Тень твоего дыхания (между светом и тьмой)

Кровь на его губах. Его кровь. Еще теплая, живая, алая. Биение его жизни. Он. Часть его самого. Теперь навеки. С ним. Глаза, смотрящие прямо на него. Свет, отражающийся от них в его глаза. Испуганные, пронзительные, невинные. Видящие только его одного. Ханзо сглотнул. Не моргать. Не моргать. Не моргать. Запечатлеть каждый кадр в памяти. Не упустить ни единого момента. Не позволить краткой мгле между движением ресниц отнять у него время — время, проведенное с ним. Соленый привкус во рту. Его кровь не должна была пролиться. Никогда не должна была пролиться. Никогда. Но раз она пролилась, то ни одна капля не будет упущена. Между его пальцев. Кровь. Его кровь. А теперь на губах. Часть его теперь. Навеки. С ним. Навсегда. Это было слишком неправильно. Чудовищно неправильно. И в то же время — правильно. Хорошо. Целостно. Они должны быть вместе. Как одно целое. Навсегда. Руки его дрожали. Дрожали от желания прикоснуться. Прижать к себе. Крепко. Бережно. Не отпускать. Никогда не отпускать. Мир не должен его ранить. Он не должен страдать. Звонок телефона прозвучал оглушающе резко в повисшем белом шуме между ними. — Я отвечу, — тихо, отрывисто, почти безэмоционально. Его Куай Лян всегда был таким собранным. — Кровь. Кровь на его ладонях. Он сразу заметил, сразу почувствовал, что что-то не так. И испугался. — Господин Хасаши! Нет. Не так. Разве не договорились они, что называют друг друга по именам? Ханзо. Ханзо — для него. Его боль невыносима. Сама мысль об этом невыносима. Он сверхценен. Он драгоценен. Шум воды из крана. Серебристая упругая струя. Смывает все произошедшее. Физически. Из памяти — не смыть никогда. Куай Лян. Его помощник. С глазами цвета зимы. Зимних сумерек. Тех, что окрашивают белоснежные сугробы и небеса, сливающиеся с белой землей, в прозрачно-синий цвет. Глубокая бездна, завораживающая красотой. Тихий голос, успокаивающий душу. Аналитический склад ума. Внимательность к деталям — почти одержимая. Безупречность. Вода. Шум воды на вокзале. Стихающий. Капли дождя. Прозрачные, отражающие сумрачные облака. Мать садится в серебристый вагон. Ханзо заносит ее чемодан, дает инструкции сопровождающему. А потом забывает о происходящем. Потому что чувствует его присутствие. Это непередаваемо. Он слишком много времени провел с ним, чтобы знать, когда он рядом, — безошибочно и точно, как реагент, дающий единственно возможную реакцию. Его тело настроено на Куай Ляна, как радар. Он здесь. Он близко. Он выходит из бесконечного леса вагонов, не слыша ни гудков, ни гомона толпы. Возле автобуса он видит его высокую фигуру. На нем черный плащ, волосы липнут ко лбу. Ханзо замирает. Рядом с ним девушка. Они стоят слишком близко, почти соприкасаясь. Они явно знают друг друга очень хорошо. Девушка — яркая капля в серой пелене дождя. Она смеется, шутит, активно жестикулирует. Куай Лян улыбается ей — мягко, тепло, задумчиво. Он рад ее видеть. Но в глазах его привычная печаль. Ханзо смотрит на них и чувствует, будто теряется в море. Волны накатывают на него, темные, сильные. Небо чернеет. Он не видит берега. Он не чувствует дна. Девушка тянется к Куай Ляну. Они так близко. Очень близко. И Ханзо ощущает, как что-то в груди каменеет. Отвернись. Не смотри. Это личное. Тебе же будет хуже, если ты увидишь. Ты не забудешь этого никогда. Но Куай Лян подставляет щеку. И Ханзо выдыхает. В груди что-то тревожит. Ему так хочется быть ближе. К нему. Увидеть его. Прикоснуться. Просто чтобы убедиться, что он существует. Что он не мираж, вызванный его тягой. Пара прощается. Куай Лян разворачивается и уходит. Нет. Он должен догнать его. Должен. Люди перед ним перекрывают обзор. Он обходит их, стремясь зигзагом перечеркнуть пространство фигур. Куай Лян идет слишком быстро. Ханзо кажется, что он упустит его. Он растворится в дожде. Однако силуэт Куай Ляна застывает в вечерних сумерках перед стеклянной дверью станции. Ханзо ощущает поток воздуха и запах креозота. Рука сама касается плеча. Он. Живой. Настоящий. Не видение. Куай Лян оборачивается, и его лицо светлеет. — Добрый вечер, господин Хасаши. Неожиданная встреча. Неожиданная, да. Но единственно долгожданная. Всегда желанная. Ханзо болтает о мелочах, улыбается, но ему хочется удержать подчиненного подольше. Он не желает отпускать его так быстро. Не в этот вечер. Никогда. Он предлагает кофе, и Куай Лян соглашается. Тепло. Как же тепло. Он чувствует себя так, будто после цветовой слепоты обрел краски. Его черно-белый мир взорвался, когда появился Куай Лян. Ахроматопсия, исцеленная чудом. Его синие глаза. Глубокие, спокойные, печальные. Но всегда живые. Ханзо расспрашивает его о Скарлет. Так зовут ее. Он помнит все о Куай Ляне: сколько ложек сахара кладет в кофе (он никогда не пьет несладкий кофе); как кусает колпачок ручки, когда задумывается; знает его почерк (пару листков с образцами хранит в своей сумке и всегда носит с собой); как очаровательно зевает, задержавшись допоздна. И то, что Куай Лян никогда не совершает ошибок. Его ум ясен даже в состоянии усталости. — Я был плохим партнером. Нет. Нет. Нет. Как он мог быть плохим партнером? Он слушает Куай Ляна и видит лишь то, что Скарлет не оценила его. Ей нужна была спонтанность. Но Куай Лян — глубина. Глубина не спонтанна. Не порывиста. Она просто есть, и одним своим свойством затягивает все дальше. Пока не будешь способен уйти. Ханзо не способен. Ханзо больше не хочет. — Это не так, — Ханзо искренен. И он выдает то, что давно на его уме. — Вы чуткий, искренний и восприимчивый человек. Глубина в вас завораживает. Если бы вы были моим партнёром, я бы носил вас на руках, я бы сделал все, чтобы вы были счастливы. Пауза. Смятение, растущее в чужих глазах. Растерянная улыбка. Слишком много. Слишком рано. Но как он мог устоять, если Куай Лян сам так искренне и горячо выпалил, что Ханзо не алгоритм? Что бы ни говорила Идзуми, он думает о нем как о человеке. Глупо. Глупо. Глупо. — Мой муж спит только с бумагами в обнимку. Представьте себе мое удивление, когда я это обнаружила. — Милый, ты, должно быть, шутишь. Любимый цвет? Это что, чернила, скрепляющие контракт? Или строчки акций? Проклятье. При нем. При Куай Ляне. Выставить его сухим и бесчувственным. Идеально отлаженным механизмом. Таким, каким он был всю свою жизнь. Унизить при помощнике. Умно. Но Ханзо не хотел, чтобы Куай Лян тоже думал о нем как о человеке-алгоритме. Если бы ты был моим партнером, я бы носил тебя на руках. Правда. Истинная. Неприкрытая. Опасная. Ханзо прячется за извинениями, не испытывая вины. Куай Лян добр, наивен и искренне утешает его, говоря, что Ханзо не за что просить прощения, ведь тот просто хотел поддержать. — Позвольте мне вас подвести. Он не хочет его отпускать. Снова. Ищет любые социально приемлемые предлоги продлить этот вечер. Этот контакт. Куай Лян сначала отказывается. Но потом соглашается под мягкими уговорами Ханзо. Его присутствие в пространстве Ханзо опьяняюще. Он зевает, смотрит на дорогу и выглядит таким беззащитным. Возможно, если бы он заснул у него в машине, Ханзо не стал бы его будить. Хотя нет, разбудил бы, ведь сон здесь не лучшее решение. А в его руках? Каково это — если бы он заснул в руках Ханзо? Тяжесть его объятий, легкость его дыхания на шее. Слишком сладко. Слишком упоительно. Он не должен этого хотеть. С точки зрения морали так точно. У него жена, у него сын. Его мальчик, светлый и добрый. Но мораль не то, чему его учил отец. Он никогда ничего не желал за все свои тридцать лет. С тех пор, как отец заставил его лично сжечь все его рисунки. Больше он ничего не хотел для себя. Пепел и запах горящей бумаги. Его чувства, эмоции и мечты. Сгорают дотла. Необратимо. Конечно, Ханзо не позволил старику сжечь мечту другого мальчика, его дражайшего сына. Сатоши будет рисовать, как и хочет. Сатоши останется мягким и мечтательным. По крайней мере пока не станет подростком. Но даже тогда Ханзо не позволит никому сломать его. Мораль необходимо отбрасывать в сторону, когда она мешает. Так всегда говорил отец. И все же Ханзо никогда не пытался действовать беспринципно в бизнесе. Доверие — более ценный актив в долгосрочной перспективе. Он знал это. И его отец знал это. В конце концов, и этому он тоже учил своего сына. Его желание Куай Ляна аморально. Но оно подлинно. Улица пуста. Дом белый, еще необжитый. Куай Лян улыбается, благодарит. Он стоит столь близко. Его сегодня так много. Так много, но так мало. Невыносимо мало. И потому Ханзо сокращает расстояние между ними. Обнимает его. Смыкает руки за его спиной. Сердце к сердцу. Плоть к плоти. Душа к душе. Это… прекрасно. Это божественно. Если бы он только знал… если бы он только знал, что можно так. Куай Лян замирает. А затем обнимает в ответ. Так же крепко. Так же необратимо. Так правильно. Так хорошо. Его волосы пахнут дождем. Его руки прохладны. Но тело теплое. Куай Лян положил голову ему на плечо. Сам. И это опьяняет. Так хочется удержать. Приникнуть губами к его губам. Разделить дыхание. Их тепло. Но… рано. Он напугает его. Он и сам себя едва сдерживает. Пальцы дрожат. До Куай Ляна его нервы всегда были под контролем. Даже в физической близости. Отец рекомендовал ему завести несколько связей до брака. Чтобы страсть не затуманивала разум. Ханзо исполнил. Две девушки. Два парня. Исключить все возможности соблазнения со стороны. Все неожиданности. Никаких отношений, кроме легкого общения и пары ночей. Потом отчет отцу. Благодарность за совет. Идзуми будет довольна после свадьбы. Он не станет ей изменять. Но секс в любом случае не интересовал его. Он не видел в нем смысла. Физическая близость оказалась чрезмерно переоценена. Ему было все равно, ищет ли его жена ласки на стороне. Он не должен был влюбляться. Никогда. Так отчего же сейчас сердце колотится, как бешеное? Отчего же так хорошо и так тревожно одновременно? А если бы эта ночь была с Куай Ляном? Смог бы он потом уйти, будто ничего и не было? Ни за что, отвечает он сам себе. Никогда. А потом его имя на губах Куай Ляна. Ханзо. Тихо. Бережно. Стук ключей, упавших на землю. Реальность, что назойливо напоминает о себе. Куай Лян вздрогнул. Ханзо прижал его к себе крепче. Не бойся. Не бойся моей любви. Не бойся меня. Прошу тебя. Ханзо не может остановиться. Просит повторить свое имя. Еще раз. И еще. И еще. Снова и снова. Он готов это слушать вечность. И Куай Лян повторяет. На выдохе. Взволнованно. С трепетом. Завороженно. Их ладони соединены. Они друг напротив друга. Они вместе. Это так правильно, что хочется плакать. Почему это так правильно? Вот, что чувствуют другие люди, когда любят? Когда существует связь, не требующая взаимовыгоды? Любит ли он? Да. Нет. Он не знает до конца. Он любит Сатоши. Это точно. Это безусловно. Он никогда никого не любил сильнее. Но Куай Ляна? Возможно, что тоже, просто иначе. Но Куай Лян в смятении. Он отстраняется и убегает. Не отвергает, нет. Просто сейчас не время. Ханзо знает это. Он отпускает. Даже если Куай Лян его отвергнет, он примет это. Он только будет рядом. Беречь. Защищать. Любить. А на следующий день кровь. Куай Лян так рассеян, так смущен. Ханзо должен был это предвидеть. Нож скользит по ладони, не опасный, недостаточно острый, — но... слишком резкий рывок. Ханзо тут же оказывается рядом. Приносит аптечку, перевязывает, и все в нем дрожит. Еще вчера он улыбался в своей комнате, закончив читать сказку сына. Сатоши обожает сказки. Идзуми — нет. А Ханзо нейтрален. Но ему нравится радовать мальчика. А потом сидел у окна в задумчивости. Они с Идзуми были равнодушны друг к другу. Всегда. Выбор сделали их отцы, а не они. Еще когда они встретились четырнадцатилетними детьми, они знали оба, что никогда не будут влюблены. Она, смеющаяся над его безэмоциональностью. Пытающаяся растормошить. Вывести из строя. Она взлетает на дерево, как изящная кошка. Ловкие руки подтягиваются для того, чтобы забраться выше. Яблоко оказывается в ее руках, сорванное прямо с ветки. Она ведет себя совершенно неподобающе. Но Ханзо не выдает ее. Зачем? Он и сам рисует втайне. Он ловит яблоко и вежливо благодарит, по всем нормам этикета, не замечая растущего разочарования в глазах красивой девочки. Она хотела, чтобы он поиграл с ней. Чтобы снял маску идеального наследника. Но он и есть идеальный наследник. После сожжения рисунков, что происходит спустя две недели после их первой встречи и за день до его пятнадцатилетия, его самоконтроль становится исключительным. Они никогда не спали рядом, в одной комнате. Пытались поначалу, после свадьбы. Но было сложно. Они остались чужими людьми. После рождения ребёнка они не притрагивались друг к другу как любовники. Это все не имело значения. Ханзо уважал Идзуми. Она была умна. А ее язвительность и безобидный светский флирт с другими мужчинами совсем не мешали ему. В конце концов, что может быть важнее работы? Она умела быть идеальной. Ее работа по созданию репутации была бесценной. Она была ему достойной супругой. Лучше он и желать не мог. Он держит его за руку. Смотрит завороженно в его глаза. Почти выдает то, что Куай Лян не должен страдать. Куай Лян смотрит в ответ ошеломленно, губы его приоткрылись от изумления. Он в шоке от поведения Ханзо, от реакции на простой бытовой порез. А позже от жеста с кровью, когда Ханзо прикоснулся к его крови губами. Как к святыне. Всего слишком много. Все перегружено. Мы должны быть вместе. Но если ты отвергнешь меня, то твое желание будет для меня свято. Твое желание будет моим законом. Ему снится эта сцена. Они в кабинете, но вокруг мрак. Бинты стягивают ладонь. Ханзо держит его за запястье. Куай Лян глядит на него так же, как и наяву. В смятении, но вполне доверчиво. Как глядит всегда. Как всегда позволяет ему вести, заботиться, давать указания. Но оспаривать или выявлять то, на что Ханзо не обратил внимание. Когда его восхищение интеллектом Куай Ляна, его профессионализмом превратилось в то, что он испытывает? Наверное, впервые что-то пошло не так, когда Куай Лян добавил корицу в его черный кофе. А Ханзо ощутил незнакомый вкус. Пряный, ароматный, вплетающийся в горечь напитка. Чуждый. Это было так неожиданно, что пронзило его нервы, заставило выпасть на мгновение из реальности. Никто бы не осмелился так нагло оспаривать его многолетние привычки. Никогда. А Куай Лян оспорил. Как на собеседовании. Как в целом рабочем процессе. И он не был тем, кто спорит ради спора. Он просто видел кратчайшие пути. И анализировал их. Этим он был ценен. Тех, кто готов с пеной у рта отстаивать свое мнение, лишь бы их эго не было задето, достаточно. Куай Лян же был другим. Не пытался что-то доказать. Просто видел больше. В тот день Ханзо сказал, что теперь всегда будет пить кофе именно таким, с корицей. Принимая его влияние, его очарование. И когда Куай Лян услышал эти слова, то выражение искренней радости на его лице ошеломило Ханзо, заставило увидеть его впервые. Его улыбка была видением. Чудом. Куай Лян спрятался позже, опустил смущенно взор, заметив пристальный и внимательный взгляд Ханзо. Но в тот день зерно было посеяно. Ядро заложено. Во сне он так близко. Он чувствует дыхание Куай Ляна на коже. Его легкую дрожь. — Ты не должен страдать, — говорит ему Ханзо. — Я сделаю все, чтобы не позволить этого. Все. Потому что ты драгоценен для меня. Он накрывает своей ладонью ладонь Куай Ляна. Прижимает лоб к его лбу. Закрывает глаза. Так хорошо. Так тянет в груди. Этот человек — тот, кого он искал всю свою жизнь, не зная, не ведая даже о своей нужде. Будто он часть его души, вернувшаяся к нему. Или он — эта часть души, вернувшаяся к тому, кому она на самом деле принадлежит. — Ханзо, — тепло шепчет Куай Лян. — Ханзо. Это так похоже на тоску. Только... не больно. Просто тянет. Просто взывает все к нему. Словно вернуться домой после долгих скитаний. Но ведь у него уже есть дом. Он открывает глаза и видит себя в зеркале. Его глаза горят внутренним лихорадочным огнем. Раковины вокруг. Все краны открыты. Вода струей выбивается из них. Нет, не вода. Кровь. Заполняет раковины до края. Скоро перельется. Затопит холодный кафель... Или это не кровь? Нет, не кровь. А плотная темная вода. Куай Лян подходит к нему. Ханзо видит его отражение в зеркале. Он улыбается ему, в его синих глазах глубокое тепло. И Ханзо смотрит на свои ладони, вспоминая его кровь меж пальцев, а затем прикосновение своих губ к ней. Его руки чистые. — Иди сюда, — Куай Лян распахивает объятия. Вода плещется у их коленей, поднимаясь все выше. Рокочет подобно океанскому прибою. — Давай утонем вместе, — волны поднимаются, темные, но прозрачные, как обсидиановое стекло. — Ты хочешь утонуть со мной, Ханзо? — его губы почти касаются губ Ханзо. Вода уже по горло. — Да, — отвечает Ханзо, зачарованно глядя ему в глаза. Их дыхание смешивается. Он дышит жизнью Куай Ляна, а Куай Лян — его воздухом. — Хочу. Куай Лян прижимается лбом к его лбу. Снова. Смыкает устало веки. И Ханзо повторяет за ним. Вода накрывает их с головой. Ханзо просыпается и смотрит задумчиво на образцы договоров. Вспоминает подколки Идзуми. Губы слегка дергаются в усмешке. Действительно спит с бумагами в обнимку, всегда так было. Сердце колотится так гулко, так громко. Он скользит взглядом по строчкам, анализируя недочеты. Ловушки. Но в груди пылает желание. Первое за все эти годы. Невыносимо страстное. Искреннее. Непреодолимое. Как можно хотеть кого-то так сильно? Всепоглощающе? Как можно тосковать по тому, чего у тебя никогда не было? Чего никогда не имел? И все же Ханзо тоскует. И все же Ханзо желает. Даже если глубокая затопленная пропасть станет их общим уделом — как во сне.