Тень твоего дыхания (между светом и тьмой)

Каждый день Куай Лян видит его — Ханзо Хасаши, главу мощной бизнес-империи, известного и непоколебимого наследника своего отца; примерного семьянина и бизнесмена — холодного и расчетливого, с острым умом и непревзойденной интуицией. Каждый день Куай Лян рядом с ним, играет роль его правой руки, его личного помощника, профессионала своего дела, вникающего в каждую деталь, запоминающего любую мелочь, предугадывающего все. Он прекрасно справляется со своими обязанностями. Он незаменим. Он всегда находится на расстоянии вытянутой руки. А иногда и ближе. Ночами, где Ханзо приходит к нему. Где они любовники. Ханзо никогда не смотрит на него. Ни днем, где они бок о бок разбираются с делами. Ни ночью, когда крепко цепляется за него в порыве страсти, но никогда не проявляет нежности, не целует, не говорит слов любви. Только шепчет: «Ты мой.» Куай Лян приносит ему кофе, черный и крепкий, с щепоткой корицы, но без сахара. Все, как он любит. Он помнит привычки Ханзо. Он непревзойденный помощник. Так говорят. Он смотрит на Ханзо не таясь, с теплом. Но Ханзо никогда не смотрит в ответ, не называет по имени, обращается формально. Указания и просьбы. Нейтральные. Чужие. Словно они чужие люди. Может, так оно и есть. Словно он пустое место. Куай Лян порой думает, что так оно и есть. Лишь тень, преданная, но всего лишь тень. Неважная, но нужная. Полезная. Незаменимая. Куай Лян замечает все. Темные круги под глазами, сосредоточенный воспаленный взгляд в документы, уверенный и жесткий тон на бесчисленных переговорах. Заметки в газете, мероприятия, благотворительность. Во многом он распределяет встречи, напоминает, организует. С вежливой улыбкой, за чужим плечом, стоящий рядом непоколебимо, всегда. Ханзо не любит его. Куай Лян это знает точно. Потому что помнит, когда тот действительно его любил. Когда-то Ханзо смотрел на него так, будто Куай Лян божество, целый мир, чудо, сошедшее с небес. Когда-то Ханзо не мог отвести глаз от него. Будто ничего не существовало для него, кроме Куай Ляна. Когда-то Ханзо искал поводы прикоснуться, не обращая внимание на людей вокруг, на слухи, хватал за руку, подправлял галстук, смотрел с нежностью. Когда-то даже случайная малейшая царапина заставляла его вмешиваться лично. Когда-то он отменял все встречи, лишь бы ухаживать за заболевшим Куай Ляном. Сейчас же все иначе. Взгляд нейтральный, равнодушный, сквозь, будто его не существует. Никакой нежности. Никаких прикосновений прилюдно и на работе. Даже если они наедине. Только по ночам, лихорадочные, собственнические, стыдящиеся. Будто он постыдный секрет. И скорее всего так оно и есть. Теперь, если Куай Лян заболевает, Ханзо лишь раздраженно советует идти домой, не заражать остальных. Теперь не принимает его нежность. Но Куай Лян все еще любит. Все еще помнит. Этот взгляд. Эти руки. Эти поцелуи, ласковые и благоговейные. Объятия под дождем, где они шли, держась за руки, счастливые, беззаботные. Теперь для Ханзо важна лишь работа. Его жизнь. Куай Лян ничего не значит. Куай Лян никогда не просил, не пытался разрушить все. Ему достаточно было быть рядом. Оставаться. Достаточно и сейчас. Просто быть. Помогать. Заботиться, даже если забота не нужна. Даже если он больше не нужен. Давать то, что от него просят. Не отказывать ни в чем. Его любовь не нужна. Но его знания и навыки нужны. Его нежность бесполезна. Но тело все еще желанно. И Куай Лян закрывает глаза, вздыхает про себя, прежде чем принять невозмутимый вид. Прежде чем его боль проявится расползающимися черными трещинами на маске безупречного, холодного профессионала. Преданного, незаменимого помощника. И он идет следом так, словно не чувствует боли. Словно он неживой. Он не знает уже, может, это действительно так. Усталость накатывает на него. Но он держится за хрупкую надежду, что пока Ханзо его хочет, пока держит рядом, возможно, однажды он снова посмотрит на него так, как когда-то смотрел в прошлом. За один лишь этот взгляд Куай Лян готов умереть. Но Ханзо по-прежнему не смотрит. Никогда не смотрит. — Ханзо не смотрит больше на Куай Ляна. Давно не смотрит. Но замечает все. Его заботу, его внимание, его присутствие. Он чувствует, когда тот рядом. Даже если тот вне поля его зрения. Он знает звук его шагов. И сердце отзывается всегда, когда он ощущает его тепло. Ханзо не может без Куай Ляна. Тот стал незаменимым. Особенным. В работе. И в целом. Без него Ханзо замерзнет, без него сломается. Куай Лян единственное, чего Ханзо по-настоящему хочет от жизни. Жена — дочь влиятельного бизнес-партнера. Бизнес — то, к чему его готовили с самого детства. Сын — его будущий наследник. Но может Ханзо сможет уберечь его от своего будущего. Дать свободу. Выбор, которого у него никогда не было. Кто знает. Он бы этого хотел, чтобы его сын вырос другим, чтобы он был счастлив, чтобы стал тем, кем хочет стать. Чтобы не знал всего того, что знает его отец. Ханзо идеально выполняет свою роль. Лишь по ночам позволяет себе слабость. На короткое время. Важно только чтобы никто не знал. Чтобы никто ничего не заметил. Это единственное, что имеет значение. Ханзо не может смотреть на Куай Ляна. Потому что если посмотрит, то не сможет отвести глаз. Как тогда, когда все только начиналось. Но так и не закончилось. Он видит его боль. Его тихую заботу. Помнит его непонимание после того дня, когда все изменилось. Три года назад. Как он пытался поговорить. Понять. Но Ханзо хранил молчание, отворачивался. Он не мог ничего ему ответить. — Ты больше меня не любишь? Ханзо безмолвствовал. Он не мог сказать «да». Он не мог сказать «нет». — Ты жалеешь обо всем? Хочешь, чтобы я ушел? — Нет, — голос резкий, в тоне приказ, а на деле мольба. — Ты все еще любишь меня? — вопрос, полный отчаянной надежды. Так сложно ее скрыть. Да. Да, люблю. Он не может больше этого произносить. Это слишком большая роскошь. Хотя хочет. Видят боги, как сильно он хочет. Он в какой-то мере завидует тогдашнему себе, который ничего не знал, который надеялся. Он все еще сходит с ума по Куай Ляну. Вдыхает его запах. Вцепляется ногтями в его спину, отчаянно, будто в последний раз. Кто знает, возможно, так оно и есть. Когда-нибудь Куай Лян уйдет. Но Ханзо не способен его отпустить. Хотя знает, что это эгоистично. Неправильно. Но не может иначе. Он не смотрит ему в глаза. Не пьет кофе, который тот ему делает. Потому что если вспомнит. Как было тогда. То сломается. Он молчит, когда Куай Лян беспокоится за него. Он молчит о своем беспокойстве. Он молчит, когда кто-то из менеджеров смеется. Будто его это никоим образом не касается. Будто он ничего не слышит. — Опять он смотрит так на босса. Что, больше не фаворит? Одностороннее обожание — это забавно. Когда-то он был особенным. Сейчас он такой же, как и все остальные. Ханзо холодно произносит лишь одно утверждение, пугая сплетников, не заметивших его присутствия: — У меня нет фаворитов. Только профессионалы. И это правда. Куай Лян мастер своего дела. Он безупречен. Ханзо больше не говорит слов нежности, комплиментов, любви. Нельзя. Просто нельзя. Отстраняется, если Куай Лян слишком близко. Держится на расстоянии. Все сломалось три года назад. Разделилось на до и после. Тогда Ханзо готов был бросить все. Он был безрассуден в своих чувствах, в своем обожании. Садил Куай Ляна на мероприятиях рядом с собой, касался его руки, держал под локоть, даже когда за ними наблюдали остальные. Провожал до станции метро. Не мог отвести взора. Не мог не говорить «ты прекрасен». Ловил каждый смущенный взгляд, покрасневшие щеки, прижимал его руку к своему горячо бьющемуся сердцу. Бьющемуся ради него. Куай Лян предостерегал его. Но Ханзо было плевать. Ничего не имело значения, кроме того, что Куай Лян любит его. Что Куай Лян принадлежит ему. Он был готов отдать ему всего себя. Весь мир. Лишь бы они были вместе. Он пришел к отцу. Он был готов сложить полномочия, зная, что тот назовет это позором. Он был готов. Договориться, составить план, по которому должны были бы остаться не в обиде все стороны. Привести рациональные доводы. Предложить способы, что позволят смягчить скандал. Найти компромисс. Отказаться от всего без сожаления. Но отец лишь медленно встал, подошел к ящику стола и достал фотографии. Множество фотографий. И разложил их, неторопливо, аккуратно, одну за другой заполняя ими стеклянную тьму. На какой-то момент Ханзо захотелось разбить это стекло на мелкие осколки, вдребезги, с хрустальным звоном, лишь бы закрыть эти фотографии, скрыть их от чужого взора. — Я знаю, — сказал отец. — Я все знаю. Мы все знаем. Давно знаем. Твоя мать. Твоя… жена. О Куай Ляне. О том, что он для тебя. Кто он для тебя. Ханзо смотрел на фотографии с ужасом. Везде его возлюбленный. Не подозревающий, что за ним следят. На улице. Возле дома. На работе. Везде. — Они знают? Тогда почему?.. — голос срывается. Его жена, улыбающаяся и вежливая. Будто ничего не произошло. Смотрящая сквозь пальцы на его отлучки. Не обращающая внимания на то, где он, что он, как он, тогда, десять лет назад, когда они поженились. И сейчас. Ничего нового на самом деле. Он не изменял ей до того, как встретил Куай Ляна. Не видел смысла. Тогда он все воспринимал как определенный план, которому надо четко следовать. Семейное дело, брак, ребенок. С двенадцати лет он начал учиться процессам, что знал его отец. В двадцать два женился. Тогда же, к концу того же года, он стал отцом. Он прожигал взглядом стол, будто надеясь так сделать дыру в нем. Испепелить. Его мать. Его отец. Все они знали. Все они молчали. До поры, до времени. — Ты можешь любить кого угодно. Я не запрещаю, — отец спокоен. — Но только если ты не позоришь мой род, мое наследие. Ты мой единственный сын. Я не позволю тебе разрушить то, что построили наши предки. Встречайся с ним, если такова твоя слабость, мы все стерпим. Но только чтобы не было слухов. Если люди будут говорить о ваших отношениях, если что-то просочится в прессу, если ты уйдешь к нему, вызвав скандал, то знай, что будут последствия. Я просто предупреждаю тебя о них. У меня есть связи. Определённые связи. Если ты выдашь себя, если слухи подтвердятся, то твой Куай Лян умрет. Я не буду ничего запрещать. Все целиком и полностью на твоей ответственности. Даже если я умру, знающие люди будут следить. Пусть Куай Лян работает на тебя. Можешь продолжать спать с ним, если хочешь. Но не нарушай свой долг. Помни, кто ты такой. Держи фасад. Держи фасад. Главный девиз его семьи. Ханзо знает, что это не пустые угрозы. Он уходит, обуреваемый ужасом и яростью. Приходит домой, который не дом. Мать улыбается ласково, играя с внуком. Сын бежит обниматься, радостный, искренний. Ему девять. Пока еще ему это позволено. Он прижимает его к себе крепче, гладит по волосам, помогает с уроками, цепляясь за их привычные теплые часы, за единственное время, которое в этом доме важно для него, за единственного человека, кого он по-настоящему любит в этом доме, кому не плевать на него, не желая смотреть в глаза остальным. Давно не желая. Он думал, что все будет проще. Развод не воспрещается, а отец останется отцом навсегда, даже если не муж более. Он будет так же заботиться, так же любить сына, может, заберет с собой, если тот захочет. Он надеялся на это. Но даже если нет, они все равно могли бы разделить родительские обязанности с женой поровну, они всегда могли договориться. Однако и в худшем кошмаре он не мог предвидеть такого исхода. Жена встречает его, прекрасно выглядящая, улыбающаяся, будто они на светском приеме. Ханзо хочет, чтобы она вцепилась ему в волосы. Чтобы дала пощечину. Обозвала подлецом. Закричала. Но бессмысленно ожидать этого, если они друг друга никогда не знали. Не любили. Даже несмотря на то, что провели годы рядом, начиная с их четырнадцати лет. Но никогда и не враждовали, обращаясь друг к другу уважительно. Ни единого скандала за десять лет их брака. Ни одного повышенного тона. Глупо. Он же сам был таким. Когда-то, вечность назад. Он хочет, чтобы она разозлилась. Как злилась тогда, в начале их знакомства, пытаясь вывести его на эмоции, сорвать маску идеального наследника, приросшую к лицу, заставить его ошибиться, нарушить его самоконтроль и приверженность правилам из любопытства, просто для того, чтобы посмотреть, получится или нет. Но в ее глазах равнодушие. Многолетнее. — Да, я знаю, — подтверждает она. — Но пока об этом не знает кто-то еще, то этого, считай, не существует, — ее смех легкий и мелодичный. Словно она пошутила. Изящно, остроумно. Ханзо помнит ее другой. Когда-то, целую вечность назад. Вспыльчивой и упрямой, смелой, яркой. Более живой, чем он когда-либо был. До Куай Ляна, конечно же. Но это все затерялось в том времени, когда они еще оба оставались подростками. Сейчас же из прежних черт в ней остался лишь острый ум, еще более отточенный с годами. Когда-то, в первые годы женитьбы, он советовался с ней по вопросам бизнеса. Но это все исчезло. Растворилось почти незаметно, оставляя окончательное отчуждение. Они избегали друг друга при любой возможности, начиная с четвертого года брака. На ее лице нет ревности. Нет ничего. Только спокойствие. Безразличие. Может, легкая капля брезгливости. Осуждение за слабость. Она давно приняла правила игры. И это его семья. Вежливые, держащие лицо, фасад, играющие свою роль. Ханзо стискивает зубы и начинает играть свою роль. Играет так хорошо, как только может. Потому что если он не будет играть, Куай Лян умрет. А если он его отпустит, то умрет уже сам Ханзо. Ничего другого не остается. Девиз его семьи стал его жизненным кредо. — Это тяжело — помнить, как все было. Помнить то время. Когда сам Куай Лян смеялся, когда Ханзо улыбался ему, когда глаза его сияли, стоило лишь завидеть помощника. Словно солнце освещало те дни. Даже если они пасмурные. Куай Лян знал, что это было неправильно, эгоистично. Но когда Ханзо обнимал его, когда они были вместе, все исчезало на второй план. Не было никого роднее. Не было кого-то ближе. Куай Лян впервые позволял себе доверять. Впервые после потери старшего брата. Единственного родного человека, который у него был. Ханзо утешал его после кошмаров о Би-Хане. Ханзо всегда был рядом. Он остается рядом и по сей день. Но целая пропасть разделяет то, что было, и что пришло после. Как много у них было своих ритуалов. Заметки на полях, тайные знаки, мимолетные взгляды, прикосновения, улыбки. Ласка, нежность, от которой задыхаешься. Это все исчезло. Навсегда. Наверное, Куай Лян хотел бы забыть первые два года, не цепляться за них. Он знает, что выглядит жалко. Но хуже всего то, что он помнит, каким был Ханзо. Живым. Счастливым. Сейчас же взгляд его пустой, улыбка никогда не отражается в глазах. Если бы только он был счастлив. Но его несчастье Куай Лян ощущает особенно остро. Куай Лян хотел бы, чтобы Ханзо прямо сказал о своей нелюбви. Перечеркнул бы всю надежду. Прогнал. Не приходил больше к нему по ночам. Но они словно застряли в вязком безвременье. Это больно. Знать, как было до. Если бы он мог забыть. Если бы изначально это было сном, неправдой, наваждением. Он хочет уйти. Он должен уйти. Усталость и ощущение бессмысленности впиваются в каждую клеточку тела. Комок в горле, ставший вечным. Опустошение по утрам, когда Ханзо уходит. Чужое тепло, в котором не забыться. Ханзо по-прежнему помогает ему. Пусть не выдает ни словом, ни взглядом. При больничном самые лучшие врачи. При произошедшей аварии компенсации, юридическая помощь, личное присутствие. В ночи, когда он болеет, готовит суп по рецепту матери Куай Ляна. Единственный из многочисленных ритуалов, что пережил угасание любви. Он рядом. Конечно, он рядом. Что это? Долг? Ответственность? Попытка не быть обязанным? Куай Лян не знает. Но он смертельно устал. Устал быть пустым местом. Устал пытаться уловить сигналы из прошлого, остатки тепла. Они есть. Кажется. Лучше бы их не было. Шепот «не уходи» в предрассветное время. Едва слышный. Касание волос, когда Ханзо думает, что он спит. Поцелуй в плечо, быстрый, едва уловимый, практически неосязаемый. Куай Лян до сих пор не уверен в том, реальны ли эти моменты, или ему все снится, или мозг его выдумывает желаемое, тоскуя по прошлой близости. Говорить о любви нельзя. Прикасаться первым тоже. Заговаривать о личном — табу. И тем более вспоминать то, что было. Слова дерут ему горло. Невысказанные, болезненные. Искренность под запретом. Его разрывает от того, что было до. От невыраженной нежности. От вечно подавляемого желания прикоснуться. Когда-то они касались друг друга постоянно, словно не могли не касаться, не могли отпустить. Когда-то они говорили о столь многом, кроме работы. Когда-то не звучало холодного «Вы». Когда-то его имя было тем, что слетало с чужих губ легко, часто, с трепетом. Он устал. Быть может, он цепляется, потому что одинок. Потому что никому не нужен. Потому что Ханзо все еще замечает его. Пусть только так, как смотрят на собственную тень. Они поднимаются в лифте. Вдвоем. Наедине. Куай Лян касается чужой ладони. Робко, осторожно. Готовый к тому, что Ханзо скажет о неподобающем поведении, отдернет руку. Но Ханзо молчит, смотрит вперед, спина идеально ровная, руки напряжены. Он не отстраняется. Куай Лян не радуется. Это прощание. Он так устал. Невыносимо. Он выжат до последней капли. Это больно. Куай Лян убирает руку первым, когда они прибывают на нужный этаж. Они погружаются в рабочий ритм. Документы, отчеты, звонки, договора, сделки. Но Куай Лян должен сказать. Должен сегодня. В понедельник он уедет. Далеко. Он и так одинок. Так будет лучше. Для всех. Ханзо ненавидит себя за слабость. Конечно, ненавидит. Их связь лишь постыдная тайна. За которую оба цепляются по инерции. Куай Лян любит. А Ханзо нет. И Куай Лян всегда знал об этом. Конечно, это было естественно. Он всегда знал, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, всегда знал, что не заслуживает того преклонения, обожания, всегда чувствовал, что это временно. Он отдавал за эти пять лет все, что мог. Сейчас ему нечего больше дать. А то, что он хотел бы дать, Ханзо не нужно. Вечер подстерегает их незаметно. Они, как обычно, задерживаются допоздна. Слишком много ответственности. Слишком много дел. Но и им приходит конец. Всему приходит конец. — Не приходи ко мне сегодня, — Куай Лян первым нарушает тишину. Как давно дом перестал быть домом? Когда они с Ханзо перестали готовить вместе? Когда перестали обниматься? Гулять по паркам допоздна? Он слишком хорошо помнит тот день, расчертивший меловой линией счастье и ад. Когда они расстались, обнимаясь, все не в силах отпустить и распрощаться, улыбаясь друг другу, в нетерпении завтрашнего дня, чтобы встретиться снова. И утро пришло, только чтобы показать то, что Ханзо стал совершенно чужим. Куай Лян перебирал в памяти — как четки — все события последнего дня, пытаясь понять, что он сделал не так. Хотел поговорить. Но натыкался лишь на стену молчания, отстраненный взгляд. Он же и вправду в тот первый день подумал, что это какая-то шутка. Или кошмар, снящийся слишком долго. Но это оказалось лишь началом конца. Куай Лян старался выяснить, все ли в порядке у самого Ханзо. Но встретил лишь холодное «не лезьте не в свое дело», «соблюдайте субординацию». Все его попытки пробиться сквозь стену вели лишь к усилению отстраненности Ханзо. Куай Лян решил, что их отношения закончены, но на его предложение уйти с работы Ханзо ответил резким и категоричным «нет». Втайне он испытал облегчение, что все еще может остаться рядом. Хотя бы так. Тогда он посчитал, что сможет узнать и разобраться, в чем дело. Ведь рано или поздно правда все равно прорвется наружу, верно? Но все оказалось лишь еще более сложным и запутанным. Точнее, простым, конечно, но все же на тот момент Куай Лян ощущал только растерянность и замешательство. Через две недели холодного поведения и игнорирования Ханзо внезапно пришел к нему. Не говоря ни слова, прижал к стене, переступив порог. Его руки были жадны, он стиснул его в объятиях — ближе, крепче, отчаянно цепляясь за него, словно видя последнее спасение, уткнулся лицом в шею, будто пытаясь впитать его в себя. Куай Лян тогда спросил, не пьян ли он, хотя знал, что тот никогда не брал в рот ни капли спиртного. Но тот, как и всегда, был совершенно трезв, не изменяя своим привычкам и принципам. Куай Лян закрыл глаза, позволяя забыться, его тело потянулось само к знакомому до искр в сердце теплу, желанной близости, руки гладили в ответ, сжимали крепче, отвечая на страстную одержимость чужих касаний. И на какой-то момент не осталось боли, только единение, словно разорванные части срослись вновь. Но это было ненадолго. Временное утешение. Когда все закончилось, Ханзо ушел быстро, пробормотав про свою ошибку. И не осталось ничего. Куай Лян опустил голову на колени и просидел так всю ночь. На следующий день пришел на работу и совсем не удивился тому, что Ханзо лишь еще больше не замечал его. Он думал, что это была их последняя ночь вместе. Но это оказалось не так. Ханзо приходил снова и уходил так же. Говорил, что не придет. Но всегда приходил опять. А потом и перестал говорить что-либо. Просто приходил, потому что Куай Лян ждал его. Куай Лян знал, что должен все это прекратить. Но правда была в том, что он сам отчаянно этого хотел. Хотел быть ближе, значимым, хоть и на пару часов. Пусть страсть и осталась единственным, что заставляет нарушить дистанцию — желанием, лишенным любви. Ханзо поднимает голову. В его глазах замешательство. Он впервые смотрит на Куай Ляна, но снова сквозь, будто во сне. — Почему? Это единственный вопрос. Единственное слово. Куай Лян молча подает ему заявление об увольнении. — Я хочу уйти. Не бойся, я подпишу соглашение о неразглашении. Не выдам тайны вашей компании следующим работодателям. Я уезжаю, Ханзо, — он знает, что не должен называть его по имени в офисе. Но боги, сейчас ему плевать. — И хочу подготовиться к дороге. Завершить оставшиеся дела в городе. — Ты не можешь, — голос Ханзо звучит резко. — Почему нет? — Куай Лян не смотрит на него. А вот взгляд Ханзо прожигает насквозь. — Насколько я знаю, у нас свободная страна. Ханзо не отвечает. Молчит. В вечерней тиши, в шуме систем охлаждения процессоров слышно, как он тяжело сглатывает. — Я могу предложить тебе больше. Что тебя не устраивает? Зарплата? Условия? Только скажи, и я все устрою. Куай Лян едва не смеется. Как будто дело в деньгах. Он много делает для Ханзо, но Ханзо справедлив. Его зарплата высока. Но все это бессмысленно. Если бы у него была семья. Хоть кто-то, о ком нужно заботиться. Дети, родители. Но брат, его единственная семья, умер почти семь лет назад. Одному человеку не нужно много. Однажды он уже совершил глупость, поверив в то, что Ханзо — его родной человек. Точнее, в то, что так будет всегда. Три года назад все стало на свои места. Он сам закрывал глаза, сам дал расцвести надежде в то, что может быть счастлив, сам отдал свое сердце в чужие руки, посчитав, что нет места надежнее, нет рук нежнее и бережнее. Сейчас же любовь оставалась кровоточащей раной, которую он заслонял, стараясь не замечать, как сквозь пальцы сочится что-то алое. Ведь если не показывать, что больно, то, возможно, удастся сделать вид, что этой раны не существует. — Я просто хочу уехать, — тихо отвечает Куай Лян вместо этого. — — Я хочу уехать. Эти слова бьют набатом, под дых. Ханзо не верит своим ушам. Он знал, знал, что этот день настанет. Конечно же, знал. Но это словно последний гвоздь в крышку гроба. Он задыхается. Он не может ничего сказать. Болит в груди. Сильно. Он должен сыграть роль. Удержать фасад хотя бы еще немного. Сквозь сжатые зубы произнести «как скажешь». Пожелать удачи. Будто Куай Лян давно ничего не значит. Но он ломается. Он так устал от этой лжи. Подавленные эмоции обрушиваются плотиной, раздирают на части. В офисе на этом этаже никого нет, охранники внизу, но даже если бы кабинет был полон народу, он не смог бы сдержаться. — Почему? — он едва не кричит. — Почему? Он подходит близко, отчаянно хватает за плечи. Пальцы впиваются крепко. Будь его воля, он бы запер их обоих в кабинете, в комнате, неважно, где, лишь бы вместе. Если их связь — болезнь, то почему бы не сесть на вечный карантин? — Ты знаешь, — тихий шепот. Прощание. Ханзо смотрит ему в глаза. Куай Лян опускает взгляд. Рука его тянется к груди. — Мне больно… вот здесь, — пальцы накрывают область сердца. Голос звучит хрупко, уязвимо, доверчиво, будто Куай Лян оставляет последнюю возможность для нанесения шрама. Ханзо кладет руку поверх чужой ладони. Посмотри на меня. Посмотри на меня. Посмотри на меня. Он не может остановиться. Не может отпустить. Он испытывает лишь холодное отчаяние. Если Куай Лян уйдет… если он уйдет… мысль обрывается, ужас накатывает волнами. Он должен отпустить. Должен. Куай Ляну так будет безопаснее. Но ему не хватает воздуха. Он задыхается. Так больно. Так резко. Куай Лян не смотрит на него. Больше нет. Как же это невыносимо. Как же это больно. Если он терпел столько лет, как он выдержал? Если он… Как он сам это все терпел? — Ханзо, — Куай Лян снова называет его по имени. И что-то в самом Ханзо ломается. Слезы затуманивают взор, стекают по щекам. Он опускается на колени, цепляется за чужую руку. Смотрит открыто, ничего не тая, умоляюще. — Пожалуйста, не уходи, прошу тебя, молю тебя. Я не смогу без тебя. Я люблю тебя, я так сильно тебя люблю, — я умру без тебя. Он не говорит это вслух, но Куай Лян хмурится в замешательстве. Опускается на колени рядом с ним, стирает слезы. Движения хрупкие, осторожные, будто он по-прежнему ждет выговора, отстранения, пробуждения. — Почему?.. — шепот на грани слышимости. — Ты же… — голос срывается. — Я же не нужен тебе, Ханзо. Ты же больше не любишь меня. Я же знаю. Вижу. Каким ты был и каким ты стал. Я не понимаю. Не понимаю, что я сделал не так, что ты разлюбил меня всего за один день. Скажи хотя бы на прощание, хотя бы раз будь честным. — Я не переставал тебя любить, — Ханзо не может не смотреть больше, как раньше, пусть ему и больно, пусть это рискованно. — Но я не мог тебя любить. Не мог. — Почему? — Куай Лян повышает голос. Тон все еще негромкий. Но уже не шепот. — Ты боишься? Я ведь никогда не просил тебя ни о чем. Не просил остаться со мной. Рушить свою жизнь ради меня. Просто твоей нежности. Твоего тепла. Почему ты любил меня, а потом стал так холоден? Что я сделал не так? — Я боялся. И боюсь. Потому что если кто-то узнает о том, как ты мне дорог, насколько сильно для меня значишь, ты умрешь. — Куай Лян должен оттолкнуть. Должен уйти. Тело его напряжено, как сжатая пружина. Но руки сами тянутся к чужому лицу. Дыхание сбивается. Это тот же взгляд. Любящий, смотрящий прямо на него. Теплый. Наполненный болью и отчаянием. Он опускается на колени. Он утешает. Он должен уйти. Должен. Но вместо этого замирает на месте. Я всегда тебя любил. Не уходи. Умоляю. Останься. Я никогда не переставал тебя любить. Где же ты тогда был? Почему? — хочется закричать Куай Ляну. Но он не может. Почему ты был со мной так жесток? Но затем он слышит страшную правду. Как его отец угрожал ему. О фотографиях. О том, что Ханзо не должен выдать себя. О дамокловом мече, нависающим над ним уже три года. — Ханзо… — слова застревают в горле. Он не может больше, цепляется крепко за него в судорожном объятии. — Я хотел уйти. Я был готов ко всему, зная, что ты любишь меня. Я считал, что могу это сделать. Разводятся многие, бизнесом руководить могут не только наследники, но и талантливые люди. Я бы не оставил своего сына. Я бы заботился о жене по-прежнему. Но отец сказал, что убьет тебя. И я знаю, он может это сделать. Даже если умрет. История моей семьи… не была чиста. Я должен был расстаться с тобой, сказать «уходи», чтобы не подвергать тебя риску. Я не мог отпустить. Прости. Я понимаю, если ты возненавидишь. Если я все сломал. Но пожалуйста, дай мне возможность все исправить. Я клянусь тебе, я разберусь с этим. Прошу тебя. Прошу. Куай Лян закрыл глаза. Боль была невыносимой. Но впервые он ощущал себя живым. Зная правду. Зная то, что Ханзо по-прежнему любил его. Это было словно дышать заново. Войти в комнату, лишенную нехватки кислорода. Дышать полной грудью. Облегчение струилось вместе со слезами, тщательно подавляемыми, подавленными, но вырвавшимися наружу впервые за три года. — Мы вместе разберемся, Ханзо. Мы сделаем все вместе. Мы найдём выход. Облегченный тихий выдох Ханзо отражает его эмоции. Они словно вернулись к жизни. Оба. — Я не боюсь смерти. Точнее, я больше боюсь твоего отсутствия, Ханзо. — Как и я, Куай Лян. Прости меня за все. Прошу тебя. — У нас есть враги. И они ждут. Они ждут нас с тобой. Куай Лян понимает, что впереди ожидают трудные времена. Что жизнь его так и останется висеть на волоске. Что им придётся по-прежнему притворяться. Но они преодолеют это. Вместе. Ханзо целует его ладонь, быстро, но трепетно, пальцы его дрожат. Прижимает его руку к своему бьющемуся сердцу. Куай Лян помнил, как было раньше. И его словно проглатывает солнце, настолько все становится ясно, светло, тепло. Он тянется к его лицу, касается бережно, все еще словно не веря. Но тело помнит прежнюю нежность. Тело помнит, каково это, быть любимым. — Я не дам тебе погибнуть, — глаза Ханзо горят. — Я убью любого, кто посмеет тебя тронуть. — Я знаю. Я верю тебе. И это то, что запечатлевается в сердце. Что дает новую цель спустя годы боли. Впервые за три года Ханзо улыбается по-настоящему, сквозь слезы. И Куай Лян отвечает ему такой же улыбкой, такой же искренней и настоящей, такой же долгожданной.