сердце колотится так громко, что, кажется, он слышит. Внизу живота начинает ноюще тянуть. — Грейнджер, — Драко делает шаг к ней, протягивает руку, чтобы коснуться приоткрытого участка плеча, чтобы убедиться в том, что у неё жар, но от одного его лёгкого касания она, не сдерживаясь, громко выдыхает, почти со стоном. Она видит, как его глаза округляются от неожиданности. Мерлин… какого чёрта с ней творится? Она сжимает пальцы в кулаки, впиваясь ногтями во внутреннюю сторону ладоней, лишь бы не поддаться внезапному порыву, лишь бы не схватить его за запястье, не притянуть к себе, не прижаться грудью к его груди, губами к его губам. — Я сейчас, — голос ломается на последнем слоге. — Просто… дай мне минуту. Она прикрывает глаза, пытается представить холодную воду, снег или лёд — всё, что угодно, кроме его лица, но перед глазами вновь и вновь предстаёт только он: его руки, длинные пальцы, низкий, чуть хрипловатый голос, произносящий её имя. «Грейнджер» Боже… Она распахивает веки, замечая Драко, всё ещё стоящего всё так же близко, смотрящего встревоженно. Мысль о том, что он волнуется за неё, разливает в груди горячую липкую волну. — Уйди, — шепчет она. — Пожалуйста… уйди.***
Едва покидая воспоминания Драко, Гермиона, встречаясь с его непонимающим, обеспокоенным взглядом, цепляется пальцами в грубую ткань военной формы. Она притягивает Малфоя вплотную к себе и впивается в его губы своими. Сначала он не отвечает. Он явно растерян, очевидно, не понимает того, что происходит, но ей всё равно. Гермиона зарывается пальцами в его мягкие светлые волосы, сжимает пряди у самых корней, тянет на себя, заставляя наклониться ниже. Она сама углубляет поцелуй. Без спроса, без разрешения, она просто берёт то, что хочет. Его губы горячие, сухие, но она размягчает их своим языком, проводит по приоткрывшемуся рту, напористо проталкивается внутрь. Её язык встречается с его, и где-то глубоко в горле рождается короткий неконтролируемый, смазанный полустон. Она дразняще ведёт языком по его нёбу. Из груди Драко, прямо ей в губы, смешиваясь с горячим дыханием, вырывается хриплый выдох. Его руки наконец приходят в движение: одна ложится на талию девушки, пальцами впиваясь в ткань чёрного платья, притягивает ближе, а вторая зарывается в волосы и постепенно скользит выше к затылку. Но Грейнджер не позволяет ему перехватить инициативу. Она цепляется за его волосы сильнее, запрокидывает его голову под нужным ей углом, кусает его нижнюю губу. Сильно. До крови. А после она зализывает укус кончиком языка, вновь проникает глубже, дразня, отступая и снова возвращаясь. Их дыхание смешивается воедино. Пальцы на её талии сжимаются, ногти царапают ткань. Земля уходит из-под ног. Драко делает шаг вперёд, она делает шаг назад. Ещё шаг. И ещё. Пока бёдра не упираются в твёрдый край стола. Малфой не останавливается. Быстрым движением он подхватывает её под бёдра, и вот она уже сидит на столешнице, разведя колени, а он стоит между ними. Слишком близко. Настолько, что невозможно вздохнуть. И тогда она срывается. Гермиона хватает его за воротник, притягивает к себе и жадно целует. Она чувствует себя окончательно обезумевшей, до изнеможения изголодавшейся, словно она не ела годами, и перед ней появился единственный кусок мяса, и, если не успеет расправиться с ним, то он исчезнет. Её рот раскрыт, язык врывается в его рот, скользит по его губам, нёбу, ловит его хриплый ответный шёпот. Из её горла вырывается неприлично громкий влажный стон. Сдерживаться нет сил. Она целует его так, как мечтала всё это время, пока не помнила, пока не знала. Пальцы дрожат, когда она дёргает пуговицу на его мундире. Не слушаются. Скользят по ткани, цепляются за металл, срываются. Она мычит от досады прямо ему в рот, и Драко издаёт что-то хриплое, почти неслышное, похожее на смешок, утыкаясь лбом в её лоб, но он не отстраняется, даже через смех его горячее дыхание остаётся на её губах. Она хочет снять с него всё. Прямо здесь и сейчас, потому что в груди жжёт, внизу живота тянет, а в голове только он. Она хочет его каждой клеточкой своего тела, каждым нейроном головного мозга. Безумие! Всё это безумие! Наверное, она больна. И когда она на секунду задумывается об этом, он вырывает у неё инициативу. Он хватает её лицо в ладони, его пальцы почти больно вжимаются в её скулы, запрокидывают её голову вверх. И он целует. Не так, как она, по-другому. Он врывается в её рот языком. Стол под ними скрипит от его напора. Малфой наваливается на неё всем телом, прижимает её к столешнице, заставляя прогнуться. Одна его рука сползает с её лица на шею, пальцы ложатся на пульсирующую вену, сжимаются. Он не душит, просто чувствуя, как бешено бьётся её сердце под его ладонью. Гермиона сорванно стонет прямо ему в рот. Она чувствует, как его дыхание сбивается, как он почти рычит в ответ. Зло. Отчаянно. Так может целовать лишь тот, кто слишком долго молчал, кто прощался с жизнью и вдруг получил второй шанс, упустить который было бы самым страшным преступлением, которое только можно совершить. Его язык обводит её губы, углубляется, дразнит, втягивает её язык в свой рот. Он кусает её, прикусывает так, что внутри всё переворачивается, и она хватается за его плечи, впивается ногтями, лишь бы не упасть в эту бездну с головой, но уже поздно, ведь она в ней по самую макушку, и он там же. Его губы всё ещё касаются её губ, когда он выдыхает хриплое, дрожащее: — Блять, Грейнджер… Мерлин, его голос… — Я хочу, — шепчет она, и голос ломается, становится жалобным, почти молящим. — Драко, пожалуйста… Слова вырываются из горла вместе с выдохом. Она чувствует, как низ живота сводит тупой тянущей болью желания. Она прикрывает глаза всего на секунду, и перед внутренним взором вспыхивает эпизод, как он грубо берёт её прямо здесь, на этом столе, жадно впитывая каждую секунду. От этих мыслей внутри всё переворачивается, становится до невозможности влажно и горячо. С напором, стирающим границы, он целует её снова. Его рука скользит по её бедру, мнёт ткань платья, задирает вверх, пальцы впиваются в податливую кожу. Пальцы другой руки нетерпеливо дёргают пуговицы на её платье, почти срывая их. Первую, вторую, третью. Ткань расходится, оголяя ткань чёрного бюстгальтера. Драко отрывается от её губ и рывком стягивает платье вниз до самой талии, обнажая её почти полностью. Ткань скомкана у её бёдер, бледная кожа контрастирует с тёмным кружевом, и он замирает на секунду, глядя на неё. Он ждёт момента, когда она передумает и оттолкнёт. Она тяжело дышит через приоткрытые губы. Желание туманит рассудок. Она хочет. Настолько сильно, что готова разрыдаться. Кажется, она даже ощущает боль от того, что он всё ещё даёт ей возможность отступить. Ей почти на физическом уровне плохо от того, что он до сих пор не взял её. В груди тянет, и именно от этого ей так тяжело дышать. Что с ней происходит… — Пожалуйста, Малфой, — с отчаянием шепчет она, зажмурив веки. — Прошу, не останавливайся. Его пальцы скользят к застёжке бюстгальтера. Раздаётся всего один тихий щелчок, который оказывается способным оголить грудь. Малфой не торопится. Сначала он смотрит только в её глаза, а потом его взгляд постепенно скользит вниз и надолго задерживается на её рвано вздымающейся обнажённой груди. Он аккуратно проводит пальцами по серебристой ракушке на её шее, касается её кончиками пальцев. Когда он задевает участок кожи, Гермиона чувствует прилив тепла где-то в районе груди, и это заставляет её почти задыхаться, и тогда взгляд серых глаз щурится. Как только Драко хочет что-то спросить, она сама прижимается к нему всем своим нетерпеливо горячим податливым телом, грудью к его груди, ещё скрытой тканью формы, и он чувствует, как твёрдые соски вжимаются в него сквозь ткань, как она дрожит. Её руки зарываются в его волосы, притягивают ближе. — Драко, — задыхаясь, шепчет она прямо в губы. Ей тяжело дышать. Перед глазами всё плывёт, и единственным спасением среди всего этого мрака кажется лишь то, что будет дальше, если он продолжит. И он толкает её, распластывая на деревянной столешнице, Гермиона подчиняется. Дерево встречает её лопатки холодом, волосы рассыпаются по тёмной поверхности, она смотрит на него снизу вверх. Ей кажется, что она теряет сознание. Драко нависает над ней, опираясь на одну руку у её головы, второй касается её шеи. Первый поцелуй приходится в яремную впадину. Гермиона громко выдыхает, не сдерживаясь. Он чувствует, как под его губами вибрируют её голосовые связки, целует её шею вдоль, от самого уха до ключиц, оставляя за собой влажную дорожку из коротких поцелуев, покусывает её кожу, и она выгибается ему навстречу. Она чувствует, даже не открывая глаз, как он о чём-то думает. Ей даже кажется, что, целуя её и наблюдая за её реакцией, он приходит к каким-то выводам. Он спускается к ключицам, она чувствует каждое касание. Всё это ощущается до мурашек, до искр под кожей. Её пальцы цепляются за край стола, костяшки белеют, а он спускается всё ниже. Губы накрывают грудь. Гермиона громко стонет, ощущая его язык. Приятно, почти щекотно. В голове нет ни единой мысли, кроме одной: больше. Ещё. Не останавливайся. Драко прикусывает нежную кожу, и её выгибает дугой. Лопатки отрываются от стола, она хватает его за волосы, запутывается в них пальцами, притягивает ближе, почти вдавливает его лицо в свою грудь. — Блять… — выдыхает он прямо в неё. Вибрация от его голоса ударяет прямо в низ живота, концентрируется там, превращается в пульсирующую, ноющую боль нестерпимого желания. Из горла вырываются прерывистые, сбивчивые звуки, она почти плачет. Ей больно от того, как сильно она хочет, страшно от того, что это может кончиться. Она ловит воздух ртом, сглатывает, облизывает пересохшие губы. — Пожалуйста, — вырывается из неё хриплое. — Пожалуйста… Он поднимает голову, смотрит на неё. Его глаза тёмные, почти чёрные, зрачки расширены до предела. Его дыхание сбито, красные от поцелуев губы блестят. Несколько секунд он рассматривает её раскрасневшееся лицо, влажную грудь и шею, покрытую следами укусов, её пальцы, вцепившиеся в стол. — Психотический афродизиак? — голос Малфоя звучит ровно, почти безразлично. Гермиона смотрит на него с непониманием. Он прочищает горло, и она садится на столе, пытаясь понять, что он имеет в виду. Его ладонь скользит к её лицу, пальцы аккуратно убирают прилипшую к щеке прядь. Под его прикосновениями кожа покрывается колючими мурашками. Он пристально смотрит в её расширенные зрачки, о чём-то думает. — Что? Она уже не разбирает, холодно ей или жарко. В голове шумит. — Одевайся, — резче, чем нужно, произносит он, а после отворачивается, смотрит куда-то мимо неё, а она не двигается до тех пор, пока он не просит её одеться ещё раз, но уже куда мягче. Она смотрит на его спину, на то, как напряжены его плечи, и только после того, как извещает о том, что одета, он поворачивается к ней. Сейчас его лицо выглядит бесстрастно, и если бы кто-нибудь сказал, что всего минуту назад на нём не было этой ледяной отстранённости, она бы не поверила. Она тяжело сглатывает, когда он вновь оказывается почти вплотную к ней. Ей хочется ещё. Когда Гермиона вновь улавливает нотки его парфюма, она не может удержаться от судорожного вдоха. Его касание к её коже вызывает в теле крупную дрожь. Драко не отстраняется. Он пристально смотрит в её расширенные, почти чёрные зрачки. — Почему?.. — сглотнув, спрашивает она и прикрывает глаза на чуточку дольше, чтобы вновь мысленно вернуться к событиям, происходившим всего парой минут ранее. Он долго молчит, и, когда вновь смотрит на неё, то делает это, не скрывая интереса. — Расширенные зрачки, которые не сужаются даже на свету, высокая температура тела, — он склоняет голову набок, — тебя будто изнутри жжёт, да? — его большой палец скользит по её скуле, передавая в мозг ощущение жара её кожи. — Учащённый пульс, сбитое дыхание, губы сухие, хотя ты облизываешь их каждые две секунды, и тяга, — он делает паузу, и его голос становится ниже, — неконтролируемая, которая, скорее всего, не имеет ничего общего с тем, что ты чувствуешь на самом деле. Гермиона сглатывает. Ей хочется сказать, что он ошибается, что это не так, но слова застревают глубоко в горле, потому что где-то там, на самом дне затуманенного сознания, бушует сомнение. — Ты просто перечислил признаки сильного возбуждения, — выдавливает она. — Сначала я подумал так же, — его ладонь ложится на её затылок, пальцы запутываются в волосах, аккуратно поворачивают её голову, чтобы вывести лицо под открытый свет парящего под потолком светильника. Она задерживает дыхание, чувствует очередную волну возбуждения. — Пока не заметил покраснение наружной оболочки глаз и не вспомнил, что в начале почувствовал этот странный травяной запах, напоминающий ромашку и едва уловимые нотки влажной земли, — он замолкает на секунду. — Ты же знаешь, чем пахнет сушёная «Ахиллея миллефолиум». Ахиллея… чёртова Ахиллея миллефолиум! Судя по тому, что именно он пытался передать, упомянув её, он, скорее всего, пытался намекнуть на то, что высокая дозировка этого растения находится в составе афродизиака, ведь она является главным компонентом. При правильной варке зелья запах Ахиллеи должен быть почти полностью замаскирован, оставляя на языке лишь лёгкое послевкусие, но в сильном препарате, приготовленном не по всем стандартам, этот запах особо ярко выражен. Оставался главный вопрос: каким образом он попал в организм самой Гермионы? Откуда он вообще взялся? В принимаемых ею зельях? Нет, в их составе не было этого растения, она была уверена, ведь изучала все принимаемые препараты. Скорее всего, Драко ошибается, потому что… Догадка накрывает её сознание, отдаваясь мелкими нейронными импульсами, посылаемыми от мозга по всему телу. Чай. Грейнджер прикрывает веки. Перед уходом Джинни притащила ей чай, и, сделав несколько глотков, Гермиона не сразу поняла, что именно в нём горчило, и более того она вообще не придала этому никакого значения. Для чего? Господи. Плевать. Она не может заставить мозг трезво соображать. В эту самую секунду ей плевать на всё это. Ей просто нужен он. Хочется раствориться в нём без остатка, отбросив все мысли на задний план. Едва его пальцы соскальзывают с её затылка, перестают касаться её лица, она ощущает внутреннюю пустоту, которую тут же начинает заполнять всё то же жгучее, неконтролируемое желание. Его холодный анализ разбивается о стену её тела, которое помнит его губы, его руки, его дыхание на коже. Во время его монолога она даже ловила себя на мысли, что его трезвый взгляд на происходящее заставляет её желать его ещё сильнее. Один только голос заставляет её внутренне лезть на воображаемую стену. Она отчаянно тянется к нему и, схватив за воротник рубашки, притягивает обратно, ближе, так, чтобы его дыхание снова смешалось с её. Она дёргает его на себя так резко, что он успевает лишь упереться ладонями в стол по бокам от её бёдер и молча смотреть в её глаза. — Мне всё равно, — выдыхает она прямо ему в губы, пальцами сжимая ткань на его груди. — Слышишь? Мне плевать, зелье это или нет, я хочу тебя, Драко. Она насильно целует его, вжимаясь в его рот, проводя языком по нижней губе. Поцелуй получается жёстким, нетерпеливым, и Малфой на него не отвечает. — Ты не пожалеешь, — хрипло шепчет она в поцелуй, наполняя голос сбивчивой мольбой. — Ты не пожалеешь об этом, обещаю, и я… мы оба не… — слова срываются, когда она снова впивается ему в губы, кусая, облизывая, пытаясь расстегнуть пуговицы на его кителе, хотя пальцы всё ещё дрожат. — Пожалуйста, — вырывается из неё хриплое, почти жалобное. Она чувствует, как низ живота сводит тупой, пульсирующей болью желания. — Просто возьми меня прямо сейчас. Не надо думать, не надо ничего анализировать. Она смотрит ему в глаза, а в них нет ничего, кроме кромешной пустоты. Он уклоняется, когда она вновь тянется к его губам. — Перестань, — голос жёсткий, ощущается как удар под дых, челюсти напряжены. Он делает шаг назад, и она спрыгивает со стола, прижимается вплотную, не даёт ни сантиметра свободы. Пальцы вцепляются в его китель, сминают ткань, тянут на себя. Он пытается перехватить её запястья, но она уворачивается, скользит ладонями по его груди, по плечам. — Не уходи, — шепчет она, голос ломается, становится жалобным. — Ты не в себе, — он отступает ещё на шаг, а она следует за ним, прижимается бёдрами к его бёдрам, грудью к груди, вжимает его спиной в стену, чтобы не сбежал. — Грейнджер, ты… Она кладёт его руки себе на талию, сжимает его пальцы, заставляя держать. Сама проводит ладонями по его лицу, по шее, зарывается пальцами в волосы на затылке, тянет, заставляя наклониться. — Я знаю, что ты хочешь, я чувствую. Он мотает головой, пытается отвести взгляд, но она ловит его лицо в ладони, заставляет смотреть на себя. Она проводит ладонями по его груди, пальцами скользит по воротнику, тянет на себя, но он не поддаётся. — Драко… — она проводит носом по его щеке, губами касается мочки уха, сбивчиво шепчет прямо в кожу, — я хочу тебя. Он отстраняется, не грубо, но достаточно твёрдо берёт её за плечи. — Ты не в себе, Грейнджер. Она не слушает, кусает его нижнюю губу и тут же зализывает языком, сдавленно постанывая прямо ему в рот, и он замирает. Его тело напряжено, она чувствует, как его воля трещит по швам, и давит сильнее. Одной рукой она водит его ладонь по своему бедру, по талии, поднимает выше, к груди, закатывает глаза от удовольствия, отчаяния и от того, что он всё ещё сдерживается, всё ещё пытается быть благородным. — Драко, — стонет она, запрокидывая голову, подставляя шею. — Пожалуйста, не заставляй меня умолять, прикоснись ко мне. Его пальцы сжимаются на её талии и наконец-то не пытаются отстранить, а только держат. Она ощущает, как он ломается. Драко рывком резко притягивает её к себе и целует сам. И если она целовала его сбивчиво, умоляюще настолько, что почти жалко, он целует иначе. Уверенно. Жёстко. Властно. Его язык врывается в её рот, скользит по её верхней губе, по зубам, находит её язык, обводит его. Он целует так, что становится понятно: хочет её всю до хруста, до последнего вздоха, до того момента, когда в лёгких не останется воздуха. Он языком проходится по её нёбу, заставляя её выгнуться навстречу, хватает ртом её нижнюю губу, чуть оттягивает, прикусывает, тут же зализывает, как делала она, и это сводит с ума. Гермиона протяжно мычит ему в губы. Её тело прожигает изнутри, низ живота ноет глухой, тянущей болью, пульсирующей в такт каждому движению его языка. Она чувствует, как сводит мышцы внизу живота, и каждое касание его языка, губ, дыхания отдаётся прямо туда, концентрируется, превращается в сплошной комок нестерпимого, болезненного желания. Его обжигающее дыхание скользит по её лицу, она ловит его каждым миллиметром кожи, вдыхает, проглатывает. Кончик носа касается её скулы, щекочет, и она ловит себя на том, что закатывает глаза от одного только осознания того, как близко он, как он внутри неё, в её рту, в её голове, под кожей. Пальцы вцепляются в его плечи, ногти царапают ткань. Она не контролирует себя, потому что не может и не хочет. Ноги дрожат, подкашиваются, и, если бы не его рука, вжатая в её поясницу, она бы просто сползла на пол, но сейчас стоит с закрытыми глазами, растворяясь в нём, в его вкусе, в том, как его язык скользит по её губам, то жадно углубляясь, то дразняще отступая, не давая насытиться. В голове шумит. Мысли разбегаются, не успевая сложиться во что-то связное. Есть только он, а она вся горит, плавится, истекает желанием, и кажется, что пройдёт ещё секунда, ещё чуть-чуть, и она кончит просто от одного этого поцелуя. Малфой резко разворачивает её к стене, и она едва успевает выставить руки вперёд, упереться ладонями в холодную поверхность, чтобы не удариться в неё лицом, закрывает глаза, закусывает губу, ожидая продолжения, но ничего не происходит. Только тишина, холод и пустота за спиной. Она открывает глаза, оборачивается. Драко стоит в трёх шагах от неё, смотрит, дышит тяжело, рвано. Его припухшие губы красные от её поцелуев, но выражение лица непроницаемое. — Прими холодный душ. Это снимет напряжение. Нет… это слишком жестоко по отношению к ней. Она отчаянно мотает головой, не верит в то, что он может так поступить, и через секунду раздаётся хлопок, с которым исчезает Малфой, трансгрессируя за секунду до того, как ваза, которую Гермиона не глядя схватила с подоконника, разбивается о стену. Осколки падают на пол, вода растекается по деревянной столешнице, а Гермиона стоит, прижимаясь спиной к холодной стене, и дышит, почти всхлипывая. Губы дрожат, в груди становится пусто. Она всё ещё не может привести в порядок свои мысли, и никакой душ ей в этом не поможет.***
Она врывается в комнату Джинни без предупреждения и толкает дверь с такой силой, что та ударяется о стену и с грохотом отскакивает обратно. Внутри замирают двое. Гарри, сидящий на диване, обнимает Джинни за талию, их губы только что соприкоснулись, Гермиона видит это по тому, как быстро они отстраняются, как Поттер смахивает несуществующую пыль с колен, как его уши заливаются густой краской. Лицо Джинни становится бледным, она всё поняла, как только встретилась с яростным взглядом своей подруги. — Гермиона? — голос Гарри звучит встревоженно, он поднимается с места. — Что случилось? Она не смотрит на него, потому что смотрит только на неё. На Джинни, зелёные глаза которой расширились, а тонкие пальцы вцепились в край дивана. — Выйди, Гарри, — голос Грейнджер звучит ровно. — Нам с Джинни нужно поговорить наедине. — Гермиона… — Выйди, — повторяет она твёрже. — Пожалуйста. Гарри переводит взгляд с одной на другую, сжимает челюсти. Пауза затягивается, но потом он кивает и направляется к двери. Уже на пороге он задерживается, оборачивается, в очередной раз смотрит то на Джинни, то на Гермиону. Его уши всё ещё горят, но на лицо натягивается серьёзность. — Я рядом, если что, — говорит он тихо и выходит, мягко закрывая за собой дверь. Гермиона стоит посреди комнаты, тяжело дыша, и смотрит на подругу. На ту, кому доверяла больше, чем остальным, и уж точно намного больше, чем должна была. Джинни молчит. Её лицо бледнеет ещё сильнее, губы сжимаются в тонкую линию. Она отводит взгляд и уже точно знает, почему разъярённая подруга внезапно ворвалась к ней. — Прости, — наконец выдыхает она, и её голос ломается. — Прости? — Грейнджер делает шаг вперёд, и Джинни вжимается в спинку дивана. — Ты чуть не отправила меня… — она не может закончить. Мысль о том, что Драко мог не заметить, что он мог не остановиться, что она могла проснуться завтра в постели с ним и с осознанием предательства, которое совершила бы ночью, уничтожила бы её. — Пойми, я хотела как лучше! — голос Уизли срывается, переходит на шёпот, почти молящий. Она подаётся вперёд, протягивает руки, желая коснуться Гермионы, но в последний момент отдёргивает их. — В Ордене что-то происходит, грядёт что-то ужасное, и я не знаю, что именно, но Голдстейн имеет вес в совете, поэтому ты должна быть с ним, чтобы обезопасить себя, чтобы к тебе стали хорошо относиться, чтобы… — Чтобы я забыла о нём? — перебивает Грейнджер. — Ты поэтому подлила мне эту дрянь? Чтобы я простила Энтони и приползла к нему обратно? Думаешь, после этого я бы забыла о Малфое? Джинни молчит. Опускает голову, и её рыжие волосы падают на лицо, скрывая глаза. Она не отрицает. — Я думала… — шепчет она. — Я думала, если вы помиритесь, если он будет рядом, то с тобой ничего не случится. Пойми, ты должна заботиться о себе, должна отпустить прошлое. — Замолчи, — перебивает она. — Почему ты пытаешься влезть в дела, которые тебя не касаются? Если ты не хочешь мне помочь, то просто не лезь в то, что тебя не касается! — голос Гермионы срывается на крик. Она неимоверно зла на Джинни. За то, что она воспользовалась её безграничным доверием к ней, зная, что Гермиона ни в чём не будет её подозревать. За то, что она, как и многие в Ордене, решила, что может распоряжаться чужой жизнью. За то, что она опозорилась перед Малфоем, приставая к нему. Да ведь она, прикрываясь своими возвышенными благими намерениями, сегодня чуть собственноручно не подложила её под него. Её тошнит от одной только мысли о том, что могло произойти что-то в разы хуже того, что она пыталась навязаться Малфою, ведь на его месте мог быть кто-то другой. Как Джинни может так легко относиться ко всему этому? Неужели она и вправду сама смогла бы забыть произошедшее? А если бы перед ней оказался даже не Малфой? Что, если бы она каким-то совершенно случайным образом пересеклась с Гарри или Роном? Что, если бы вместо того, чтобы отправиться в квартиру, она заглянула бы в чужую комнату? Это было бы концом для неё. Какое право было у Джинни распоряжаться её жизнью? С чего она взяла, что может вершить, кого Гермионе следует простить, а кого она должна вычеркнуть из жизни и не вспоминать? А теперь она просто говорит: «Прости»? Прощение… В её жизни в последнее время это слово и действо стали занимать слишком значительную роль. Чёртова амнистия, перекликающаяся во всём. Простить её за это предательство, простить Орден за его отношение к ней, простить Голдстейна… В первую очередь она должна была бы простить его. Все же заслуживают прощения, разве нет? Она не простила. Как бы ни пыталась, не могла найти в себе силы. Единственный остающийся вариант — переступить через себя. — Я не хочу тебя больше видеть. Игнорируя просьбы подруги остановиться, она разворачивается и выходит, не оглядываясь. В коридоре её встречает Гарри, который тут же заваливает её вопросами, но она его игнорирует просто потому, что не может объяснять, не может даже думать. Она проходит мимо него быстрым шагом, почти бегом, и, когда оказывается в своей комнате, захлопывает дверь. За несколько шагов она преодолевает расстояние до противоположной стороны комнаты и садится на кровать, зарываясь пальцами в волосы. Всё это кажется странным сном. Джинни хотела как лучше, как и всегда, но её представление о том, что является этим самым «лучшим», радикально отличается от её. Джинни хотела помочь ей, спасти от нападок Ордена, но благодаря её заботе завтра утром Гермиона могла проснуться в постели Драко и не знать, чем именно это было. Было ли произошедшее её желанием или просто чёртовым зельем похоти, подмешанным её подругой, решившей, что её нужно спасать. И если бы между ними всё произошло, она знала бы точно, что прощение Ордена останется навсегда лишь глупым желанием, на которое она посмела когда-то понадеяться. Гермиона сжимает пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и дышит рвано. Унять дрожь, которая колотит её изнутри, кажется задачей почти невозможной. Она чувствует внутреннее опустошение и усталость от всего того, что происходит в её жизни. Ей тяжело даже найти в себе силы на злость. Она просто сидит, уставившись в одну точку, и думает о том, как легко всё в её жизни могло окончательно и бесповоротно пойти не так, и о том, что Драко оказался единственным, кто её спас от самой большой в её жизни ошибки. Слышится скрип двери, а после тихое поскрипывание половицы. Энтони медленно проходит внутрь. Его взгляд скользит по ней, сидящей на кровати, оперевшись локтями в колени, зарывшись пальцами в копну волос. Она почти не обращает внимания на него, ей всё равно на то, что он смотрит на неё, ведь она думает о другом. О чёртовом Малфое. О том, что он сделал, его глазах, его губах, его улыбке, его волосах, голосе, руках, дыхании, вкусе его губ. Она в сотый раз думает о том, что было бы дальше, если бы они не остановились? Он бы остался с ней до утра или, быть может, ушёл бы сразу? А что бы чувствовала она? Найти оправдание этому было бы уже невозможно. Если бы они продолжили — это стало бы точкой невозврата для них обоих. Она не смогла бы вернуться в Орден, зная, какую вину хранит в себе. В груди щемит, а в основании горла пересыхает и начинает неприятно першить. Малфой не для неё. Она может думать о нём, строить догадки по поводу того, а что было бы, если… но она не имеет права на него, как и не имеет права совершать ещё большие ошибки. — Мы так и не договорили. Она понимает, что Энтони садится рядом, когда ощущает, как матрас начинает продавливаться под его весом. Он снова начинает что-то бессвязно бормотать о том, что им давно нужно поговорить, правда она не понимает: о чём? О том, что он изменил? О том, что упрекал её за то, что было ей неподвластно? Или о том, что он её ударил? О чём им давно нужно поговорить? Самое сложное в этом мире — прощение. Она не может заставить себя. Это слишком тяжело, и эта ноша оказывается непосильной для неё. Прощение означает начало всего с чистого листа. Она отчаянно желала прощения со стороны Ордена, но не была сама способна на него. Как пересилить себя? Как забыть? Всё было бы куда проще, если бы этот эпизод кто-то просто-напросто стёр из её воспоминаний, вычеркнул из сознания, как ненужную строчку. Может, если она заставит себя не думать, со временем всё плохое забудется? Это единственный вариант научиться прощать. Прощать всех: Орден, друзей, окружающих. Она должна найти в голове этот самый выключатель и щёлкнуть им, надеясь на то, что результат этого действия будет не хуже того, что, если бы в её сознание великодушно вмешался кто-то посторонний. Все люди заслуживают прощения, и, чтобы научиться прощать, ей следует заставить себя научиться забывать. Ничего плохого не было. Всё в порядке. Она уже почти не помнит. Она ощущает касание его руки к своему плечу. Секунда. Две. Вцепившись в его футболку, она притягивает его к себе, впиваясь в его губы. Не то… чёрт возьми, это совсем не те ощущения, что она испытывала несколькими часами ранее. Запах Энтони стал для неё чужим, его губы совсем не такие мягкие, как у Малфоя, и поцелуи не оставляют тех ощущений, от которых в животе порхают бабочки. От его вкуса, остающегося на языке, её выворачивает наружу и хочется опустошить желудок, чтобы избавиться от него без остатка. Нет, она не может пересилить себя. Ладонь Энтони скользит к её шее, сжимает её. Грейнджер отстраняется и тяжело дышит, всячески избегая его взгляда. Её тошнит, но где-то на подкорке сознания вертятся слова Джинни. — Всё в порядке? — голос Голдстейна вырывает её из погружения в мысли. Её ладонь сжимается в кулак, дыхание рваное. Её губы поджимаются в тонкую линию, когда он касается тех самых пуговиц на её груди, которые только сегодня расстёгивал Драко. Но Драко не для неё, и всё, что остаётся ей, — это пытаться не гнаться за несбыточным, а смириться с тем, что она имеет. Его нос ударяется о её, когда он тянется за очередным мокрым поцелуем, но она в последний момент успевает увернуться. — Нет… — её голос становится хриплым. — Не так. — Как? — он переходит на шёпот. Она прикрывает веки, поддаётся вперёд, откидывая голову, и Голдстейну требуется по меньшей мере секунд десять, чтобы понять, что она имеет в виду. Он прижимается губами к её шее и замирает, и тогда она, чуть оттолкнув его от себя, сама оставляет поцелуй сначала на его челюсти, а после ведёт эту сухую дорожку вниз, по горлу, к основанию шеи. Энтони негромко смеётся, коротко отмечая: «Это щекотно», и, когда она слышит его голос, к горлу вновь подступает кислота. Прикрыв глаза, она пыталась представить перед собой не Голдстейна. Она хотела, чтобы на его месте был другой. Тоже блондин, тоже со светлыми глазами, но полностью противоположный. Она пыталась представить на его месте Малфоя, и у неё почти получалось, по крайней мере до тех пор, пока он вновь не заговорил. Когда она замирает, от досады поджав губы, Энтони, быстро сориентировавшись, толкает её на кровать, нависает сверху. Нужно просто представить на его месте Малфоя. Просто попытаться абстрагироваться. Попытаться обмануть саму себя. Он хватает её за руки, заводит их над головой и сжимает их. Самообман. Здесь не Энтони. На его месте находится другой, и от другого её не тошнит, ведь именно его прикосновений она жаждет так, как странники пустыни жаждут воды. Его мокрые поцелуи покрывают её шею. Не так, как это было с Драко, и теперь она уверена, что узнает именно его поцелуи из тысячи других. Она жмурит глаза, вспоминая, как он целовал её, как его руки раздевали её, блуждали по её телу. Вспоминает его вкус, запах. Мерлин. Она завидует Астории. Завидует, как не завидовала никому ранее. В её голове не складывается то, что, будучи замужем за Малфоем, она может хотеть кого-то ещё. Разве это возможно? Чего ещё она может желать, имея право на него? И сейчас над ней нависает не Энтони. Это не его губы целуют её, не его руки сжимают её запястья, запах не его одеколона бьёт в нос, не его неразборчивый шёпот висит над ухом. В воспоминаниях до сих пор образ Драко, и кровь, что бурлит в её венах, разогрелась до предела лишь потому, что она слишком хорошо помнит. Она снова в квартире, снова перед Драко, снова он её раздевает, целует, шепчет её имя, обдаёт её кожу своим горячим дыханием. — Малфой… И внезапно мир уходит из-под неё. Кажется, что вместе с тишиной в воздухе повисает и металлический запах крови. Нет, так пахнет смерть. Энтони больше не двигается. Он молчит, даже не дышит, и, распахнув веки, она встречается с холодом в его голубых глазах. Боже, что она наделала… Это вырвалось случайно, она даже не успела обдумать это, и сейчас, смотря на не шевелящегося Голдстейна, она ощущает, как время останавливает свой ход. — Что ты сказала? — хрипло спрашивает он. В его горле пересыхает, образуется ком. Грейнджер медленно мотает головой. Она едва может пошевелиться. Тело сковано страхом. — Ты назвала его имя, — его голос звучит зловеще. — Я… я не знаю… — она не может заставить себя говорить. — Прости… просто… все эти допросы о нём… Ей кажется, что сейчас он её ударит. Он хочет этого, ведь это видно по его взгляду. Пусть. Плевать. Может быть, так она почувствует себя хоть чуточку лучше. По крайней мере, уж точно не разочаруется. Его губы дрожат. Она слышит, как его зубы стучат друг о друга. Он в ярости, ещё секунда, и он взорвётся. — Прости… Но он не слушает. Он окидывает её презрительным взглядом, почти вскакивает с кровати и едва не бежит в сторону выхода, а после, коротко посмотрев на неё, всё ещё лежащую не в силах заставить себя пошевелиться, громко хлопает дверью, оставляя её и дальше оставаться в полной тишине, молча глядя в потолок, пытаясь осознать произошедшее. Это конец.
