Дым и дождь.

Данил. Уже больше месяца мы ездим вместе. Странно, как это стало привычкой: ждать его после пар, видеть его фигуру у выхода, когда он неторопливо шагает ко мне, будто делает одолжение, но садится рядом в машину всё равно. Иногда он молчит, иногда коротко отвечает на мои вопросы, но даже эта сухость успела превратиться в то, без чего день кажется пустым. Я настолько привык к нему, что этот месяц просто пролетел. Сегодня он задержался. Я стоял, прислонившись к капоту, и ловил на себе взгляды случайных студентов, которые явно были вахуи от того, что я хожу с пацаном с 1 курса. Для нас это было чем-то иным, ведь многие 3-курсники не двигались с первашами, а тут я не то что хожу с ним, а бегаю по пятам, но и на машине вожу, на которой, кроме Антохи и отца, никто не сидел. Мирон — исключение. Он будет всегда исключением. И тут вижу компашку девочек, одна из которых бегала за мной, но мои кенты сказали: «Даник не бегает ни за кем, и не интересуется никем». После этого я ловлю их косые взгляды на себе, и т.д. Но сейчас главное — дождаться его. И вот — знакомый силуэт. Его взгляд по привычке скользит мимо меня, но когда подходит ближе, в глазах на секунду появляется облегчение. Не признается, конечно, он вообще, как я понял за наше время провождения, многое не говорит, но я уже привык и молча тону в глазах колючки. — Поехали, — бросает он. — Может, по кофе? — спрашиваю я. Он вздыхает, но не спорит. В кофейне мы сидим у окна. Я беру свой любимый американо, он — капучино, как всегда. Он пьёт, пряча лицо за кружкой, а я смотрю на него, и мне становится странно спокойно. Я опять тону в его глазах. Я не понимаю, что не так, но, глядя на эти глаза, я не могу оторваться, хочу смотреть на них вечно. Они поглощают меня. Я очень много думал, как я могу смотреть и любоваться настолько пацанскими глазами. Смотря на глаза своих пацанов, они какие-то не такие: на них один раз посмотришь — и лучше забыть. Но глаза Мирона — это другое. Эти красивые светлые реснички. Колючка сам по себе светлый, но брови его и ресницы достаточно длинные и завораживающие. Но нельзя было долго смотреть, ведь колючка привёл меня в чувство своим серьёзным взглядом. После кофе доезжаю до его дома. Но останавливаться не хочется. Я смотрю на десятиэтажку и вдруг говорю: — Пошли на крышу. Он морщится: — Ты серьёзно? — Ага. Он долго колеблется, но всё же идёт за мной. И вот мы стоим наверху, ветер бьёт в лицо, под ногами — огромная Москва. Огни, шум, будто мы выше всего этого хаоса. Машины, такой беспокойный город, спешка, уставшие и недовольные люди… Но глядя на колючку, я вижу, как он стоит рядом, руки в карманах, и украдкой тоже любуется. Его глаза среди этого шума будто делали тихо и тепло. Я хотел сказать кое-что Мирону, а точнее позвать на своё ДР. Смотря на Мирона и сколько я времени с ним провёл, я понял — он не любитель шумных компаний и большого скопления людей. Но мне будет исполняться 20, я хочу, чтобы он присутствовал. Я опустил свои мысли и сказал: — У меня скоро день рождения. Он чуть дёргается, словно это слово его режет. — И что? — Хочу, чтобы ты пришёл. Он мается, хмурится, будто ищет повод отказаться. Но потом коротко кивает. — Ладно, только я не знаю, что тебе дарить. Я улыбаюсь, глядя на него. — Главное, чтобы ты был. — Хорошо, — бросает он, но уголок губ дрогнул. Мы сидим, и вдруг начинается дождь. Сначала лёгкие капли, потом сильнее. Пока добрались до двери, от которой достаточно далеко ушли, одежда промокла почти вся. Асфальт блестит внизу, одежда липнет к телу. Мы спускаемся по мокрым ступеням, и за несколько минут оба насквозь промокли. Я смотрю на колючку и вижу, как его локон волос чуть прилип к лбу. Я стал чуть ближе к нему и убрал аккуратно. Он смотрел на меня своими глазками, а я смотрел на его губы. Никогда не думал, что у пацана могут быть такие чуть пухлые, достаточно нежные губы. Я аккуратно трогаю его щёку и убираю ещё капли от дождя. — Данил, ты чего делаешь? — практически заикаясь и стуча челюстью, ответил Мирон. — Волосы убрал от твоего лба и согрел тебя. А что? Нельзя прикасаться? У колючки глаза забегали резко, и это смешно выглядело. — Согреваешь рукой своей холодной, смысла нету. — Могу обнять тебя, если хочешь, мм? — Лучше я пойду домой, чем холодное тело обнимать. Я только хотел подойти к нему, обнять его тело, ведь за это время я практически не прикасался к нему. Только что, когда я коснулся его щеки, она была очень нежная. Резкий звонок телефона. И именно в этот момент звонит отец. Имя на экране будто ледяным ножом по сердцу. — Мне надо ехать, — говорю ему. Он только кивает. Я проводил его до двери, он махнул, и я уезжаю, сжимая руль до боли. Я опять не понимал, что не так со мной, откуда такая тяга к колючке, и меня это бесило. Я вспомнил каждое его движение, его черты лица. Умел бы я рисовать — всю красоту его написал бы. Мирон. Он сказал, что у него скоро день рождения. И позвал меня. Почему? Что я там буду делать? Среди его друзей, среди чужих? Но отказаться не смог. Слова сами застряли в горле, а потом прозвучало моё «ладно». Я не люблю такие посиделки, но Данил многое для меня сделал: терпит, если так можно сказать, мой характер, отвозит-привозит. Я не мог отказать ему. Теперь я мучаюсь. Что подарить? Он сказал, что ничего не надо, но разве так можно? За этот месяц мы почти не расставались: он ждал меня после пар, мы ездили кушать, я носил ему документы, когда он забывал. Даже ездили вместе однажды на тренировку. И каждый раз его «пожалуйста, колючка» звучало так, будто это что-то важное. Я вспоминаю, как он улыбался, когда я случайно сказал, что кофе оказался вкусным. Его улыбка… странно, но она засела в памяти. Слишком тёплая. Я не хотел признавать, но мне нравилась улыбка Данила. Она необычная. Но я старался скрывать это как-то. Чернов был реально очень красивым. Я вспомнил ещё, как мы вместе ходили по коридору, и многие смотрели на нас, как на объект для сплетен. Но меня это не волновало. Я стою в коридоре, развешиваю промокшую одежду. Холод пробирает до костей. Скидываю всё, натягиваю сухое и падаю на кровать. Я вспоминаю его руку на своей щеке. Не знаю, зачем сказал, что она холодная, если она была горячей и питала меня теплом. Она будто забрала весь холод себе, а мне оставила тепло. Но думая об этом, моя голова начала кружиться. В теле чувствовалась тяжесть. «Просто устал», — твержу себе. Но утро всё расставляет по местам. Будильник звенит, и я понимаю, что чувствую себя отвратительно: ломота, слабость, горло режет. Но остаться дома — значит потом выслушивать материнскую истерику. А она всегда узнаёт, если я не пошёл. Лучше уж идти, чем сталкиваться с этим. Я поднимаюсь, делаю вид, что всё нормально, и выхожу. Но внутри страх. Другой, не детский. Страх, потому что я чую: тело еле подчиняется мне. Я не могу взять телефон в руки даже, я хочу провалиться под землю, чтобы не чувствовать эту ноющую боль. Но еду в университет всё равно. Данил. Отец, как всегда, испортил вечер. Вызвал, отправил по делам, и я даже не мог возразить. Но внутри кипело. Я хотел провести время с Мироном, а пришлось заниматься его глупыми поручениями. Я не мог ослушаться, ведь сам пришёл к выводу, что должен участвовать в этом, если хочу, чтобы всё перешло мне потом. Я знаю, что буду владеть этим, и нужно будет выполнять пока то, что говорит мне отец. Я привык к этому, иногда бывают промахи, но отец не огорчается, он понимает и помогает мне. В этом я ему благодарен. Но всё же вечер хотелось провести иначе. И всё же мысль, что колючка согласился прийти на мой день рождения, немного грела. Закончив дела, поздно ночью открываю Инсту и пишу ему: «Колючка, как ты себя чувствуешь?» Сообщение улетает, но галочка остаётся одна. Наверное, спит. Я ворочаюсь, переживая: он же промок тогда до нитки. Вдруг заболеет? Эта мысль не даёт уснуть. Утро. Я еду в универ. Мы договорились, что я забираю его только по средам и пятницам. Сегодня четверг. Не знаю, почему он так решил, но спорить нельзя. Если нарушу — он явно не будет этому рад и не сядет в машину ко мне. А я не хочу. Я хочу снова увидеть его улыбку. Она стала чем-то, что я ищу в каждом его взгляде. Я, как всегда, опаздывал на пары и, проходя аудиторию, где проходит пара колючки, замечаю его издалека. Он бледный, глаза тусклые. И он не ответил мне ночью. Внутри беспокойство. Я ещё не видел его таким. Я набираю его, шёпотом говорю: — Подойди на третьей паре в туалет. Пожалуйста. Он согласился. Хоть что-то. Третья пара. Я жду в общем туалете. Входная дверь скрипит, он появляется. — Что с тобой? — сразу спрашиваю. Он улыбается криво: — Похоже, приболел. — Почему не остался дома? — Мать всё равно заставила бы идти. И в этот момент он теряет равновесие. Его тело падает вперёд. Я успеваю подхватить его на руки. Я чувствую его тело — оно будто лёгкое. Я смотрю на его глаза: под ними синяки, будто от недосыпа. Я начинаю паниковать. — Мирон! — кричу. — Очнись! Он не реагирует. Паника рвёт изнутри. Я подхватываю его, прижимаю к себе и бегу. Практически лечу по коридору. Благодарю спорт и тренировки, что ноги несут быстрее, чем мысли. — Откройте! — почти срываюсь на крик, влетая в кабинет медсестры с его телом на руках. Пока бежал с его телом, я чувствовал, что боюсь за него больше, чем за себя. Я ложу его на кушетку, медсестра осматривает его, а у меня паника. Я стараюсь не показывать, но начинаю грызть ногти и чувствую, что глаза бегают. В голове одно, и в груди только одно: только бы он открыл глаза.  Когда он придёт в чувства, я просто буду сидеть перед ним на коленях и радоваться, что с ним всё хорошо.