Дым и дождь.

Мирон. Двадцатое число. Это было не просто число в календаре — это был маленький диагноз. И, похоже, будет ещё один поход к психологу, и деньги ему в карман. Я помню, как ехал на вокзал с пустой головой и тяжёлым мешком в руке — как будто нёс не вещи, а маленькие ответы, которые не хотел давать. Мама приехала. Как всегда — с недовольным лицом, будто время в её лице застыло в какой-то постоянной претензии к миру. На платформе она стояла и уже начала бурчать: — Питер лучше. Лучше бы ты остался там, чем уехал в эту Москву. и эти слова падали на меня, как камни. Не было ни «привета», ни объятий, как у нормальных людей — только слова, которые убивали меня каждый раз изнутри. — В этой Москве одни богатые дети и избалованные, — добавила она. Я сделал вид, что не услышал последние слова. Потому что если услышать — начнёшь отвечать. А отвечать — значит открывать дверь в ту роль, которую она всегда для меня готовила: сына, который слушается и признаёт свои ошибки. А я больше не хотел. Мы ехали в старой, громоздкой машине. Таксист молчал — и я был этому рад, потому что мать всё бурчала о Питере, о том, что там всё «по-другому». В её голосе был какой-то удар под дых. Я смотрел в окно и думал о том, как перед её приездом убрал квартиру: вытер все поверхности до скрипа, собрал одежду, мыл полы так, чтобы не осталось ни пылинки — всё это, чтобы она не придралась к грязи. Чтобы не увидела того хаоса, который обычно прячется в мелочах. Но она всё равно найдёт причину. Это было её ремесло — выискивать недостаток там, где его нет, и приписывать его тебе. И меня это съедало. Когда мы приехали домой, я держал в голове картинку идеального порядка: полы чистые, стол без крошек, одна тарелка — не как у студента, а как у человека, который хочет убедить другого, что всё в порядке. Я думал: если всё отполировано, её язык не найдёт слов, чтобы впиться. Но она всё равно начала: — У тебя опять грязь, Мирон. Ты ничего нормального не ешь. Что это за жизнь — одни полуфабрикаты и нерегулярный режим? Эти слова звучали не как вопрос, а как приговор. Мне было больно. Я проглатывал каждое высказывание матери, потому что боль приходила не от слов, а от того, что они были знакомы; от того, что её голос умел вытаскивать старые, неудобные жилы и щипать их так, чтобы ты не мог ни закричать, ни пошевелиться. Я молчал, потому что все наши разговоры давно превратились в отрепетированную пьесу: роли неизменны, реплики знакомы. Я отвечал сухо, коротко — это казалось безопаснее, ведь ответь ты иначе — скандал обеспечен. В голове было пусто, но в пустоте мерцало сообщение. Экран телефона светился на столе, и имя в нём было таким родным и тёплым. Данилка🐈‍⬛ — Колючка, давай сегодня по городу покатаемся? Я стоял у окна, слушал, как мама бормочет на кухне о том, что у меня нет «нормальной» еды, и это как будто отодвинуло меня в сторону, отрезало от живого. Мирон — Ты что, забыл? Мать приехала ко мне. Ответ пришёл быстро: Данилка🐈‍⬛ — Нет, конечно. Просто думаю, она разрешит просто погулять с другом? Или это тоже под запретом? Мирон — Ну, я не знаю. Я поговорю с ней. Данилка🐈‍⬛ — Жду ответа) Эти строки лежали у меня в руке, как мягкий предмет, который можно было подержать и успокоиться. Мне нравилось, что Данил уделял мне время. Пока мать что-то делала на кухне, как всегда бурча, я думал о том, как это приятно — когда кто-то тратит на тебя минуты, не требуя ничего в ответ. Это было новое ощущение: тёплое и странное, и в нём было что-то от детской потребности — быть замеченным, чтобы не раствориться в вечной критике. Но в голове звучали и другие шумы — те, что приходят от людей, от слухов. Говорили, что Данил — «московская золотая молодёжь», что он гулял, как ненормальный ещё в школьные годы, издевался над людьми, трахал всех, кого мог, и даже употреблял что-то запретное. Говорили, что это закончилось после того, как отец прижал его, лишил денег и стал контролировать. Я пытался принять, что это просто слухи; успокаивал себя мыслью, что прошлое у всех разное. Но что-то внутри настороженно шевелилось: как быстро я принял свои чувства к Данилу, как легко пустил его в маленькие пространства своей жизни. Меня это пугало. Всё было слишком быстро. Меня немного напрягал его друг —Я прокручивал в голове его имя, не мог вспомнить, пока не дошло: Антон — тоже из той самой «золотой молодёжи». Мысли о нём раздражали, как комар ночью. Я пытался выгнать их прочь, потому что не хотел думать о плохом. Но память упряма: она возвращала всё — записки, взгляды, тот смех, что казался лёгким, но был как кол в груди. Мама позвала к столу. Я встал, чувствуя противоречие: я скучал по её еде, но не любил её голос. Борщ пах детством, и я был одновременно благодарен и раздражён. Я сел, взял ложку, и в голове всё ещё лежало сообщение — «жду ответа)». Я сказал матери, что, возможно, выйду немного — помочь другу с заданием, подготовиться к сессии. Она фыркнула, но молча согласилась: у неё всегда было дело поважнее, чем выяснять мои «сомнительные» планы. Я взял телефон, набрал короткий текст: Мирон — Можно. Она согласна. Данилка🐈‍⬛ — Супер, в 20:00 заеду за тобой) Мирон — Буду ждать ;) В этом простом подтверждении было что-то раздражающее до дрожи и одновременно успокаивающее: он умел ждать. Это было важно. Среди хаоса моего утра появилась точка опоры — лёгкая и тёплая. Данил. После ещё одной встречи с людьми отца я поехал в ресторан, куда позвал меня Антон. Мы с ним любим этот рестик, хотя туда столики бронируют за месяцы. У нас есть VIP-ходы, которые мы приобрели ещё год назад. Мы не хотели стоять в очередях — просто давали деньги, и нас пускали первыми. Некоторым это не нравилось, и они бурчали себе под нос, что мы избалованные детки, которые всё решают деньгами. Я не обращал внимания. Проходя толпу, слышал, как люди психуют, что я влезаю без очереди. Подошёл к охраннику — тот не хотел пускать, но я показал VIP-карту, и он сразу отступил, опустив глаза. Да, со стороны это выглядело нагло, но для меня это просто дверь. Я сел за стол на двоих. Подошла милая девушка, дала меню; я взмахнул рукой, чтобы она ушла. Пока листал меню, подошёл Антон — как всегда в своём любимом красном костюме Adidas и в очках Armani, и крикнул: — Данилка мой любимый, как у тебя дела? У него всегда это прозвище — насмешливое и тёплое одновременно. Я рассмеялся: — Привет, Антоша. Мы заказали пасту и лобстера — Антоха захотел чего-то морского. Та же официантка мило улыбнулась: — Через минут 15–20 ваш заказ будет готов, мальчики, — подмигнула нам. Антоха ухмыльнулся: — Похоже, официантка запала на кого-то, — подмигнул мне. Я покачал головой: — Эх, Антоха, времена идут, а ты всё такой же. Антон посмотрел на меня и сказал: — Зато ты изменился. Знаю, тема под запретом, но я помню наши школьные годы — как мы с тобой не просыхали, и ты трахал всех, кого можно, — смеётся.  — А сейчас весь такой хороший стал после случая с отцом. Я нахмурился. Не хотел вспоминать то время, когда был придурком, делал всё запрещённое, пользовался фамилией и деньгами отца, уезжал каждый месяц за границу, прогуливал школу, подкупал учителей. Отец был наверху, вечно занят деньгами и бизнесом, и не особо следил за мной. Да, сейчас в Москве он известный человек, но тогда я пользовался этим как мог. — Ещё раз повторюсь, Антон: не вспоминай об этом. Это в прошлом. Я уже не такой и не вернусь туда, — сказал я. Антон понимающе кивнул. Мы говорили о том, как нас достала учёба. Через время принесли еду — наелись до отвала. После ресторана я поехал к Мирону. Он написал, что мать разрешила встретиться с другом под предлогом помощи с заданием. Я стоял под его подъездом и увидел его — ту милую мордашку, которую люблю до боли. Мы не обнимались на виду — он говорил, что возле дома никаких объятий, и я уважал это правило. Мы поехали по ночной Москве — дороги пустые, свет фонарей, отражения в мокром асфальте, город будто декорация для нас двоих. Мы остановились у обочины. — Выйди, — сказал я. Он вышел — чуть дрожа, но крепкий. Я подошёл и наконец обнял его в полный рост, обхватив руками. В моих руках он был такой нежный, такой милый. Эти мысли съедают меня изнутри: я готов быть с Мироном всегда и везде. Я чуть приподнял его, усадил на капот машины и прикоснулся к его губам. Я ощущал их — и меня снова догоняла дрожь, которую чувствую только рядом с ним. Его горячий язык нарушал границы моего рта — я блуждал с ним в этом танце. Это самые лучшие моменты, которые я хочу унести в могилу. Он отстранился от поцелуя и сказал: — Я всегда хочу с тобой проводить время. Я посмотрел в его зелёные глаза и ответил: — Мы с тобой будем делать это всегда. И будем вместе. Я рассмеялся. Счастье давило внутри, готовое разорвать меня на части. Я рад этим моментам. Рад любым моментам, где есть Мирон. Но знал бы я, что так будет продолжаться недолго — наслаждался бы сильнее. Задержал бы дыхание, вдыхал бы его запах, запоминал каждую неровность дыхания, каждый изгиб его губ. Запомнил бы всё — чтобы потом держать в себе, когда ночь станет холодной и пустой.