Глава 30.
2 мая 2026 г., 11:36
Единственным звуком, разносившимся по комнате Малфоя, были тихие всхлипывания Либерты.
Она стояла в углу, прижимая к груди подол своего мешковатого платья, и плакала. Её длинный нос покраснел и подрагивал, огромные голубые глаза блестели от слёз. На тонких редких волосах на её макушке алел маленький бордовый бантик, который сегодня утром завязала Гермиона, а теперь Либерта отказывалась его снимать и всё время осторожно трогала пальцами, проверяя, не развязался ли.
Насколько было известно Малфою, у них в общем завязались хорошие отношения. Они часто проводили время вместе, о чём-то говорили, в особенности когда она оказалась в этом доме. Ему даже было известно о том, что между ними были какие-то секреты, просвещать в которые его никто не планировал. На самом деле он прекрасно понимал Либерту, ведь Грейнджер была замечательной и попросту не могла не понравиться.
Драко стоял напротив. Он был бледнее обычного от того, что не спал всю ночь, под его глазами залегли тени. Грейнджер знала это, потому что и сама за ночь не сомкнула глаз. Они лежали рядом: она на его кровати, а он на полу рядом, и смотрели в потолок, изредка переговариваясь.
Он молчал и сейчас, просто стоя и глядя на неё. Она знала о том, что он не хотел отпускать её, и с каждой секундой в ней становилась яснее мысль о том, что она и сама уже не хочет уезжать отсюда.
Эльфийка всхлипнула громче и вдруг бросилась вперёд, обхватив подругу за колени своими тонкими ручонками.
— Мисс Гермиона, — прошептала она сквозь слёзы. — Либерта будет ждать встречи. Либерта будет очень-очень скучать по своей подруге.
Гермиона опустила руку и нежно погладила эльфийку по голове, тихо обещая, что после каникул они ещё обязательно встретятся в школе. Либерта кивнула, шмыгнула носом. Гермиона погладила её ещё раз, поправила бантик, а потом осторожно отстранилась.
Она сделала шаг к Драко, подойдя вплотную, смотря на него снизу вверх. Он не двинулся, не произнёс ни слова. Тогда она поднялась на носочки, обхватила его лицо ладонями и неторопливо оставила поцелуй на его губах. Совсем нежно, аккуратно, будто пыталась запомнить его вкус, его дыхание, его мягкие губы.
Сначала он не ответил на поцелуй, а потом его руки сжались на её талии, притягивая к себе, и он поцеловал её в ответ.
Либерта в очередной раз всхлипнула.
Гермиона ненавидела прощания и считала их самым худшим, до чего могло додуматься человечество. С каждой секундой решимость уезжать становилась всё слабее. Драко тоже не любил их. Это можно было заметить по его реакции. За всё утро он не произнёс ни слова, старался не смотреть на неё, будто она могла его чем-то сильно обидеть. Её это даже позабавило, ведь он до сих пор вёл себя так, как это делают избалованные с детства дети аристократических семей, настроение которых портилось от одной только мысли, что что-то может быть не по их воле, но, хвала Мерлину, он достаточно повзрослел хотя бы для того, чтобы просто молчать и даже пытаться делать вид, будто бы всё в порядке.
Ей и самой расставания давались с трудом. Сейчас почему-то было почти так же тяжело, как в первый раз, когда она уезжала в Хогвартс. Ей было одиннадцать. Она стояла на платформе 9¾, сжимая в руке тяжёлый чемодан, и смотрела на родителей. Мама пыталась улыбаться, папа пытался шутить, чтобы разрядить обстановку, а Гермиона не могла заставить себя шагнуть в вагон, потому что знала: как только она войдёт туда, всё изменится. Она не хотела прощаться. Тяжело придумать что-то хуже прощания. И Драко ненавидел их так же сильно, как и она. Просто не умел показывать это. Вместо слов он вооружался молчанием, все его взгляды устремлялись в стену.
Не отрывая от него взгляда, она сделала шаг назад. Затем ещё один.
— До встречи в Хогвартсе, Драко.
Она уже почти развернулась к камину, когда Малфой сорвался с места.
Она не успела понять, что произошло, и только почувствовала, как его рука схватила её за запястье с такой силой, что она на мгновение испугалась, не останется ли синяк. Он дёрнул её на себя, и она врезалась в его грудь, не успев даже вдохнуть.
А потом её накрыли его губы. Жадно, с отчаянием и голодом.
Его рука вцепилась в её волосы на затылке, пальцы сжались в кулак, натягивая пряди, запрокидывая её голову назад. Она невольно приоткрыла рот от короткой колкой вспышки боли и неожиданности, и Малфой тут же воспользовался этим. Его язык скользнул внутрь, исследуя каждый сантиметр её рта. Он целовал её глубоко, почти грубо, и она чувствовала, как её собственный язык отвечает ему, сплетаясь с его. Это происходило на уровне подсознания.
Его вторая рука скользнула по её спине вниз, вжалась в поясницу, притягивая к себе так сильно, что между ними не осталось ни миллиметра. Она чувствовала жар его тела сквозь ткань его одежды, чувствовала, как напряжено его тело, как бешено колотилось его сердце, хотя, возможно, это её собственное пыталось выпрыгнуть из грудной клетки.
Его губы требовательно, исступлённо двигались по её рту. Он кусал её нижнюю губу, а затем тут же проводил по ней языком, зализывая место укуса, и это сводило с ума.
Гермиона потеряла связь с реальностью, её сознание туманилось, мысли расплывались, превращаясь в одно сплошное ощущение от происходящего. Она не могла думать. Не могла анализировать. Только чувствовать. Его вкус, его запах, от которого у неё подкашивались колени, внутренности сжимались.
Ноги стали ватными. Если бы он не держал её так крепко, она бы просто сползла на пол. Её пальцы вцепились в воротник его рубашки, комкая ткань, притягивая его ближе, хотя ближе уже было некуда. Она отвечала на поцелуй с той же исступлённой жадностью, забыв, зачем вообще собралась уходить, забыв про Либерту, про камин — про всё на свете.
Сердце пульсировало в висках, внизу живота разгоралось тугое, ноющее тепло, от которого хотелось прижаться к нему ещё ближе, вцепиться ногтями в его плечи, застонать ему в губы, и она почти сделала это, когда он ещё отчаяннее углубил поцелуй.
Она чувствовала, как его пальцы в её волосах сжимаются и разжимаются, как его дыхание сбивается, становится рваным. Он целовал её так, будто она уходила навсегда, и в какой-то момент она сама почти поверила в это.
Тихий писк Либерты пробился даже сквозь туман в сознании, но только на секунду. Гермиона не открыла глаза, не отстранилась. Ей было всё равно. Пусть смотрит, краснеет, стоит и прижимает руки к пылающим щекам — ведь она это даже не видела, но почему-то точно знала.
Эльфийка зажала рот обеими ладонями, но всхлип всё равно вырвался наружу. От макушки и до самой шеи она стала пунцовой. Она смотрела на них широко раскрытыми глазами и не могла отвернуться. Её уши дёргались, длинный нос подрагивал, а бантик съехал набок, но она не замечала. Она вообще ничего не замечала, кроме того, что происходило прямо перед ней. Либерта зажмурилась, потом снова открыла глаза и снова зажмурилась, но так и не отошла от стены.
Драко оторвался от губ Гермионы всего на секунду, чтобы перевести дыхание. Его лоб прижался к её, глаза были закрыты, тяжёлое, рваное дыхание обжигало её лицо, пальцы всё ещё сжимали её талию, не отпуская, и она чувствовала, как они мелко, едва заметно дрожали.
Он не сказал ни слова, она тоже молчала. Они смотрели друг на друга: он сверху вниз, она снизу вверх — и дышали одним воздухом. А потом он поцеловал её снова, уже куда тише, медленнее. Его губы скользнули по её губам мягко, почти ласково, и когда он наконец отстранился, Гермиона открыла глаза, замечая пунцовую Либерту, стоящую в углу, закрыв лицо руками, но между пальцев всё равно было видно её раскрасневшееся лицо и блестящие глаза.
Такое прощание ей понравилось куда больше.
Отстранившись, Малфой молча отвернулся в сторону окна. Грейнджер ещё на протяжении нескольких секунд смотрела в его сторону и уже хотела что-то произнести, но всё же сдержанно промолчала. Она отсыпала из банки с летучим порохом горсть в ладонь и бросила её в пустой камин.
Вспыхнуло зелёное пламя.
Она шагнула в огонь, назвала адрес, и когда зелёный свет сомкнулся над её головой, последним, что она увидела, были его серые глаза и маленькая фигурка Либерты, которая наконец отняла руки от лица и помахала ей, вытирая слёзы краем рукава.
Кожа на шее Грейнджер пылает от смущения, щёки вспыхивают краской, будто бы всё это на самом деле может происходить сейчас.
Она смотрит на Малфоя, не скрывая своего интереса. Ещё в тот момент он начал пытаться отыгрывать роль, но, если Драко из прошлого играл скверно, ещё не умея до конца скрывать своих эмоций, позволяя им просачиваться наружу, тот Малфой, что стоит сейчас перед ней, уже отточил этот навык, доведя его до идеала.
Даже сейчас он не смотрит на неё, устремив свой взгляд на всхлипывающую Либерту. Его лицо серьёзно, совершенно невозмутимо. Он всё так же молчит, делая вид, что не замечает её пожирающего взгляда на себе.
— Ты целовал меня, но продолжал лгать, — разочарованно выдавливает она.
— Ты думаешь, так легко отказаться от служения Волдеморту? — с ледяной улыбкой спрашивает он, наконец посмотрев ей в глаза.
***
Ещё давно, в далёком детстве, Драко понял, что спорить с отцом — занятие совершенно бесполезное. Ему было шесть, когда он впервые чётко осознал это. В тот день он нашёл на чердаке старую потрёпанную метлу, которая в тот момент казалась для него настоящим сокровищем. Драко хотел попробовать полетать, хотя бы несколько футов над землёй, хотя бы один раз, но Люциус даже не взглянул на него, когда сказал «нет». Не потому, что это было опасно, а потому, что Малфои не выглядят глупо, падая с мётел на глазах у всей аристократии. Драко тогда хотел возразить, сказать, что никто не будет смотреть, что они могут полетать в саду, где нет ни души, но по одному взгляду, которым его одарил отец, он уже знал, что это будет бесполезно. Отец сказал «нет». Метлу забрали. Драко стоял посреди гостиной и смотрел, как она исчезает за дверью. Ему было девять, когда он попросил маленькую сипуху вместо филина, совсем как у Блейза. Смешную, с круглыми глазами, но отец даже не выслушал его до конца. «Малфои не выбирают птиц, которые выглядят как игрушки», — сказал он тем ледяным тоном, который не терпел возражений. И Драко получил филина. Он не стал и дальше спорить, потому что спорить с ним было бесполезно. В двенадцать он впервые почувствовал вину за то, что солгал отцу, сказав, что прочитал все книги по истории магии, которые тот велел. На самом деле он осилил только половину, но Люциус не проверял. Ему было достаточно того, что Драко кивнул и сказал: «да, отец». Спорить было не о чем, поэтому Драко просто сделал вид, что подчинился, и это оказалось проще, чем доказывать свою правоту. В тринадцать он окончательно перестал даже пытаться спорить. Он просто соглашался. Кивал. Делал, что велят. Потому что каждый раз, когда он открывал рот, чтобы возразить, он натыкался на этот ледяной, нетерпимый к любому неповиновению взгляд. Со временем это перестало быть осознанным выбором, превратившись в рефлекс. Услышал приказ — подчинился. Не думал. Не сомневался. В пятнадцать он получил метку. Не только потому, что хотел, но и потому, что отец сказал, что так надо. Потому что Тёмный Лорд требует. Потому что Малфои не отказываются от чести служить. Драко не спорил. Он уже давно не спорил. Он просто закатал рукав и протянул руку. А потом она поцеловала его впервые. В том заброшенном кабинете, когда она разозлилась и вдруг прижалась к его губам. Он испугался. Видит Салазар, испугался по-настоящему, настолько, что не мог пошевелиться. В тот самый первый миг, когда её губы коснулись его, внутри него что-то перевернулось. Он не знал, что именно это было, не мог объяснить, только чувствовал, как где-то глубоко, там, куда он никогда не заглядывал, треснуло что-то твёрдое, ледяное, то, что выстраивалось на протяжении многих лет. Ему стало страшно. Не сразу, ведь с самой первой секунды он не мог не то чтобы пошевелиться, он не мог даже думать. Страшно стало после, ночью, когда он лежал в своей постели в подземельях Слизерина, смотрел в потолок, а перед глазами всё ещё стояла она — такая растерянная, с лицом, побледневшим от осознания того, что именно она натворила парой секунд назад, и с зажатым ладонью ртом. Драко думал об отце. О том, что тот скажет, если узнает, о Тёмном Лорде, о метке, которая теперь жгла его предплечье напоминанием о том, кто он есть и кем должен быть. И внезапно он вдруг понял, что ему хотелось бы, чтобы отец узнал. Чтобы узнали все. Чтобы Люциус стоял перед ним, багровый от ярости, со вздувшимися на лбу венами и кричал так, как никогда раньше. Чтобы он рвал и метал, бил кулаком по столу, осыпал его проклятиями и угрозами. Чтобы он понял, что его послушный сын, наследник его огромного состояния, прислужник Тёмного Лорда целовал грязнокровку, и ему это нравилось. Драко не знал, откуда взялась эта мысль. Она была чужой, неправильной, опасной, но она была где-то глубоко, там, куда он боялся заглядывать, и она грела своим огнём искушения. Он представил лицо отца и впервые не съёжился внутренне, не приготовился подчиниться. Он представил его ярость и почувствовал что-то похожее на удовлетворение, словно этот поцелуй был первой трещиной в стене, которую Люциус строил вокруг него всю жизнь. А потом он поцеловал её сам. Во второй раз. Потому что ему хотелось вновь почувствовать то, что он почувствовал тогда. Те несколько секунд, когда всё перестало существовать, и остались только её губы, дыхание, карамельный запах. Он хотел вернуть это ощущение, ту пугающую свободу, которую она подарила ему одним лишь своим прикосновением. И когда их губы встретились снова, когда он сам инициировал это, он понял, что пропал. Потому что это было лучше, чем он запомнил, потому что теперь он знал, что будет хотеть этого снова и снова. И он хотел. Чёрт возьми, он желал этого больше всего на свете. Каждый раз, когда их губы встречались, будь то в коридорах, на башне или в его комнате в мэноре, он чувствовал, как что-то внутри него отпускало, словно она вытаскивала из него тугую пружину, которую отец закручивал годами, словно каждый поцелуй был маленьким освобождением, маленьким «нет», которое он никогда не решался произнести вслух. Он не думал о последствиях, когда целовал её, не вспоминал о метке, когда она лежала рядом с ним на траве в саду, не боялся, когда она брала его за руку, потому что рядом с ней он забывал о том, кем должен был быть. Он просто существовал, дышал и чувствовал. Она позволяла ему чувствовать себя свободным, и он хотел этого снова и снова. Потому что впервые в жизни он делал что-то не потому, что «так надо», а потому, что хотел сам. И это было самое лучшее, что с ним когда-либо случалось. Она стала лучшим, что случилось в его жизни. Уже через час после отъезда Гермионы вошедшая в комнату Никси оповестила Драко о том, что его отец ожидает его в одной из гостиных на первом этаже. Он спустился вниз уже спустя минут десять, и этого времени было достаточно для того, чтобы привести в порядок мысли, чтобы лицо снова стало непроницаемым. В гостиной горел камин, Люциус сидел в кресле. Сейчас отец выглядел иначе: прямая спина, холодный стальной взгляд, никаких следов усталости или сомнений. Драко сел на диван напротив. Не слишком близко, но и не слишком далеко, чтобы видеть лицо отца и не чувствовать себя пойманным в ловушку. Люциус молчал несколько секунд. Он оценивающе разглядывал сына. Драко знал этот взгляд, ведь отец всегда смотрел так перед тем, как задать вопрос, ответ на который уже знал. Таким образом он проверял, солжёт ли сын. На секунду даже показалось, будто бы кто-то донёс ему о нахождении в стенах этого дома той, кого он почитал бы недостойной, и сейчас он хотел бы спросить именно об этом. — Как обстоят дела с исчезательным шкафом? — голос отца был ровным. Драко выдержал короткую паузу. — Работа почти закончена, — ответил он. — Осталось несколько деталей. Люциус кивнул. Его лицо не выразило ни тени улыбки, ни следа одобрения. — Тёмный Лорд ждёт, — сказал он. — Не заставляй его ждать дольше, чем необходимо. — Я помню, отец. Драко смотрел на отца и думал о том, что всего час назад он целовал Гермиону, что её вкус всё ещё чувствовался на кончике языка. Если бы Люциус знал, то он бы не сидел сейчас так спокойно. Это заставило его внутренне улыбнуться. Он представлял, как моментально изменилось бы выражение лица отца. Если бы прямо сейчас он признался отцу, сначала Люциус, вероятно, подумал бы, что ослышался, а потом, когда осознание проникло бы сквозь его ярое отрицание, его бледная кожа налилась бы багровым оттенком, вена на лбу вздулась бы и запульсировала, кулаки сжались бы так, что побелели костяшки. Драко уже почти слышал этот крик. Больше бы на лице отца не было бы ледяного выражения, не было бы размеренного тона, ведь он сорвался бы на хрип, полный ярости, неверия и отвращения. Он представил, как отец вскакивает с кресла, опрокидывает бокал с огневиски, тот разбивается вдребезги, и янтарные брызги разлетаются по паркету. Ему до безумия хотелось признаться, чтобы лицезреть всё это. Чтобы он больше не вёл себя так, будто бы их жизнь отмоталась на несколько лет назад, когда всё было хорошо, и не было ни Азкабана, ни Волдеморта, ни мамы, постоянно выглядящей напуганной и скрывающей свои раскрасневшиеся глаза. Хотелось, чтобы отец наконец-то опустился на землю, чтобы осознал, что именно он был тем, кто заставил их жизни идти под откос, а теперь всё глубже закапывается сам и тащит за собой всех. — Ты бледен, — заметил Люциус. — Не выспался? — Думал о том, чтобы ничего не упустить, — ответил Драко, попытавшись улыбнуться, но вышло криво. Люциус снова кивнул. Поверил или же только сделал вид, что поверил, — Драко уже не разбирал. — Следи за собой, — сказал отец, поднимаясь с кресла. — Ты нужен Тёмному Лорду в хорошей форме. Ни слова о том, что происходит в жизни сына помимо той части, что затрагивает работу на Волдеморта, ни намёка на то, что ему может быть интересно что-то помимо службы. Стоит отметить, что и сам Драко не спрашивал его ни о побеге, ни о здоровье и дальнейших планах на жизнь. Кажется, было невозможно осознать, когда именно их семья превратилась в то, что имелось сейчас. Всё это произошло неожиданно и слишком стремительно, чтобы попытаться уловить этот момент. Отцу внезапно стало плевать на семью, а Драко испытывал едва ли не ненависть к нему за это и всё остальное, когда-то происходившее и продолжающее происходить в его жизни. Это было неконтролируемо и необъяснимо. — Да, отец, — ровно ответил он, взглянув на него со слабой улыбкой на лице. — В последнее время я много думал кое о чём и хотел бы спросить, что делает Волдеморт с теми, кто отказывается продолжить нести ему службу? Получилось. Люциус замер. Замерла рука, уже протянутая к трости, замерли плечи, только что распрямившиеся для ухода, замерли глаза, остановившиеся на лице сына. — Что ты сказал? — голос отца был тихим. — Ты слышал, — ответил Драко, не отводя взгляда. — Это же простой вопрос, или ты не знаешь ответа, отец? Люциус медленно опустился обратно в кресло. Его лицо, ещё секунду назад бывшее леденяще спокойным, начало меняться: сначала оно побелело, потом по скулам заходили желваки. Пальцы вцепились в подлокотники кресла. — Ты не можешь спрашивать о таких вещах, — произнёс Люциус, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на страх. — Ты не должен даже думать об этом. Драко пожал плечами, и его улыбка стала чуть шире. — Ты всегда говорил, что служить Тёмному Лорду — великая честь. Я хотел узнать, что происходит с теми, кто внезапно осознал, что подобную честь больше не желает разделять? — Ты что-то задумал? — спросил он почти шёпотом. — Не смей, Драко. Не смей даже думать об этом. Если Тёмный Лорд заподозрит… Он не договорил. Оборвал себя на полуслове, будто боялся произнести вслух. — Заподозрит что? — спросил Драко, и его голос был спокоен. — Что его верный слуга задаёт вопросы? Это уже считается преступлением? Люциус смотрел на него несколько секунд, потом его лицо снова стало непроницаемым, хотя и не настолько, насколько было раньше. Теперь это была лишь маска, за которой чувствовалось напряжение. — Ты не понимаешь, о чём говоришь. Не задавай таких вопросов больше ни мне, ни кому-либо другому. — Тогда, скажем, в теории человек может отказаться от метки на предплечье? — Не смей, — сквозь стиснутые зубы процедил отец. — Даже помыслить о таком не вздумай. — Расслабься, — развязно бросил Драко, смотря на отца с улыбкой. Его и вправду забавила его бурная реакция. — Это мысли и только. — Ввиду некоторых обстоятельств наша семья уже находится в немилости в глазах Тёмного Лорда, — серьёзно произнёс Люциус, смотря в глаза сына. — Это делает наше положение неустойчивым и грозит опасностью всем нам, а подобные вопросы без труда могут навлечь за собой смерть, если будут услышаны не теми людьми. — Наше положение неустойчиво, — задумчиво повторил Драко. — Неужели ты всё ещё ничего не сделал с этим? Кого нужно убить или пытать, чтобы вновь возвыситься в его глазах? — Я делаю всё, что в моих силах, чтобы обеспечить нашу безопасность. Подумай об этом, подумай о благополучии своей матери, Драко. Мы делаем то, что прикажет наш Лорд, чтобы возвыситься и выжить в мире, где выживают лишь сильнейшие, поэтому мы должны вернуть полное доверие нашего Лорда. Драко склонился вперёд, его голос стал ниже. — А если бы он приказал тебе убить свою жену, отец? Ты бы выполнил это, чтобы вернуть его доверие? Люциус перестал двигаться, и на этот раз надолго. Его лицо, которое и без того было бледным, стало пепельно-серым, глаза, которые секунду назад прожигали сына холодным предупреждением, вдруг потеряли фокус, и он смотрел сквозь него, куда-то в пустоту. Пальцы, сжимающие трость, дрогнули. — Ты… — голос сорвался, челюсть сжалась. Драко не отводил взгляда. Он смотрел на отца и ждал. Внутри него всё кипело. Он хотел услышать ответ. — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — наконец выдавил Люциус. Его голос звучал глухо, почти безжизненно. Он просто произнёс эти слова, будто ставил точку в разговоре, который не должен был начинаться. — Никогда не задавай подобных вопросов. Снова ушёл от ответа. Как это было ожидаемо. — Но мы же говорим о благополучии Малфоев, — продолжил настаивать он. — Разве не все средства хороши? — Это вопрос выбора, — сухо ответил он. — И что же ты выберешь, отец, если всё же придётся выбирать? Жена или служение Волдеморту? — Ты ещё слишком молод, чтобы понять некоторые жизненные вещи, может быть, когда ты станешь старше… — Я никогда не предпочту служение кому-то той, кого люблю, — твёрдо перебил Драко. Малфой медленно кивнул, его губы дрогнули. Он о чём-то задумался и долго не решался озвучить это вслух. — Говоря об этом, что происходит между тобой и мисс Паркинсон? — спросил он, даже не взглянув на сына. — Ничего. Она моя подруга и не более того, — твёрдо ответил Драко и поймал взгляд отца. Но отец явно обо всём откуда-то знал и поймал его на лжи. Это можно было прочесть по одному только взгляду. Неважно, откуда именно ему стало это известно, факт остался фактом. — Эдвард Гринграсс уже более двух месяцев занимает новую должность подле нашего хозяина, — вкрадчиво произнёс Люциус. — Он стал его главным советником. — Насколько мне известно, ты желал заполучить это место, — колко отметил Драко. — Или прошлые… неприятности всё же оставили более глубокий след на твоей карьере? — Будь уверен, я займу его место, — голос отца звучал твёрдо. — Но для этого наша семья должна находиться как можно ближе к главному советнику Тёмного Лорда, поэтому мне интересно, в каких отношениях ты находишься с мисс Гринграсс? Поразительно… На секунду Драко даже забыл, как вдохнуть в лёгкие воздух. Для чего он спрашивал об этом? Лучше бы он просто-напросто ничего не понял. — Дафна встречается с одним когтевранцем, если ты об этом, — прочистив горло, ответил он, сжимая ладонь в кулак. — А что насчёт второй? Это точно не было неприятным сном? Лицо Драко скривилось в гримасе неприязни, выказывая его отношение даже к мысли о подобном. Он ничего не имел против Астории, и дело было не в ней, а в самом Драко, а в частности в том, что у него уже была та, кто занимала все его мысли, а мысль о том, что отец допускает возможность, что он может попытаться сблизиться с кем-то, чтобы поправить его дела, была отвратительной. — Я надеюсь, мне только показалось, будто бы ты решил попытаться через меня решить свои проблемы? — вопрос прозвучал сухо. Отец подался вперёд. — Ты должен осознавать, что все мы находимся в незащищённой позиции, Драко, в любой момент всем нам может грозить смерть. — Я не хочу слышать ни об одной из сестёр Гринграсс. Стальной взгляд отца сощурился. — Ты должен наладить отношения с младшей дочерью главного советника ради своей семьи, Драко. Представь, что и тебе предоставили выбор: либо ты подружишься с ней, либо подвергнешь опасности жизнь своей матери.***
Гермиона резко выскальзывает из воспоминаний Малфоя. Она открывает глаза и смотрит на него, но не произносит ни слова. Он всё ещё стоит напротив. Смотрит. Молчит. Ждёт. А она думает. О том, что та Гермиона — семнадцатилетняя, наивная, влюблённая — узнав правду о том, что он делал, о чём молчал, кого предавал, смогла бы его простить? Смогла бы понять? Она не знает. Не знает даже того, как реагирует на всё это сейчас. Не знает ответа. Наверное, прощения достоин каждый. Даже тот, кто носит на предплечье метку Пожирателя смерти, тот, кто целовал её, скрывая правду. Смогла бы она найти в себе силы на то, чтобы даровать прощение? В школе она была совсем другой. Тогда она ещё не знала в полной мере о той жестокости, на которую способен человек. В школе она верила в то, что второго шанса достоин каждый, и пыталась верить в это и по сей день. А сейчас? Смогла бы она простить обман? Ещё нет. Она пыталась простить как минимум обман со стороны Голдстейна. Утыкаясь ночью в подушку, пыталась найти в себе силы на это, но не могла. О каком прощении со стороны остальных она может думать, если сама не способна на этот милосердный жест? Просто забыть, не вспоминать, будто бы этого никогда не было. Разве это так сложно? Разве его нельзя попытаться понять? Она может заставить себя верить, что получилось, но внутри содрогается от одной только мысли о предательстве. Она смотрит в серые глаза Малфоя, и внутри неё что-то сжимается от отчаяния. Нужно попытаться научиться прощать. Её ладонь аккуратно касается его холодной щеки. Она всё ещё молчит, а потом он сам делает шаг назад, выскальзывая из её прикосновения. Он медленно подходит к столу, опирается на него руками и смотрит на рассыпавшиеся из небольшой корзинки морские ракушки. Пэнси когда-то была на море? Он не знал. — Так значит, выбор? — доносится голос Грейнджер, когда она подходит к нему. Малфой тихо усмехается себе под нос, а после, проведя пятернёй по волосам, смотрит в высокий потолок. — В тот же вечер отец повёл меня в место, куда по приказу Волдеморта были заключены люди, которые внезапно «передумали». Она встаёт напротив него и смотрит в серые глаза, пытаясь понять, о чём именно он вспоминает, но он озвучивает свою мысль раньше, чем ей это удаётся. — В конце этого визита отец сказал мне одну вещь, — с тяжёлой улыбкой произносит он. — Тот, кто передумал служить Тёмному Лорду, не становится свободным — он становится уроком для тех, кто ещё сомневается. Она поджимает губы, задумываясь о том, что в Ордене происходит всё то же самое, что и среди Пожирателей смерти. Она сама стала примером того, что бывает с теми, кто перестаёт быть полезным, стала уроком, но никто не спрашивал, хотела ли она быть этим уроком. Герои и мертвецы — это две крайности одной и той же сущности. Разница между ними лишь в том, кто составляет некролог. — До конца каникул он таскал меня за собой, показывая, как у нас всё устроено, и это были первые каникулы, когда я действительно грезил о том, чтобы вернуться в школу как можно скорее. Она подходит ближе, но не решается смотреть ему в глаза. — Ты часто думал о прошлом? О нас с тобой? — Нет, — коротко отвечает он, и она на секунду теряется, не ожидав от него такой откровенности, брошенной прямо в лицо. Она смотрит на него непонимающе. — Я хотел забыть об этом, и, пока ты вновь не появилась в моей жизни, у меня неплохо получалось. Лжец.***
В гостиной штаба темно. Гермиона не зажигает свет, и только тусклое мерцание пары зачарованных свечей, парящих в воздухе, разгоняет мрак комнаты. Она сидит за столом, глядя на высящиеся перед ней высокие стопки папок с личными делами тех, о ком в Ордене вспоминать не принято. Их называют предателями, и имена этих людей, если и когда-нибудь войдут в историю, то только как имена тех, кто получил позорное клеймо изменщиков. Тишину нарушает лишь шелест страниц и почти неслышное тиканье напольных часов с маятником, висящих на стене. Прикасаясь к обвинительным бумагам, она ощущает холод, исходящий от документов. Кажется, он ментальный, но столь явный и различимый, что становится не по себе. Она уже успела изучить десятки имён, занесённых в этот бесславный список, прошлым вечером даже наткнулась на фамилию солдата, показавшуюся ей до боли знакомой, и лишь сегодня вечером, после встречи с Драко, осознала, что некий капрал под фамилией Лауд ей известен ещё с тех самых незапамятных времён, когда они, оба будучи простыми рядовыми, состояли в одном отряде. Они почти не общались, она лишь знала о его существовании, о том, как он выглядит, ведь уже спустя три месяца она была переведена в другой отряд и закреплена за новым командующим, а Лауд, как оказалось, был схвачен за передачей информации о дислокации одной из групп войск вражеской стороне. В отчётности было указано, что жизнь Лауда оборвалась спустя три недели после его задержания под стражей, от его собственных рук, но некоторые факты, указанные в деле, явно противоречили друг другу. Впрочем, это её никоим образом не касается, ведь единственная задача, поставленная перед ней, — переписывание реальных юридических фактов в отчётность по делам. Поставив её работать здесь, ей указали на её место, и каждая новая строчка, каждая фамилия и слово нужны для того, чтобы растоптать её, унизить. Кто-то может сказать, что порученное задание — проверка, но все прекрасно знают, что это не так. В комнате, кроме неё, нет никого, но унижение, пятнами вспыхивающее на щеках, заставляет её чувствовать себя по-настоящему ничтожной. Она берёт следующую папку сверху, ту, что перетянута чёрной лентой, и открывает её, вчитываясь, тут же переписывая на уже исписанный пергамент краткое изложение дела. Все эти папки доставлены сюда из главного штаба. Их заполняют на третьем этаже, в кабинете под номером 33, и в прошлом она даже пару раз мельком заглядывала туда, выполняя поручения. То, что лежит перед ней, — результат труда одного из неизвестных ей солдат, занимающегося ведением документации, лица которого она никогда не узнает. Джеймс Уитфилд (14.03.1975 – 11.06.2002) — старший аналитик Ордена. Имел доступ к расшифровкам перехваченных сообщений Пожирателей смерти. В 2001 году продал врагу коды шифрования за пять тысяч галлеонов и обещание безопасности для своей семьи. Из-за его предательства Орден в течение восьми месяцев не мог расшифровать ни одного перехваченного сообщения, что привело к гибели сорока одного солдата в трёх скоординированных атаках. Уитфилд казнён по приговору военного трибунала в 2002 году. Отложив эту папку, она берёт следующую. Натали Торн (21.07.1978) — заместитель главы разведывательного отдела. В 2000 году завербована лично Беллатрисой Лестрейндж. В течение двух лет передавала вражеской армии имена и местонахождение агентов Ордена, работавших под прикрытием. В результате девятнадцать разведчиков были раскрыты и казнены. Торн была обнаружена при попытке бегства в 2002 году и осуждена к пожизненному заключению в Азкабане. Пальцы немеют, но Грейнджер заставляет себя взять третью папку. Эдгар Роули (31.12.1963 – 31.12.2001) — командир полевого отряда. В 2000 году при выполнении задания попал в плен к Пожирателям. Под воздействием Круциатуса согласился на сотрудничество. Организовал «утечку» информации о маршрутах снабжения Ордена, в результате чего четыре колонны с продовольствием и зельями были перехвачены врагом. Без лечения и припасов в полевых госпиталях умерли пятьдесят два человека. Роули приговорён к смертной казни, приговор приведён в исполнение в 2001 году. Гермиона сглатывает. В горле пересыхает. Каждый вечер одно и то же. Видит бог, она предпочла бы, как и раньше, участвовать в боевых операциях. Предпочла бы быть сосланной куда угодно, хоть на край света, лишь бы не терпеть все эти унижения от людей, которых она когда-то искренне считала родными. Смерть на поле боя была бы куда гуманнее всего того, что происходит сейчас, и с каждым новым изученным делом она лишь убеждается в правоте Ордена, когда ей было заявлено о том, что она должна была выбрать смерть вместо того, чтобы принять статус военнопленной. Её имя было бы увековечено в списке павших, но после смерти люди вспоминали бы лишь её действия на полях сражений и участие в специальных операциях Ордена. Никто не посмел бы усомниться в её преданности, никому и в голову не пришло бы поставить её на одно место с теми, кто продался за деньги. Она никогда больше не увидела бы родителей, не смогла бы обнять друзей, не узнала бы о той части её жизни, что стала недоступной для нынешнего сознания, но она не была бы раздавлена в глазах остальных, не была бы уничтожена, заклеймённая унизительным званием предательницы, которое, вероятно, открыто не озвучивали лишь при ней. Она предпочла бы никогда не узнать об обратной стороне Ордена, продолжая слепо верить в его святость и справедливость. За годы службы она успела забраться слишком высоко, чтобы падение полностью сломало её. Её тошнит не столько от того, что сделали эти люди, сколько от того, с каким слащавым спокойствием Лаванда вручила ей эту кипу. «Ценный экземпляр», — сказали про Пэнси. А про этих? «Предатели». Орден клеймит, судит, вершит правосудие, но кто сказал, что он не может ошибаться? Она тянется к четвёртой папке, но её взгляд падает на самый край стола — туда, где среди аккуратных стопок лежит один-единственный лист, не включённый в папку. Она берёт его и в тусклом свете свечей различает написанное от руки: Гермиона Джин Грейнджер Ни даты, ни обвинения, ни приговора нет. Только её имя. Она смотрит на него, и внутри неё всё леденеет, потому что она знает: это не ошибка и не глупая случайность, когда неизвестный лист, затерявшись в беспорядке или подвергшийся путанице среди людей, до неё занимавшихся этими документами, совершенно неожиданным образом, по глупому стечению обстоятельств попал не в то место. Она знает: это послание, чёртово предупреждение о том, что Орден уже завёл на неё дело. Пока ещё пустое, по крайней мере, ещё не заполненное, но это лишь вопрос времени. Она касается пергамента кончиками пальцев, и лист мгновенно вспыхивает ярким оранжево-синим пламенем, взмывает вверх, обжигая пальцы. Гермиона слишком поздно отдёргивает руку, но огня уже нет, и только тонкий столбик пепла оседает на тёмную столешницу, а через мгновение и он рассыпается, исчезает, будто его никогда не существовало, и в голове проскакивает мысль о том, что, возможно, её будущее уже так же предопределено. Кто знает, может, и её судьба — сгореть и исчезнуть, не оставив и следа о своём существовании? В гостиной снова темно и тихо. Гермиона ощущает безысходность, когда смотрит на пустое место, где только что лежал лист с её именем. Сердце почти перестаёт биться. Она не может отказаться от этой работы, но не может и продолжать, потому что каждая прочитанная страница выедает из неё что-то живое. Она застряла здесь, как застревают в трясине болота, и чем отчаяннее пытается выбраться, тем глубже увязает. Она не знает, сколько проходит времени: может, минута, десять или час, прежде чем она наконец заставляет себя снова поднять руку и взять следующую папку. Гермиона закрывает глаза, делает глубокий вдох, открывает их и переворачивает страницу. Потому что у неё нет выбора. Возможно, никогда не было.
