Тень твоего дыхания (между светом и тьмой)

Ханзо смотрит задумчиво на воды реки. Он не помнит, почему он останавливается, почему выходит из автомобиля и вдыхает прохладный ночной воздух. Машины проносятся где-то вдалеке. Огни города горят приглушенным светом и отражаются в воде. Он вглядывается завороженно в темные бездонные воды реки. Мост пугающе высок. А вода так притягательна. Он делает шаг вперед, будто во сне. Но звонок телефона прерывает его необъяснимый транс. Звонит Куай Лян. На экране отображается время — ровно полночь, четыре нуля. — Господин Хасаши, простите за поздний звонок. Я звоню, чтобы сообщить, что партнер с другого континента отослал все необходимые документы. Курьер забрал их, с таможней все хорошо. Завтра они будут у нас. — Спасибо, — благодарит Ханзо. — Приму к сведению. Тишина. Между ними повисает неловкая пауза. Затем Куай Лян спрашивает: — С вами все в порядке? — Да, — отрывисто бросает Ханзо. — В порядке. И кладет трубку. Тяжесть на груди привычна. Это его ноша последние два с половиной года. Но ему больше не хочется шагнуть в пропасть. Голос Куай Ляна остается той самой путеводной нитью, способной вывести его из любого лабиринта. Он отступает от перил огромного моста и возвращается в автомобиль. Сидит и задумчиво сжимает руль. Он потерян. Он давно потерян. Но ему нельзя умирать. Не сейчас. Не сегодня. Кто защитит Куай Ляна от его отца? Кто убережет Сатоши от повторения его участи? Наивно было думать, что его смерть сделала бы шантаж отца бессмысленным. И все же он так устал. Не больно ему только во сне, а наяву — в объятиях Куай Ляна и в часы, проведенные с сыном, когда они вдвоём. Как жаль, что это лишь малая доля его времени. Впрочем, остальное можно заглушить работой. — Боль Куай Ляна невыносима. И хуже тому только то, что он причина этой боли. Но он не может быть с ним честен. И он не может пойти войной против отца. Не из сыновней преданности. Старик ее не заслуживает. А потому, что одна лишь мысль об этом — о том, что одна ошибка, и Куай Лян погибнет, — наполняет его ядовитым страхом, парализует его волю. Ханзо не имеет права рисковать. Просто физически не способен на это. Лучше эмоциональная боль от его холодности, чем смерть возлюбленного. Он не знает о дамокловом мече, висящем над ним. И Ханзо сделает все, чтобы он никогда этого не узнал. Ему звонит Хидео. Он и его люди следят за Куай Ляном. Они должны защищать его, если отец нарушит условия их договора и отдаст приказ об убийстве. Одна лишь эта мысль наполняет ужасом. И ужасу этому нет конца. Ханзо знает, что Хидео и его люди не предадут. Каждому из них в свое время он помог. Они лояльны только ему. Ханзо не может контролировать свою жизнь. Жить так, как он хотел бы. Но, по крайней мере, он знает, что Куай Лян под защитой. Преступники, повинующиеся его отцу, не смогут нанести удар. Девятьсот тринадцать дней. Чистого ада. Расколотой души. Днем холодный бизнесмен, наследник и семьянин. Ночью страстный любовник. Но никогда не нежный влюбленный. Никогда. И все же разбитое сердце любимого лучше, чем разбитый череп. Так он повторяет как мантру. Так он убеждает себя. Пусть лучше Куай Лян ненавидит его за равнодушие, чем ввяжется в неравную битву и потеряет свою жизнь. Ханзо прекрасно знает возлюбленного. Тот не останется в стороне. Он начнет борьбу. Однако цена ошибки слишком высока. Парализующе высока. Куай Лян смелый. Он не боится опасностей. Однажды он вынес Ханзо из горящего здания на своих руках. Спас ему жизнь. Именно после этого они признались друг другу в любви и выбрали друг друга окончательно и бесповоротно. Какое же это было счастливое время! Ханзо был счастлив все эти два года, каждый его день, каждую минуту. Он знал, что рано или поздно уйдет из прежней жизни, и готовился к этому, чтобы для сына все прошло гладко, чтобы у Идзуми не было обид на него. Но все испортил шантаж отца. Ханзо ощущает дикую, захлестывающую с головой ярость. Первая эмоция, возникшая у него, когда он увидел фотографии Куай Ляна, разложенные на столе его отцом, была ужасом. А затем она сменилась гневом. Я тебя уничтожу за то, что ты посмел угрожать ему. За то, что ты встал на моем пути. Но какой смысл во всех этих мыслях, если на кону стоит его жизнь? Это то, чем Ханзо никогда не посмел бы рискнуть. В один из вечеров отец хлопает его по плечу. Взгляд старшего Хасаши задумчивый и усталый. Он выпивает рюмку саке, подходит к Ханзо и смотрит с ним на огни ночного города. В кабинете царит тишина. — Я понимаю тебя, — говорит отец. — В конце концов, всякое бывает. Твоя страсть к помощнику лишь доказывает то, что ты живой человек. Разве я не допускал таких ошибок? Конечно, допускал. И у меня бывали любовницы, и с матерью возникали разногласия. Но я никогда не думал о том, чтобы уйти из семьи. То, что я сделал, Ханзо, — это для твоей же пользы. Ты бы сам потом сожалел, если бы на эмоциях разрушил все. Я лишь спас тебя от роковой ошибки. Ханзо молчит. Все его мускулы напряжены. Отец опять ищет повод оправдаться в своих глазах или пытается усыпить его бдительность. Сложно сказать наверняка. — Твой Куай Лян не должен забывать свое место. Да, он полезен компании. Да, он спас тебя несколько лет назад, рискуя своей жизнью. Он ценный человек для тебя, он тебя не предаст. И все же он слуга. Слуга не должен быть выше своего господина. А ты вел себя так, будто все наоборот, будто он твой господин, а ты его раб. Это было позором, Ханзо. Это смотрелось глупо. Отвратительно. Ханзо сжимает кулаки. Молчание — лучшая защита. Старик не получит от него ничего. Ни гнева, ни ярости, ни понимания. Если когда-нибудь Ханзо уничтожит его, он сделает это с холодным сердцем. Но ненависть слишком сильна. Она как тонкие лезвия, впивающиеся в сердце. Однако нет для него боли сильнее, чем невозможность быть открытым даже с человеком, которого он так безмерно любит. — Ты нарушил все правила, сын. Мне пришлось вернуть тебя к реальности. Вы оба должны помнить о своем месте. Таков закон жизни. Таковы порядки вещей. Отец опустошает рюмку. Ставит на стол. Звук в тишине кажется оглушающе-громким. — Мне жаль, но другого выхода не было. Я ведь и сам был на твоем месте. Но я всегда помнил, что стоит на кону. Ради тебя и твоей матери я не нарушил ничего. И ты должен быть таким же, Ханзо. Ханзо все еще молчит, все еще не двигается с места. Будто статуя, каменная и равнодушная. Если бы ты был на моем месте, думает он, ты бы никогда не отдал такой жестокий приказ. Никогда бы не прибегнул к столь низкому шантажу. Ты сводишь все только к страсти, отец. Но правда заключается в том, что ты никогда не поймешь меня. Никогда. — Когда-нибудь ты поймешь меня, сын, — повторяет тихо отец и уходит, так и не дождавшись ответа. — Не думаю, — сквозь зубы произносит Ханзо, наконец нарушая безмолвие. Его никто не услышит, но это не имеет никакого значения. — Ты никогда не любил, а потому мы говорим на разных языках. И это никогда не изменится. — — Тебе не стоило оставлять следы, — тихо замечает Куай Лян, застегивая рубашку. В воздухе витает атмосфера раннего утра, оба собираются на работу. — Вряд ли кто-то заметит, но все же тебе не стоило этого делать. Ханзо скользит взглядом по шее Куай Ляна. Он действительно оставил метки сегодня ночью. Опрометчиво. На какой-то момент он поддается импульсу и не останавливает себя, прикоснувшись пальцами к шее возлюбленного. — Я не сделал тебе больно? — хрипло спрашивает он. Куай Лян замирает. Ханзо все еще не может смотреть ему в глаза. Потому что знает, что если посмотрит, то не сможет ничего скрыть. По его спине пробегает обжигающий жар. Глупо. Как глупо. Он спрашивает о боли, но правда заключается в том, что Ханзо уже делает ему больно. Каждый чертов день. Продолжая приходить почти каждую ночь. — Нет, — голос Куай Ляна спокоен. — Не сделал. А я не причинил тебе боль, Ханзо? Ханзо опускает взор на плечо. Следы зубов. Укус, которого он не заметил. Впрочем, какая разница, если никто не увидит его тело обнаженным, кроме Куай Ляна? — Нет, — резко отвечает он и отстраняется. — Не причинил. Они выходят в разное время. Так заведено. Так привычно. Дни исчезают один за другим в серой дымке. Цифры, контракты, расчеты, планы. Переговоры и поездки. Сделки. Выгодные и нет. Перспективы. Ритм. Шаг. Вздох. Этот путь кажется таким бесконечным и бессмысленным. Когда-то каждый день был для них праздником. Ибо Ханзо знал, что вечер и ночь они будут вместе. И дни принадлежали им двоим. Наутро — улыбки и нежность, обоюдная забота. Он хотел сбежать. Он думал об этом почти каждый день после того дня, когда они признались друг другу в любви. После того пожара, когда из всей его семьи навестить его приехала только мать, в нем умерла последняя уверенность, что он обязан соответствовать их ожиданиям. Какая, в сущности, разница, если им все равно на него? Он любил своего сына. А что касается родителей, то они сделали все, чтобы он был отчужден от них. Что уж говорить о жене, с которой они никогда не были близкими людьми. Куай Лян был его настоящей семьей. Куай Лян и Сатоши. Однако в любом деле необходимо было учесть все детали. Он колебался из-за сына, но он знал, что развод не отменяет отцовство и что мальчик его поймет. Он надеялся на это. В конце концов, разве лучше, если родители холодны и подают пример отсутствия любви в браке? Разве такой судьбы он желает своему ребенку? Он бы уговорил Сатоши жить с ним. Впрочем, мать Идзуми сын любил тоже, пусть и был менее близок с ней, так что однозначно предугадать, остался бы он с ней или с ним, было сложно. Всегда имел место быть непредвиденный фактор. Ханзо в любом случае хотел донести до мальчика, что оба родителя будут рядом. Идзуми не любит его, но любит Сатоши. А Ханзо всегда будет заботиться о нем и оберегать его, любить — до последнего вздоха. Он ожидал всего. И тяжких судебных процессов, и скандала, и споров. Не ожидал только шантажа — понадеялся на то, что на такую крайность отец не пойдет. И куда привела его беспечность? Ханзо со стыдом вспоминает, как был неосторожен. Ему было наплевать на все приличия и социальные условности. Куай Лян, его возлюбленный, его спаситель — и буквально, и метафорически — был центром его вселенной. Остается он таким и сейчас. Вот только хорошо ли это для Куай Ляна? Он вспоминает о том, что в центре галактики Млечный Путь вращается черная дыра. Притягивает массивные потоки вещества и света. Является ли Ханзо такой черной дырой? Куай Лян когда-то называл его своим солнцем. Но он ошибся. Ханзо не солнце. Он — сверхмассивная черная дыра. Жадно впитывающая чужую любовь, чужую преданность, не позволяющая уйти со своей орбиты. Увлекающая желаемый объект все ближе и ближе, чтобы в итоге разрушить то, что стремится поглотить. С самого начала он хотел, чтобы они с Куай Ляном были одним целым. К чему это могло бы привести, если бы Куай Лян не ответил на его чувства? Отпустил бы он его или нашел бы причины, по которым ему лучше оставаться рядом с Ханзо? Ханзо хотел бы верить, что он поступил бы благородно. Он знает, что в любом случае не навредил бы ни карьере возлюбленного, ни ему самому. Его благополучие всегда оставалось для него сверхценностью. Но… что-то темное и собственническое в его душе говорило, что, несмотря на изначальные намерения принять любой ответ, он все же вряд ли смирился бы с отказом. Ведь Ханзо не отпускает Куай Ляна сейчас, хотя знает, что лучше бы не поддерживать никаких отношений, кроме рабочих. Он понимает с неприятной ясностью, что пытался бы добиться его внимания, заставить зависеть от себя эмоционально, стать другом, утешителем, центром его жизни. Как и сейчас, он втягивал бы его в сложные задачи, анализ — чтобы стать незаменимым наставником, поспособствовать его карьере и репутации. Он бы заботился, проявлял терпение и деликатность, отступал бы, но возвращался снова. Чтобы не осталось ничего другого, как принять его чувства. Он бы использовал все методы убеждения — мягкие, но ведущие в ловушку эмоциональной привязанности. Просчитывал бы каждую беседу. Потянулся ли он сегодня больше, чем обычно? Не захотел ли приблизиться, нарушить привычные границы? При случайном физическом контакте отшатнулся бы или неосознанно подался следом? Он бы сделал их отношения интенсивными. Использовал бы правду как оружие. Перед силой чужих эмоций, сметающей все на своем пути, искренности — немыслимой и лишающей дара речи — сложно было бы устоять. Так никто не делает. Удивление и ошеломление вызовут волнение. Волнение — учащенное сердцебиение. Анализ мотивов и поступков заставит Куай Ляна думать о нем постоянно. Часто, навязчиво, неотступно. А когда другой человек поселяется в голове, то это почти что влюбленность. Он бы не сдался, он бы боролся. Может быть, не понимая, сработает это или нет, но зная наверняка, что оставлять ситуацию статичной он не намерен. Впрочем, Куай Лян влюбился в него так же сильно, с полной взаимностью, с самого начала. Он прощал все искренние и необдуманные порывы Ханзо. Принимал их, со смущением и робостью, но все же принимал. А значит, Ханзо не ошибся. Его инстинкт не подвел. Его тянуло к Куай Ляну, потому что он чувствовал в нем родственную душу. Они действительно должны были быть вместе. И то, что они были так счастливы друг с другом, доказывало правильность его изначальной тяги. Он жадно слушал о том, что Куай Лян никогда в жизни не влюблялся так интенсивно, как в Ханзо. Это было опьяняюще. Потому что Ханзо хотел быть для него единственным. Таким же, каким Куай Лян стал для него. Единственным и исключительным. Ханзо знает, что Куай Лян любит его до сих пор. Не скрывает это. Он чувствует его тёплый взгляд на себе. Его заботу. В каждой мелочи. Она тихая, но уверенная. Не требующая ничего взамен. Она просто есть. И Ханзо знает, что любовь Куай Ляна к нему, когда-то бывшая источником счастья, теперь стала источником величайшей боли. Рисунки Куай Ляна мрачны. Темное штормовое небо, перечеркнутые линии, провал пустоты и красных огней в пасмурной мгле. В первые месяцы после шантажа его любимый не мог ничего рисовать. Он до сих пор помнит строчки, отпечатавшиеся в памяти. «Я не могу больше любоваться миром. Почему-то мне хочется только отвернуться. Не видеть ничего. Будто я потерял способность воспринимать хоть что-то, кроме боли. Но ведь после смерти брата, в самые мрачные дни, я находил утешение в красоте. А сейчас… сейчас это все вызывает лишь отторжение. Потому что каждый красивый миг в последние годы был с ним. Его свет больше не направлен в мою сторону.» Это были строчки в открытом альбоме. Почти дневниковая запись. Много перечеркнутых линий. Вдавленные до боли чернила в белый лист бумаги. Провал изломанных петель и завихрений. Ханзо отвел глаза, зная, что не имеет права читать личное. Но он всегда читал очень быстро. Он уже успел увидеть все. Куай Лян, вошедший в комнату — грустный, спокойный, — застал его врасплох. Он вытирал мокрые волосы, и Ханзо не удержался, подошел ближе. Он не мог целовать его в губы, ибо это было тем, что могло бы выдать его чувства. Глаза в глаза, взгляд, нежность — это то, что не следовало показывать. И все же он хотел прикоснуться, хотел избавить его от боли. Поэтому он сжал его в объятиях сильно, в собственническом захвате. Он не был уверен, что это жест страсти, а не нежности. Но одно знал наверняка — это всегда была нужда в другом человеке, интенсивная и всепоглощающая. И ощущая такую же крепкую хватку чужих рук, Ханзо чувствовал себя почти живым. Боль… исчезала. На какое-то время она отступала. Он знал, что и для Куай Ляна это было так же. Иначе бы он не позволял случаться этим ночам, этим встречам. Ханзо так жалел, что был намеренно открытым, не думал о последствиях. Он был опьянен любовью, которая стала его единственной подлинной ценностью. Он не хотел, чтобы Куай Лян считал, будто Ханзо стыдится его. Если бы только он мог повернуть время вспять… Он бы тщательно скрывал эту связь. Вел себя исключительно профессионально на людях. Развелся бы тихо. Обеспечил бы защиту заранее, чтобы его развод не связали со страстью к помощнику. Он бы придумал действенный предлог, попытался бы договориться с Идзуми. Нашел бы рычаги влияния на отца, чтобы тот не смог его шантажировать. Но теперь уже поздно. Остается лишь кипеть от ярости, которая никогда не найдет выхода. От горя. Печали. Тоски. Дни проходят сквозь толщу серой пелены — тягучие, тяжелые, вязкие. Ханзо до боли моргает, будто пытается стряхнуть с век изображение, когда видит, как его бизнес-партнер кладет ладонь поверх руки Куай Ляна. Они договорились встретиться, обсудить детали договора в кафе, и его помощник прибыл раньше. Привычная ярость захлестывает его с головой. Как он смеет? Но Куай Лян отстраняется, и больше об этом они не заговаривают. После встречи Ханзо спрашивает сквозь зубы: — Он не доставил тебе проблем? Я могу разобраться, если хочешь. Куай Лян на какой-то момент хмурится, словно не понимает, о чем Ханзо вообще говорит, но вот озарение приходит. Легкое раздражение мелькает в глубине синих глаз, но и оно исчезает. — Нет, — спокойно отвечает он. — Он не переступал никаких границ. Не нарушил протокола. Это отказ. И это оборона. Отчего-то Ханзо ощущает разочарование, растущее в груди. Но Куай Лян уже обсуждает рабочие процессы, и ему приходится сосредоточиться на делах. Когда он замечает Сатоши рядом с Куай Ляном, привычное раздражение на Идзуми охватывает его душу. Она вечно уходит куда-то, пытается что-то выяснить в компании, решить свои дела. А сын ждет и, конечно же, болтает с помощником, поскольку их негласная дружба не была разорвана. А Идзуми подливает масла в огонь, когда просит Куай Ляна приглядеть за сыном, пока отец не вернется. Ее визиты без предупреждения — это то, к чему он привык, но это совсем не значит, что это не перестало его злить. Он иногда думает, не намеренно ли она это делает, если знает о шантаже. Он вспоминает с горечью, как Сатоши два с половиной года назад все спрашивал о том, почему они не гуляют с Куай Ляном больше, и Ханзо приходилось неуклюже отнекиваться, что его помощник занятой человек и лучше об этом не говорить. Возможно, Сатоши тогда что-то подспудно почувствовал, поскольку спрашивать перестал, однако не перестал общаться с Куай Ляном во время таких визитов, а его возлюбленный отвечал мягкостью и теплом, как и обычно. Раньше его эта картина радовала. Но сейчас он чувствовал, что опять ничего не контролирует. — Сатоши, сколько можно повторять, ты мешаешь человеку работать, — делает он замечание, переступая порог кабинета. Сын опускает глаза и неловко переступает с ноги на ногу. — Он не отвлекал меня, господин Хасаши, — твердо произносит Куай Лян. — Мы не так уж много говорили. Просто Сатоши спросил пару советов по рисованию. Ничего больше. Вам не о чем волноваться. Ханзо резко кивает и, взяв сына за руку, уводит из кабинета. Тот не возражает, хотя Ханзо помнит, что в его возрасте мальчишки обычно стремятся уйти от родительской опеки. Он думает о том, что следовало бы отыскать его мать, а позже отвести Сатоши на художественные курсы. Но Идзуми, замечая его, дает знак, что еще задержится, поэтому они уходят вдвоем. — Папа, прости, я не хотел тебя расстраивать, — мальчик выглядит растерянным. — Просто у меня возник вопрос, и я хотел спросить. Кажется, увлекся. Но господин Куай Лян не отвлекался от своей работы. Не сердись на него, пожалуйста. Я знаю, вы больше не дружите, но он хороший человек. Хотя мама его высмеивает почему-то… — он опускает взгляд, выглядя одновременно и неловко, и удивленно. — Часто говорит, что он дурак, раз все еще остаётся у тебя работать, и что она его предупреждала давно, что к этому все и придет. Но он не дурак, он умный человек. А вот мой учитель по математике — нет. Он считает, что если будет оскорблять тех, кто не понимает его предмет, то ученики все усвоят лучше. Но как это связано с процессом обучения? Я ничего не понимаю. Ханзо ощущает давящую головную боль. Он опять напугал сына своей реакцией. Он чуть крепче сжимает его руку, пытаясь приободрить. — Ты не сделал ничего плохого, Сатоши, — тихо выдыхает он. — Но мне надо поговорить с твоей мамой. А твой учитель неправ. Я поговорю и с ним тоже. Справедливость и строгость оценок — это правильно, и ты дисциплинирован, но то, что ты переживаешь о других, похвально. Процесс обучения не должен сопровождаться оскорблениями. Они не имеют никакого отношения к делу. Ты рассуждаешь здраво, — он гордится добротой своего сына. Сам Ханзо редко вмешивается в процесс обучения сына. Тот показывает себя как аналитичного, эмпатичного ученика. Он старателен и ответственен. Ханзо знает, что все уроки его сын делает без напоминаний и правильно. Он учится хорошо, потому что ему интересен процесс получения новых знаний. Он злится, что Идзуми вообще произносит что-то при Сатоши, особенно о Куай Ляне. Ее желание уязвить и вставить палки ему в колеса стало выходить за рамки терпимого. — Скоро летние каникулы. Чем ты хочешь на них заняться? Мы могли бы сходить на один из фестивалей? — спрашивает он. Сатоши улыбается. — Давай сходим в планетарий. Я бы очень хотел. А насчет фестиваля... там слишком шумно. Если только ты хочешь... — Хорошо, — Ханзо улыбается тоже. — Планетарий — отличная идея. А фестиваль по твоему желанию. Сатоши расслабляется, напряжение покидает его тело. Он весело рассказывает о делах в школе, о том, как подружился с детьми с параллельного класса — мальчиком-ровесником и его сестрой, старше их на пару лет, — о прочитанных книгах. Ханзо слушает внимательно, и лёгкая улыбка не сходит с его лица, пока они идут по улице. Вечером он невольно думает о звездах, о Полярной звезде, о северных сияниях, что рисовал Куай Лян. Он давно все это не рисует. Вспоминает рисунки Сатоши — воинов и принцесс из книжек, что он читает взахлеб, волшебников и демонов. Вспоминает о том, что сам прекратил рисовать. Не то чтобы он делал это часто, всегда это было только в компании Куай Ляна. Они неоднократно рисовали вместе, редко, но все же бывало и такое. Ханзо не сразу мог привыкнуть к процессу, а ошибки и неуклюжесть собственной руки его раздражали. Куай Лян тогда мягко направлял его ладонь, объяснял, поправлял там, где он ошибся, и Ханзо слушал, но постоянно отвлекался, любуясь возлюбленным. Иногда он принимался целовать его, так и не закончив начатый набросок. Почему-то ему больше всего доставляло удовольствие рисовать Куай Ляна — его лицо, глаза, силуэт, руки. Ханзо на самом деле был очень доволен тем, что Куай Лян не раз рисовал его тайно до их признаний, и, услышав, что тогда возлюбленный считал это неправильным, Ханзо лишь сильнее ощущал пламенные эмоции. Ведь именно из-за одного из таких рисунков он и узнал, что его любовь взаимна. Когда-то он думал рассказать Сатоши о своем рисовании, зная, что тот обрадовался бы, поскольку отец, которым он так восхищается, разделяет с ним любимое увлечение. Но, учитывая, что сейчас он вряд ли вернется к этому и в этом больше нет смысла, он воздерживается. — Он застает Идзуми одну в гостиной. Родители уже ушли спать. Она поворачивается к Ханзо и смотрит с удивлением. — Что-то случилось, дорогой? — спрашивает она. Она вытаскивает шпильки, ослабляя прическу. Пышные темные локоны рассыпаются по плечам. — Да, — Ханзо всегда чувствует напряжение, разговаривая с женой. Он не помнил, когда начал осознавать это, но теперь понимает, что их взаимодействие всегда было натянутым. — Сатоши рассказал мне, что ты говоришь о Куай Ляне. Упоминаешь ненужные подробности. Я бы не рекомендовал тебе этого делать. Ты можешь злиться на меня, на моего помощника, высказать все мне, я готов, но не втягивай в наш конфликт Сатоши. — О, — Идзуми усмехается, — опять бесишься из-за своего любовника? Или нет — ценного сотрудника. Как я могла забыть? — Только не притворяйся, что ревнуешь, — если до шантажа они были вежливы друг с другом, а Ханзо пропускал мимо ушей ее насмешки, то сейчас колкости обоюдны. Нуль на шкале их отношений теперь ушел в глубочайший минус. — О, я не буду, — она вытаскивает последнюю шпильку. — Мне плевать, с кем ты там спишь, пока об этом никто не судачит. В конце концов, оказалось, что ты способен не только производить расчеты как алгоритм семьи Хасаши, но и… любить. Как иронично. Скажи мне это кто несколько лет назад, в жизни бы не поверила. Но когда я впервые увидела… этого твоего нового помощника… то, как ты вел себя с ним… я сразу все поняла. Сначала это было забавно. А потом стало раздражать, когда мой муж смотрел влюбленным взглядом на подчиненного, игнорируя всех и вся. Все эти сочувственные намеки невероятно выводили из себя. Я не хочу быть жертвой. У меня другая репутация. Жертва — это твой… парень. Весь такой из себя растерянный, со взглядом «пожалейте меня, у меня трагедия», а теперь — с табличкой «несчастный влюбленный» на лице. И я ведь его предупреждала. — И о чем же ты его предупреждала? — Ханзо ощущает сильнейший гнев. То, как она говорит о его возлюбленном... Она не имеет никакого права. — Неужто он не рассказал тебе тогда о нашем разговоре? — она улыбается. — Ваши «идеальные» отношения оказались не такими уж идеальными? — Ближе к делу, Идзуми, — сухо прерывает Ханзо. — Ладно-ладно, мне самой не терпится поделиться. Я сказала ему, что прекрасно тебя знаю, почти всю свою жизнь. Ты тот еще сухарь. Для тебя всегда все просчитано, все должно идти по плану. Я сказала, что твоя вспышка страсти лишь временное безумие. Это ненормальное для тебя состояние. И когда ты вернешься в свое состояние алгоритма, ты возненавидишь его за то, что он был причиной сбоя. Конечно, я не говорила прямо. Но он неглупый малый, понял намек. И, конечно, он не поверил. Сказал мне, цитирую: «Ханзо живой и чувствующий человек, не говорите о нем так». Можешь себе представить? Влюбленные слепы, воистину. Я не желала, да и сейчас не желаю ему зла. Но он не из нашего круга. Слишком наивен. Он не вписывается. Я предупредила его, что ему грозит опасность. И лучше уйти из всего этого, пока не поздно. Правда, на тот момент я не ожидала, что твой папочка устроит шантаж. Я-то думала, что это ты разрушишь его карьеру, когда очнешься. Если верить психологии, такие люди, как ты, не терпят, когда контроль рушится, даже если сначала они обожают того, кто привнес в их жизнь хаос. Ханзо стискивает зубы. Он не должен давать Идзуми возможность ткнуть его в больное место. Поэтому он молчит. Боль вновь вспыхивает в нем, когда он вспоминает, как Куай Лян повторял ему, что Ханзо не алгоритм. Как уговаривал его порисовать вместе. Как не осудил после исповеди об отце, не назвал слабым за то, что Ханзо подчинился его воле. Как воспринимал его уязвимость и эмоции как что-то ценное и хрупкое, принимал в свои руки, бережно, нежно. Возможно, Ханзо мог бы снова вверить всего себя ему, зная, что тот не отвернется. Но… он не имел права терять контроль над ситуацией. Не имел права из-за своей слабости рисковать жизнью Куай Ляна. — И я удивлена, что он остается рядом с тобой, учитывая, как холодно ты с ним себя ведешь на людях. Ты прямо стремишься подчеркнуть: «Он для меня лишь сотрудник». Но ты слишком стараешься, Ханзо. Это тоже вызывает подозрения. Ты так тщательно отводишь от него взгляд. Игнорируешь его жесты. Держишь социально одобряемую дистанцию. Кто-то проницательный может даже сказать, что так не ведут себя те, кому нечего скрывать. А ты всегда так напряжен рядом с ним. Будто вот-вот взорвешься. Будь осторожен, Ханзо. Я не одобряла этот шантаж, когда мы собрали семейный совет, когда решали, что делать с твоей страстью и тем, что ты вот-вот подашь на развод. Поверь мне, я была против. Как и твоя мать. Но твой отец принял решение единолично. Возможно, хорошо, что мой отец об этом так и не узнал. Для него ты все еще образцовый зять, которого я недостойна. С четырнадцати лет все твердит — веди себя под стать Ханзо, посмотри на него, соответствуй своему супругу, тебе невероятно повезло с мужем, дочь… — она издает легкий смешок. — Знал бы он только, что ты творишь последние годы… Я вот о чем еще думаю. Наверное, твоему помощнику просто нравится страдать. Сначала из-за смерти брата, потом от твоей холодности. Может, ему нравится чувствовать себя мучеником. Его брат явно вытаскивал его не для того, чтобы он страдал и стал мишенью. Его мазохистическая преданность тебе была бы трогательной, не будь она такой жалкой с самого начала. Мне интересно, Ханзо, часто ли он плакал по брату в вашей постели? Или тебе это в нем и нравилось, что он такой сломленный, а потому будет твоим полностью, не посмеет перечить? Если так, то твои вкусы еще более извращенны, чем я втайне опасалась, когда ты был просто моим мужем и алгоритмом семьи Хасаши, не интересующийся соблазнами. — Замолчи, — резко вырывается у Ханзо, о чем он в ту же секунду жалеет. Она вывела его из себя и теперь довольна. Он помнит кошмары Куай Ляна, как прижимал его к своей груди, пытаясь вернуть в реальность, убедить, что он не виноват в смерти брата. Его слезы стекали по лицу, и сердце Ханзо разрывалось от боли. Он так хотел забрать его боль себе. И то, что Идзуми затронула это, наугад, но посмела дернуть эту струну, вызывает неимоверную ярость. Она не имеет права говорить так о нем. Он сильный человек, не сломавшийся после того, как потерял все. Нашедший в себе силы жить дальше. Боль в груди лишь нарастает, сжимается в одной точке. Он дал счастье Куай Ляну. Только для того, чтобы принести еще больше боли. Глаза его жжет. Он чувствует, что еще одна капля, и чаша его терпения переполнится. Тоска и горе сдавливают сердце. Он так скучает по Куай Ляну. По возможности говорить с ним искренне. Он уже не знает, правильно ли поступает. Горло его стиснуто от эмоций, пережато по ощущениям. Идзуми смотрит на него с изумлением. Но все же пожимает плечами, хотя явно нервничает, и говорит: — Будь осторожен. Не выдавай себя, и обойдется без крови. Я бы не хотела, чтобы невиновный человек погиб. Но против твоего отца я пойти не могу. Иначе он уничтожит мою семью, не физически, но как игроков на бизнес-поле. Если ты будешь вести себя так, как вел всю свою жизнь, то у нас получится сохранить фасад. Никто не пострадает. А при Сатоши, так уж и быть, говорить ничего не стану. Ханзо отрывисто кивает и уходит. Разговор выжал его до последней капли. Он закрывает глаза в своей комнате, но, несмотря на сильную усталость, заснуть не может. — Новость об аварии застает его врасплох. Ему нужно сделать многое, но сейчас он чувствует лишь глухое биение собственного сердца. Кровь стучит в ушах. Невозможно. Это невозможно. Он слушает Куай Ляна, и что-то в нем обрывается. Тот испуган, пусть и скрывает это хорошо. Растерян. Ханзо ощущает холод. Никаких повреждений нет, но он задержится. Надо разобраться в происшествии, составить протокол. Простите за задержку, господин Хасаши. Если вы можете, то пошлите кого-то забрать документы. Вот мой адрес. И отключает трубку. Ханзо сжимает телефон и немедленно собирается выезжать. Ему необходимо убедиться своими глазами. Ему нужно быть рядом с Куай Ляном. Он переносит встречи с партнерами на другой день и едет на место происшествия. Немыслимо, думает он. Совершенно немыслимо. Пока он был так сконцентрирован на угрозе отца, его шантаже, он совершенно позабыл о том, что существуют и другие опасности. Простой фактор случайности. Люди смертны — и смертны внезапно. Он судорожно впивается пальцами в руль, но сосредоточен на дороге. Необходимо добраться без помех, как можно скорее. Он встает в пробку и без раздумий ныряет в метро. Всего одна станция. Это неважно. Пока он не увидит Куай Ляна своими глазами, он не успокоится. Он смотрит на себя в отражении стекла. Поезд проносится в туннеле, мигает техническое освещение. Его лицо — это привычная маска. Но глаза горят огнем, губы сведены. Анализируй он конкурента, сказал бы, что у него внутренний конфликт, и тот находится на грани. С этим человеком лучше быть осторожнее, его следующий шаг предсказать невозможно. Он размышляет о том, не отец ли это все подстроил. Чтобы что-то доказать ему. Вдруг он плохо старался? Но отец звонит ему на выходе из метро и сбивчиво объясняет, что это не он, и Ханзо не стоит предпринимать опрометчивых действий. Он не нарушал их договора. Пожалуйста, не совершай необдуманного. Все остается по-прежнему. Ему странно слышать, что тот явно нервничает, будто боится его реакции, его непредсказуемости. Но Ханзо сейчас совсем не до него. Он коротко отвечает: «Ясно» — и отключается. Звонок отца доказывает, что тот по-прежнему в курсе всего, что делает Куай Лян. И сам Ханзо тоже в курсе, ибо не скажи ему об аварии сам возлюбленный, это бы сделал Хидео. И он наконец-то достигает места. Вокруг полиция, и Куай Лян переговаривается с тем, с кем столкнулся, и ведет себя спокойно. Ханзо подавляет порыв заключить его в объятия, вглядываться в его лицо, чтобы понять, в порядке ли он. Он перехватывает инициативу, решает вопросы. По сути, в аварии нет четких виновников. Дорога выстроена так, что здесь постоянно бывают столкновения, и власти уже работают над решением этого вопроса. Он говорит с водителем, везшим Куай Ляна, с другим водителем, с самим Куай Ляном, а затем тщательно осматривает его, но тот выглядит совершенно невредимым. Когда они заканчивают переговоры, и все на сегодня выяснено, Ханзо забирает Куай Ляна. Еще будет суд, но это формальность. Нет недовольных сторон. Юридическую часть дела он обеспечит. Он останавливается около травмпункта и говорит, чтобы Куай Лян проверился — и это рабочий приказ. Куай Лян растерян, пытается оспорить, что нет необходимости, но останавливается и направляется в здание. Ханзо ждет его снаружи, хотя его тянет сопроводить. Но это будет слишком приметно. Наконец, помощник возвращается, и в его глазах мелькает искреннее удивление тому, что Ханзо еще не уехал. — Разве вы не должны сейчас быть на встрече, господин Хасаши? Конечно же, он знает обо всех его планах, ибо сам их организует. Они вместе организуют. Но Ханзо лишь мотает головой, не зная, как объяснить свой порыв, не выдав своих эмоций. — Планы изменились, — коротко бросает он. — Давай я отвезу тебя домой? Куай Лян явно хочет отказаться, но все же вздыхает и усаживается на переднее сиденье. — Вот документы, — он передает их Ханзо. — Насчет моих травм… У меня нет ни одной. Так что вопрос закрыт. Довезите меня до ближайшей станции метро, пожалуйста. Ханзо хочет возразить, но он воздерживается. Он краем глаза наблюдает за возлюбленным, однако повинуется его просьбе, зная, что больше тот не пойдет на уступки. Он думает о том, что Куай Лян — первоклассный помощник и талантливый художник. Когда-то давно он хотел связать свою жизнь с рисованием. Его бывшая девушка, Скарлет, поддерживала его в этом. Но Куай Лян получил экономическое образование. На нем настоял его брат, который помогал ему оплатить учебу. — У тебя должна быть возможность получить хорошую работу, брат. Я не запрещаю тебе рисовать, ходи на курсы, но тебе нужно экономическое образование, чтобы ты всегда мог подняться выше. Это откроет тебе много дорог. Куай Лян тогда последовал просьбе брата, уважая его точку зрения и считая, что рисование не зависит от обучения и работы. Это всегда состояние его души, и никто у него этого не отнимет. Тогда то, что он пошел учиться не в художественном направлении, и стало первой трещиной в расколе между ним и Скарлет, которая увидела в его решении слабость. — Брат не должен указывать, как тебе жить. Тебе нужно отстоять свои границы. Но Куай Лян не считал, что Би-Хан давит на него. Он воспринимал это как разумный совет. Именно экономическое образование и связало их, ведь через него Куай Лян получил возможность работать у Ханзо. Он думает, пересеклись бы они, получилось бы у них сблизиться, если бы Куай Лян стал художником? Скорее всего, нет, заключает он с горечью. Слишком мало было точек соприкосновения, которые могли бы привести их друг к другу. Возможно, Куай Лян остался бы со Скарлет и чувствовал себя гораздо счастливее. Куай Лян выглядит спокойным, и Ханзо злится. Не на помощника, никогда не на него. На себя, на обстоятельства, на отца. Куай Лян прячется за спокойствие и профессионализм как за щит. Его голос тихий и ровный. Выражение лица не такое равнодушное, как у Ханзо, но все же скрывает эмоции. Это безветренная гладь озера. Все шторма находятся в глубине. Куай Лян ведь пытался поговорить и вернуть их отношения в начале. Как больно было видеть Ханзо чистое страдание на его лице. Скажи, что я сделал не так, скажи! Куай Лян хватал его за руку, останавливал, вглядывался в его глаза. Но Ханзо отворачивался, каменно-ровным тоном говорил держать дистанцию, не лезть не в свое дело, когда Куай Лян спрашивал, может, у него проблемы с семьёй, чем он мог бы помочь? Он даже как-то раз спросил, не ненавидит ли его Ханзо, но получил короткое «нет». Ханзо не мог сказать, что не любит его. Это была кощунственная ложь. И не мог сказать, что любит, ибо это таило в себе смертельную опасность. Куай Лян отступил, когда понял, что его стену не пробить. Принял его правила. Не пытался больше что-то выяснить. Просто стал считать, что Ханзо его не любит, и бессмысленно о чем-то говорить теперь. Но словно в каком-то упрямстве, он не закрывается полностью, не оказался обижен, а продолжает показывать теплоту, нежность. Осторожно, ненавязчиво, в мелких жестах. Смотрит с теплом и тоской. Не проявляет холодность. Не отталкивает Ханзо, когда тот инициирует прикосновения. Будто бросает этим какой-то вызов. Однако он больше не показывает, насколько ранен. Тон его голоса остается ровным и в рабочие часы, и в ночные. Он мало разговаривает с Ханзо не по делу. По сути, он молчит, ибо слишком хорошо запомнил отповеди в начале. Сейчас пальцы Куай Ляна слегка подрагивают. Эта ситуация не остается для него незамеченной. Ханзо хватает его за руки, сжимает крепко, словно пытаясь поддержать. Он по-прежнему не смотрит ему в глаза. Куай Лян не вырывается, лишь издает тихий вздох. Ханзо не хочет отпускать его. Он никогда не хотел отпускать. Но он отпускает, позволяет уйти. И смотрит ему вслед, наблюдая, как Куай Лян растворяется в людском потоке, в пелене тумана и сумерек, окутавших город. Он прислоняется лбом к рулю, подавляя рыдание. Он ощущает такую сильную тоску. Он так боится. Это невыносимо и больно. Ночью он ворочается, не в силах заснуть. Грудь разрывается от тоски. Он одевается и едет к знакомому дому, стучит в дверь, сам не зная, чего он хочет. Он так боится не увидеть его снова. Куай Лян не выглядит сонным, будто тоже не спал. В глазах его удивление. Они не договаривались о встрече. Обычно это происходило вечером, когда Ханзо спрашивал, можно ли ему прийти сегодня, а Куай Лян отвечал согласием. Его спонтанные порывы были только в начале. — Ханзо, что ты… — он не заканчивает фразу, потому что как только Ханзо переступает порог, он заключает Куай Ляна в объятия. Он не может дышать спокойно. Он так боится. Так боится, что тот исчезнет. А если бы сегодня не повезло? Если бы Куай Лян погиб, так и не узнав, что Ханзо все еще его любит? Эти мысли разрывают ему сердце. Он гладит его по спине, утыкается носом в шею. Знакомые до боли прикосновения, запах, присутствие. Он здесь. Куай Лян обнимает его в ответ, его руки надежны и крепки. Он как будто успокаивает его, поскольку его движения ласковы и терпеливы. Ладони скользят по волосам, по спине. Ханзо хочет укрыться в этих объятиях. Найти убежище от боли, от мира, от всего. Эти сильные руки когда-то вынесли его из пламени пожара. Он так хочет избавиться от вечного страха. Попросить защиты, любви, нежности. Куай Лян держит его так, будто Ханзо любим, будто убережет его, будто примет его всего — с его вынужденной жестокостью, болью, отвратительной семьей и трусостью. — Все хорошо… Я здесь… — шепчет он тихо. — Все хорошо, Ханзо… Все хорошо... И это последняя капля. Он приехал искать утешения к человеку, которому самому требуется утешение. Он чувствует, что еще немного, и он разрыдается, признается во всем — и в любви, и в шантаже, и в своей боли. Потеряет контроль. Он отступает на шаг, вырываясь из объятий. — Мне нужно идти, — резко произносит он. — Срочные дела. На часах три ночи. Ханзо осознает, как глупо и нелепо звучит его речь. Он сам приехал, сам ворвался, и теперь говорит о каких-то делах. Но Куай Лян не указывает на несуразность его поведения. Он просто молчит. Взгляд его становится нечитаем. И Ханзо уходит. Куай Лян не задерживает его. Ханзо чувствует, что сегодня он был на грани. Едва не совершил непоправимую ошибку. Он должен быть сильным. Чтобы защищать Куай Ляна. Чтобы не дать тому погибнуть. Из-за собственного эгоизма он едва не поставил под угрозу то, что выстраивал с таким болезненным тщанием. Он вспоминает слова Идзуми. Если ты будешь вести себя так, как вел всю свою жизнь, то никто не пострадает. У нас получится сохранить фасад. Ханзо сжимает кулаки. Его жена права. Во всем права. Он идет быстрым шагом по пустой ночной улице, желая сбросить напряжение. Его тень дрожит на свету фонарей, бесконечных, уходящих в туманное пространство. Дорога так длинна. Он никогда не вернется домой. Того рая не существует. Он сам его разрушил. Но Ханзо не должен допускать ошибок даже в аду. Он будет держать фасад. Он защитит любимого человека. Даже если эта защита навсегда сломает в нем все человеческое... или его самого до конца. Даже если эта тишина — это отсутствие звука — рано или поздно сведет его с ума.