Дым и дождь.

Данил. Я усадил его в машину, пристегнул ремень, хотя он хмуро оттолкнул мою руку. Всё равно сделал по-своему. Мирон вечно упирается, но в тот момент сил уже не хватало спорить. Он сидел, уставившись в окно, и даже мне показалось, что стекло холоднее его кожи. По нему было видно, что он болеет, но старается не показывать. Он не хочет показывать, что с ним происходит, и меня это начинало всё больше волновать. Дорога тянулась вечностью. Каждая минута была пыткой: я не мог перестать краем глаза смотреть, как он морщится, как моргает слишком медленно. Боялся, что отключится прямо на сиденье. Когда останавливался на светофоре, смотрел на него — на эти глаза, уставшие. Он мог повернуться и посмотреть на меня с такой усталостью, но в этих глазах я видел благодарность. Но они не давали мне покоя, они топили меня. Когда мы приехали, я не дал ему идти самому. Схватил сумку, подставил плечо. Он что-то пробормотал в духе «отстань, я дойду», но ноги его предали. И я почувствовал, как он чуть навалился на меня, сам того не замечая. Он был достаточно лёгким, я мог поднять его на руки, но знал — он не даст этого сделать. Мы поднялись на третий этаж. В квартире тихо. Слишком тихо, будто даже стены понимали, что ему плохо. Я усадил его на кровать. Он уткнулся в подушку, глаза полузакрыты. Я снял с него куртку, повесил рядом. Он не возражал — впервые. — Ты дурак, — вырвалось у меня. — Почему ты вообще пошёл сегодня на пары? — Мать… — хрипло отозвался он. — Она бы всё равно заставила. — Ну и что? Ты заболел сильнее — ей легче стало бы, что ты пошёл на пары, но упал? — я чувствовал, как злость давит изнутри. — Ты вообще лечиться умеешь? Или думаешь, оно само пройдёт, а? Он смотрел на меня снизу вверх, глаза мутные, усталые. Но улыбка. Чёртова слабая улыбка. — Ты как бабка бубнишь, Чернов. Я сжал кулаки. Хотел накричать, но не мог. Вместо этого сел рядом. Он лежал так близко, что я чувствовал его дыхание. Глаза наши встретились. И в этот момент всё словно растворилось. Оставались только мы. Его дыхание было таким горячим, тишина — гробовой. Я слышал, как на улице ездили машины, и его дыхание. Я смотрел в эти глаза, сам того не понимая, наклонился ближе. Его губы были рядом, всего в сантиметре, я ощущал их жар. Мирон не отстранился, не возражал — это давало волю. Он смотрел, и в глазах было что-то странное: не страх, не злость, а будто ожидание. И вдруг он чуть-чуть подался навстречу. Совсем немного. И этого хватило, чтобы сердце ударило так, что я не слышал ничего вокруг. Мы не поцеловались — губы лишь скользнули по воздуху рядом. Но этого почти хватило. Он резко отвернулся. — Хватит, — сказал. Я откинулся, сжал зубы. Внутри всё горело. Я хотел, но понимал: нельзя. Я не знал, что между нами. Я хотел быть с ним всегда, каждую секунду, проявлять всё своё внимание именно ему, но не знал, могу ли я этого хотеть в сторону парня. Я чуть не поцеловался с ним, хотел ощутить его губы, но в то же время что-то останавливало меня. Я выбросил эти мысли. Принёс ему воду, заставил выпить таблетку, нашёл градусник. Он делал всё молча, иногда бросал колкие взгляды, но я уже привык. Я просто сидел рядом, иногда трогал его плечо, проверяя, не дрожит ли. Он засыпал урывками, а я всё равно не уходил. В голове были его глаза и губы, которые я почти почувствовал, но старался выбросить из головы. И только поздно ночью я наконец поднялся. Посмотрел на него — спал, бледный, но дышал ровно. Такой красивый. Его волосы, что падали на лоб, аккуратные черты лица… Я хотел потрогать его щёки, но понял, что могу разбудить. Не стал. Посмотрел снова. — Колючка… — прошептал я, закрывая дверь. Четыре дня прошло, а я всё время возвращался туда — в ту комнату, в тот момент, когда мы почти коснулись губами. Эта секунда будто выжгла меня. Мирону стало уже лучше, и моему счастью не было предела. Я смотрел на его уже более здоровые глаза, которые будто колдовали меня, но всё равно хотелось быть с ним всегда. Я ловил себя на мысли: с ним мне спокойно. Даже когда он злится, ворчит, кидает колкости. Даже когда смотрит так, будто готов выгнать. Всё равно спокойно. Я готов был быть с ним всегда, но не понимал, что за чувства. В голову пришли другие мысли. У меня на носу день рождения. Двадцать лет. Круглая дата, все друзья ждут. Отец, как всегда, сделал по-своему: снял коттедж на окраине, сказал - «чтобы не устраивали бардак в нашем доме». Он всегда заботится о репутации больше, чем обо мне. Но мне же и в пользу: я не хотел приводить друзей к себе в дом. Я скинул сообщение ребятам, собрал компанию. Все в ожидании: шум, алкоголь, девчонки, музыка. И среди всего этого - мысль, что я хочу видеть только одного. Его. Колючку. И если он придёт - этот день для меня будет другим. Мирон. Я помню, как он вёз меня домой. Помню его руку у моего плеча, помню, как сердце скакнуло, когда он наклонился слишком близко. Я отвёл голову, но почти поддался. Почти. Эти «почти» мучили меня все дни. Я старался выбросить это из головы, но оно всплывало в каждом пустом моменте. Вечером, когда ложился. Утром, когда смотрел в зеркало. Я помню его дыхание - оно было горячим. Я чувствовал, что к Данилу у меня возникает привязанность. Я хочу его видеть всегда и везде рядом. Хоть и не показываю этого, но мне с ним хорошо. Я сразу забываю то, что было раньше со мной. Я думаю лишь о нём. О его руках, которые придерживали меня. Я помнил всё, что с ним связано: каждую деталь, каждое прикосновение. Когда он уходил и закрывал дверь, я лежал и чувствовал одиночество, будто часть меня ушла. А теперь его слова снова звенят в голове: «У меня день рождения. Приходи». Я не любитель таких сборищ. Но отказаться… не могу. Потому что это Данил. Потому что он смотрел так, будто важно, чтобы я был. Я брожу по магазину, словно в чужом мире. Люди толкаются, яркий свет давит. Я перебираю варианты: часы, браслет, книгу, что-то спортивное. Всё кажется ненужным. Данил сказал, что подарок не нужен, что главное - я. Но разве можно прийти с пустыми руками? Я беру кожаный браслет. Чёрный, простой, но крепкий. Не кричащий. Такой, что можно носить каждый день. Мне кажется, он подойдёт. Потому что он упомянул это как-то, и я не мог пройти мимо. И пока стою у кассы, думаю только об одном: как он посмотрит, когда я подарю. Будет ли эта улыбка? Та, которая застряла у меня в памяти. Данил. Я листаю телефон, вижу переписку с ним. Пустые слова, короткие ответы, но для меня они значат больше, чем все разговоры с другими, я хочу каждый миг видеть эти сообщения. Я представляю, как он придёт в этот коттедж. Его взгляд, его привычка прятаться за сухостью. Его шаги по чужому полу. И я понимаю: мой день рождения может стать или самым лучшим, или самым пустым. Всё зависит от него. Я вывалил пакеты на кухонный стол,  поставил их рядом с плитой. Повар, которого отец нанял, уже ждал, кивая мне, принимая продукты. Всё должно быть идеально: никакой грязи, никакой самодеятельности. Коттедж был снят не случайно - двадцать лет, дата, которая врезается в память, потому что Колючка подтвердил, что придёт. Я не мог не радоваться этому. Я создаю всё, чтобы ему было хотя бы комфортно, когда будет хаос в этом доме. Сел в машину. Руль обжигал ладони. Ехал и вспоминал вчерашний вечер - это воспоминание останется у меня в голове, в мыслях и самое главное в сердце. Мы с Мироном после пар вышли на улицу. Он ворчал, что устал, что холодно, что не хочет. Я уговаривал. И он, сам того не заметив, сдался. Мы пошли на набережную. Огни отражались в воде, город был другим, будто живым. И там, впервые за долгое время, я увидел его настоящего. Мирон улыбнулся. Не натянуто, не с сарказмом, а по-настоящему. Улыбка, с которой он посмотрел прямо на меня. Она вошла в меня, будто острым ножом, оставив рану, но не болезненную - ту, которую не хочется заживлять. Я ловил себя на том, что запоминаю каждое движение его лица, каждый отблеск в глазах. И понимал: это лучшее, что со мной случалось. Я хотел больше видеть это. Я хотел, чтобы он улыбался только мне, чтобы на меня смотрел такими горящими глазами, чтобы я был только у него один. Я ехал дальше и крепче сжимал руль от нарастающих эмоций. Мирон. Браслет лежал в коробке. Маленькая, тёмная, не броская. Я долго перебирал варианты подарка, но в итоге остановился на том, что однажды он сам упомянул. Случайно, ночью, когда мы пересыпались словами в полусонном разговоре. Тогда я не подал виду, но запомнил. И теперь, сам не понимая почему, считал это важной деталью. Я упаковал подарок, спрятал его в рюкзак и поехал в коттедж. Он был где-то на окраине, но по адресу я понял - район для богатеньких людей. Всё внутри сжималось: зачем вообще иду? На его дне рождения будет толпа людей, шум, крики, смех. Я ненавидел такие собрания. Но почему-то шагал вперёд. Я хотел увидеть его и побыть с ним рядом хоть в такой большой компании. Коттедж оказался большим, двухэтажным. Красивым, слишком шикарным. Я вошёл, и шум сразу ударил в уши. Вечер был в полном разгаре. Я опоздал на двадцать минут из-за пробок, но людей было много. Смеялись, музыка гремела, еда выглядела как из ресторана. И где-то в центре — он. Данил. Его окружали друзья, кто-то хлопал его по плечу, кто-то смеялся громче всех. Он смотрелся в этом свете чужим и своим одновременно. Я встал возле стены, держал рюкзак, но не решился достать подарок. Смотрел, как ему дарят вещи - дорогие, блестящие, демонстративные. И мой браслет показался смешным. Простым. Ненужным. Решил подарить позже, когда подойду к нему, когда вокруг не будет так много людей, хотя возможно он будет весь вечер окружён. Сел на диван, взял какой-то коктейль, сделал глоток. Вкус был сладким, с горечью. Люди ходили туда-сюда, смеялись, обнимались. Но взгляд всё время возвращался в центр. К нему. Данил стоял и улыбался. И к нему липла какая-то девушка - Полина, кажется. Она тянулась ближе, коснулась его руки, потом плеча. Он увидел меня, его взгляд резко изменился. Он начал отстраняться, но делал это так мягко, что она не отставала. Я выпил один бокал, второй, третий. Мне стало жарковато в своём худи и спортивках. Коктейль начал понемногу бить в голову. Я сидел уже минут сорок, от Данила ещё никто не отходил. Что-то во мне сжалось. Не понравилось. Я не понимал, что именно - её навязчивость или то, что он, несмотря на всё, улыбался. А может, то, что он, увидев меня, просто не поздоровался. Я поднялся, оставил бокал и ушёл наверх. Хотел тишины, пошёл в туалет на втором этаже. Я увидел глаза Данила, когда он меня заметил. Они засверкали, и в ту же секунду он начал отцеплять от себя эту девку. Дом был большим, коридор на втором этаже - практически пустым. Я нашёл уборную, зашёл, закрылся, включил воду. Холодная струя била в ладони. Я плеснул себе в лицо. Сердце стучало слишком громко. Почему это так задело? Почему я чувствовал злость? На него? На себя? На всё сразу? Алкоголь начинал бить в голову. Я снова умылся, опёрся о раковину. И вдруг - стук в дверь. — Занято. бросил я. Тишина. Но потом — голос. — Колючка… открой мне, пожалуйста. Я хочу увидеть тебя. Я застыл. Сначала не поверил. Потом медленно приоткрыл дверь. И он почти навалился на меня. Чуть покачнулся, но выпрямился. Вошёл. Закрыл за собой. Щёлкнул замок. Мне это не понравилось. Я открыл рот, чтобы возразить, но замолчал. Что-то остановило меня. Данил. Я обошёл два туалета, но нашёл его в третьем. Стоял перед дверью и знал: он там. Я врываюсь в этот тесный туалет, захлопываю дверь, и в этот момент понимаю — мне плевать, кто и что подумает. Передо мной только он. Такой живой, такой раздражающий и в то же время — идеальный. — Она сама лезла ко мне, — вырывается с хрипом, руки сами тянутся к нему, — я не хотел, чтобы ты это видел. Я обнимаю его, чувствую его тело. Я понимал, что алкоголь действует на меня, но мне было плевать. Я был рад, что он пришёл, но зол, что из-за потока гостей просто забыл с ним поздороваться. Они меня отвлекали, не давали пройти к нему, задавали вопросы. Но всё стиралось из головы, когда он смотрел на меня своими зелёными глазами, и я чувствовал, как меня ломает изнутри. Эти глаза. Чистые, колючие, будто издеваются, и в то же время — зовут. И тогда он тихо, почти шёпотом, но так, что каждое слово прожигает мне грудь, произносит: — Ты сказал, что ждёшь именно меня на своём дне рождении. Так почему она лезла к тебе, а? С какого хрена? Я замираю. А потом ломаюсь. — Колючка мой, больше такого не повторится, обещаю. Извини дурака, ладно? И я целую его, без задних мыслей. Не думаю, не планирую. Просто хватаю его лицо, прижимаю к себе и впиваюсь в губы. Он не отталкивает меня. И мне это нравится. Его губы мягкие, чуть дрожат, но отвечают так жадно, будто он ждал этого так же, как и я. И меня срывает с катушек, моя голова начинает кружиться. Я тяну его ближе, ближе — мне мало. Его дыхание смешивается с моим, наши рты цепляются друг за друга, языки сталкиваются, жадные, голодные. Я прикусываю его губу, он резко втягивает воздух, и этот звук сводит меня с ума. Я захожу глубже, тяну его за затылок, не даю отстраниться, пока он сам не стонет в мой рот. Его стон вибрирует в моей груди, словно волна, от которой перехватывает дыхание. Я хочу слышать эти стоны всегда. Я готов подарить ему весь мир за эту улыбку и этот момент. Мои руки не знают, где остановиться. Они бегут по его спине, по талии, скользят к бёдрам, потом снова наверх. В какой-то момент мои ладони спускаются ниже, я обхватываю его бёдра, сжимаю, чувствую их напряжение, их силу, и от этого меня разрывает. Он вздрагивает, но не уходит — наоборот, сильнее цепляется за мою шею, будто хочет, чтобы я держал крепче. Я сжимаю его задницу, моя рука скользит по ней, и он снова стонет. Он цепляется за меня так, будто я его единственная опора. Его пальцы впиваются в мои волосы, в шею, спускаются ниже, жгут через ткань футболки. В какой-то момент он хватает меня за плечи так сильно, что ногти впиваются в кожу — и это только подстёгивает меня. Он будто стирает те следы, которые оставила на мне Полина. Я хочу забыть всех и помнить лишь его. Мы будто сражаемся — за воздух, за контроль, за этот миг. Но в этой борьбе нет проигравших. Каждый поцелуй всё жёстче, глубже, жарче. Он открывается шире, впускает меня до самого конца, а я тону в нём, забывая, что значит держать себя в руках. Его язык переплетается с моим, двигается жадно. Я ловлю себя на том, что хочу поглотить его целиком. Я целовался не раз, но эти губы, этот язык буквально сводят меня с ума. Я хочу больше и больше. Каждый раз, когда я пытаюсь оторваться, чтобы вдохнуть, он тянет меня обратно, жадно, с отчаянием, будто ему не хватает воздуха без меня. И я возвращаюсь. Снова впиваюсь в его губы, ощущая вкус алкоголя, вкус его — и это лучшее, что было в моей жизни. Его рот поглощает мой безжалостно, влажно, слышно, так что у меня кружится голова. Я поднимаю его, сажаю на тумбу, чтобы быть ближе, чтобы чувствовать каждое движение его тела. Теперь наши лица на одном уровне, и поцелуи становятся глубже, тяжелее. Я спускаюсь к его шее, целую её, оставляю мелкие засосы, покусываю. Я хочу сделать его своим и только моим. Я хочу, чтобы он был только со мной. Я слышу снова его стоны, как он сжимает мои волосы. Его ноги сами обхватывают меня, прижимая ближе, и от этого в висках гул, будто весь мир рушится. Я снова возвращаюсь к его сладким губам. Его бёдра давят в мои, и я чувствую, как всё во мне взрывается. Я хватаю его за бёдра, пальцы вцепляются в его ляшки так сильно, что он стонет мне в губы. Этот звук я готов слушать вечно — как мелодию, которую не хочется выключать. Я хочу, чтобы эти звуки слышал только я. Я чувствую его пальцы на своей шее, потом они сползают ниже, скользят по ключицам, по груди — неровно, жадно, будто он хочет разорвать между нами всё, что мешает. Мои ладони держат его лицо, потом бегут вниз — по ключицам, по плечам, обхватывают его талию так крепко, что он стонет от этого давления. Но я не отпускаю: мои руки снова находят его ляшки, сжимают их, будто хочу запомнить каждую линию, каждое дрожание под пальцами. Он сам рвёт мои поцелуи, хватает меня за нижнюю губу зубами, а потом снова тянет вглубь. — Как я ждал этого, Колючка… мой, — срывается у меня между поцелуями, хрипло, с возбуждением. Он смотрит на меня — пьяный, красный, но такой красивый, что я срываюсь окончательно. Его глаза блестят, губы распухшие от моих укусов, шея красная от засосов, дыхание рваное. Он тянется снова, кусает мою нижнюю губу, и я стону прямо в его рот. Его пальцы скользят по моей груди, неровно, торопливо, будто жадно ищут каждую часть меня. Мы двигаемся синхронно, будто всё это давно было предрешено. Его ладони блуждают по моему телу, мои — по его. Его ногти царапают мою кожу на шее, мои пальцы впиваются в его бёдра, снова сжимают ляшки, и от этого у нас обоих вырываются хриплые звуки. Он отстраняется и начинает целовать мою шею. Я чувствую, как он кусает и оставляет метки, он уже сделал меня своим. Я уже полностью принадлежу Колючке. Я буду его всегда. Я чувствую, как его язык после укуса слегка облизывает, будто успокаивает. Но меня ничто не успокаивает, когда передо мной такой он — горячий, сладкий. И я понимаю, что никогда не смогу насытиться этим. Мы снова и снова возвращаемся в поцелуй, будто это единственное, что держит нас на плаву. В этом нет ничего дружеского. Это пламя. Это огонь, который прожигает нас до костей. Его губы горят под моими, его тело жаждет меня так же, как моё — его. И мы горим вместе, не в силах остановиться. И я понимаю: я уже проиграл. Я влюблён в него.