Дым и дождь.

Данил. Сначала это была не тревога. Не паника. Не безумие. Сначала это была просто пауза –тягучая, липкая, вязкая пауза между нашими сообщениями, между нашими взглядами, между двумя дыханиями, которые ещё недавно совпадали. Один день без ответа. Я смотрел на экран телефона –холодный, светящийся прямоугольник, будто он мог дать объяснение. Сообщение висело серым, непрочитанным, безжизненным. Я убеждал себя: занят. Устал. Мать рядом. Закрылся. Он всегда закрывается – резко, болезненно. Я думал, что привыкну, но меня это только больше пугало. Второй день – гудки. Длинные, пустые, механические. Третий – автоответчик. И вот тогда тревога начала прорастать. Медленно. Как плесень по стенам старого, заброшенного дома, где воняет сыростью, грязью и пылью. В своём мире я просто начал теряться. Прошла неделя. Я приходил в институт раньше обычного. Садился на своё место. Смотрел на пустой стул рядом. Его стул. Там, где обычно лежал его аккуратный тёмный рюкзак, где он нервно крутил ручку, где иногда случайно касался моей руки  и делал вид, что это ничего не значит. Это была единственная пара, на которой нас совмещали. Я мог увидеть его – хоть мельком, хоть на секунду. Незаметную улыбку, направленную на меня. Всё было так быстро. Как мимолётная любовь. Я так быстро изучил его – так же быстро и потерял. Это убивало меня. Будто изнутри сжирало всё – от мозга до кончиков пальцев. Я всё думал о нём. Снова и снова. Я был как подросток, который впервые почувствовал бабочек в животе. Любовь, которую он мог отдавать и получать в ответ. И если посмотреть со стороны - Мирон правда стал для меня первой любовью. Я готов был стать перед ним на колени. Сделать многое ради него. Но его не было. Пустота. Я спрашивал у его друзей. Спокойно. Почти равнодушно. — Мирон не появлялся? — Не знаешь, где он? Они пожимали плечами. Отводили глаза. Молчали. И это молчание было громче любого ответа. Я поехал к нему домой. Подъезд встретил меня серой, облезлой, усталой стеной. Лампа над дверью мигала слабым, умирающим светом. Я поднялся на его этаж медленно, с тяжёлым, металлическим стуком сердца. Постучал. Тихо. Потом сильнее. Потом уже не стучал — бил кулаком, почти яростно, почти отчаянно. — МИРОН! Тишина. Глухая. Густая. Неподвижная. Будто квартира давно мертва. Будто внутри нет ни дыхания, ни шагов, ни жизни. Я прислонился лбом к холодной, равнодушной двери. Почувствовал, как внутри меня расползается тёмное, липкое, разъедающее чувство. Две недели. Я перестал нормально есть. Перестал спать. Перестал думать. Всё стало фрагментами. Его голос. Его осторожные движения. Его сдержанная улыбка. Его тонкие, тёплые пальцы. Иногда мне казалось, что я выдумал его. Что не было ни поцелуев, ни объятий, ни той ночи, когда мы лежали в темноте и слушали, как город медленно засыпает. Может, это была галлюцинация. Может, я сошёл с ума. Может, моя первая настоящая любовь оказалась болезненной иллюзией. Три недели. Я приходил на тренировки. Смотрел на пустую дорожку. Мирон никогда бы не пропустил. Никогда. Он был слишком дисциплинированным, слишком упрямым, слишком правильным. Но его не было. И тогда я начал чувствовать не тревогу. Не злость. Пустоту. Опустошающую, гулкую, бесконечную пустоту. Институт жил шумной, равнодушной жизнью. Люди смеялись, переписывались, спорили, ссорились. Жили. А я существовал. И в один из этих серых, выцветших дней я увидел его. Он стоял у окна. Бледный. Худой. Осунувшийся. Плечи опущены. Глаза тусклые, потухшие. Моя колючка. Моё первое. Моё настоящее. Сердце ударило так резко и больно, будто меня ударили в грудь. Я подошёл. — Мирон. чуть не сказав «любимый» Он повернулся. И посмотрел сквозь меня. Не в меня. Не на меня. А будто через. И прошёл мимо. Спокойно. Холодно. Безэмоционально. Будто мы не целовались. Будто не держались друг за друга в темноте. Будто его руки не сжимали мою футболку так отчаянно и доверчиво. Я стоял оглушённый, раздавленный, растерянный. После двух пар я перехватил его в коридоре. Схватил за запястье. Оно было холодным. Хрупким. Слишком лёгким. — Нам нужно поговорить. Он не сопротивлялся. Это было ещё страшнее. Я повёл его в старую коморку со спортивным инвентарём. Тесная, пыльная, душная комната, пропитанная запахом резины и старого пота. Закрыл дверь. Тишина стала плотной. Напряжённой. Я смотрел на него. Он в пол. Лицо бледное. Губы сухие. Глаза стеклянные. — Что происходит? Мой голос был хриплым. Почти чужим. Он молчал. И это молчание разрывало меня сильнее любого крика. — Я что-то сделал? Скажи. Пожалуйста. Слово сорвалось само. Он вдруг шагнул ко мне. Резко. Отчаянно. Обнял. Сильно. Будто тонул. Будто цеплялся за последнюю опору. Я почувствовал его дрожь. Его прерывистое дыхание. Его пальцы, судорожно впивающиеся в мою куртку. И тихий, обожжённый шёпот: — Прости. Одно слово. И он отстранился. Вышел. Быстро. Резко. Как ошпаренный. Я остался один. В душной, давящей комнате. С бешено колотящимся сердцем. С разорванными мыслями. С пустыми руками. И впервые за долгое время я понял – я боюсь. Боюсь потерять его. Боюсь не узнать правду. Боюсь, что всё, что между нами было таким живым, тёплым, настоящим -оказалось хрупким, как стекло. И если оно уже разбилось – я не знаю, как собрать осколки.