Ad flammas

Поляна давно остыла, когда девушка наконец решилась двинуться в путь. Пепел костра хрустел под сапогами, а последние лучи солнца цеплялись за верхушки сосен, будто не желая отпускать день. Она оставила на земле три медяка — плату лесу за молчание. Город внизу дышал сотнями дымов, шум рынка долетал даже сюда. Идеальная толчея, чтобы затеряться. Хартфилия поправила синий шарф на плечах, чтобы лучше скрыть очертания фигуры. Ее наряд — цветастые юбки, выцветшая кофта с вышитыми звёздами и десяток браслетов — выглядел как у любой бродячей предсказательницы. Только внимательный глаз мог заметить, что косынка повязана слишком аккуратно, а в глазах нет привычной гадалкам усталости. Она вошла в город через Воровской мост, где стража брала взятки даже не глядя. Монета звонко упала в железную кружку сержанта. — Проходи, ясновидящая, — лениво махнул он рукой, даже не поднимая глаз от костей, которые бросал с товарищем. Рыночная площадь встретила её волной звуков и запахов. Люси медленно пробиралась между лотками, позвенчивая браслетами. Её пальцы автоматически проверили спрятанный в складках юбки кинжал — сталь холодно жгла бедро. — Девушка! Погадай-ка мне! — хриплый, прокуренный голос заставил её обернуться. У стойки с пряностями, источавшей дурманящие ароматы корицы и гвоздики, стоял знакомый трактирщик – тот самый, у которого труппа всегда покупала кисловатое, но дешёвое вино. Его глаза блестели каким-то неестественным, лихорадочным блеском, выдавая скрытое беспокойство. — Вижу… вижу дальнюю дорогу, — зашептала Люси, стараясь придать голосу мистическую окраску. Она взяла его потную, дрожащую ладонь в свои, чувствуя, как учащенно бьется его пульс. — Но берегись человека с птичьим лицом… Трактирщик резко дёрнулся, опрокинув кружку с пряностями. Содержимое рассыпалось по прилавку, источая терпкий аромат. — Как ты… — он облизнул пересохшие губы, словно пытаясь смочить их. — Ладно, держи, — сунул ей серебряную монету и, отвернувшись, быстро ретировался, протискиваясь сквозь толпу. Люси нахмурилась, наблюдая за его удаляющейся фигурой. Она блефовала насчёт "птичьего лица" – просто заметила на его руке свежие следы от когтей, похожие на царапины хищной птицы. Но реакция была слишком живой, слишком испуганной, чтобы быть случайной. Что-то здесь было не так. Что-то её настораживало. Продвигаясь дальше по шумной, многолюдной рыночной площади, лавируя между телегами с товаром и снующими туда-сюда торговцами, Люси старалась оставаться незамеченной. Она опустила голову, накинула капюшон и прислушивалась к обрывкам разговоров, доносившимся из толпы. — …повесят на площади… Эти слова, словно ледяной ветер, пронзили её сердце. Кто? Кого они собираются сжечь? Лексуса? Локи? Или кого-то еще, ставшего жертвой этой безумной охоты? — …говорят, сам Лексус вчера… Эта фраза заставила её насторожиться. Что делал Лексус? Что о нём говорят? — …а труппу-то так и не нашли… Эта новость одновременно и обрадовала, и встревожила её. Значит, Марк и остальные добрались до болот. Но на сколько долго они смогут скрываться? Площадь гудела, как растревоженный улей. Толпа, возбужденная ожиданием зрелища, бурлила и колыхалась, словно единый живой организм. Люси пробиралась сквозь людское море, позволяя острым локтям и звенящим браслетам расчищать себе путь. Сердце колотилось в груди, словно пойманная птица, отчаянно пытаясь вырваться на свободу. Виселица, зловещая и мрачная, чернела на фоне багрового заката – грубая, новая, пахнущая свежей смолой, как предвестник неминуемой смерти. Локи стоял на помосте, возвышаясь над толпой, словно жертва, принесённая на алтарь. Босой, в грязной, оборванной рубахе, он выглядел жалким и беззащитным. Его руки были связаны за спиной, но пальцы судорожно подергивались, совершая хаотичные движения – будто он все еще перебирал невидимые клавиши своей любимой флейты, пытаясь создать музыку, которая могла бы заглушить ужас. Когда его взгляд случайно скользнул по толпе и наткнулся на Люси, затерявшуюся среди зрителей, в его глазах на мгновение вспыхнуло что-то живое – искра надежды, отчаяния, мольбы о прощении. — Не сдавай хоть сейчас, – беззвучно прошептали её губы, обращаясь к нему, к себе, ко всему миру. Оставаться незамеченной, не привлекать внимания, не выдавать себя. Это был единственный шанс. Солдат в алом плаще, словно мясник, ведущий скот на убой, грубо толкнул флейтиста вперед. Тот едва удержался на ногах, споткнувшись о доски помоста. — Признаёшь себя виновным в распространении ереси? – гаркнул судья, восседавший на высоком троне, поправляя очки на переносице. Его голос был громким и властным, призванным подавить любые сомнения. Локи кашлянул, облизнул пересохшие губы, стараясь набраться смелости. — Я… я только играл… – пробормотал он, и его голос прозвучал слабо и неуверенно, словно его уже сломили. — Играл! – передразнил кто-то из толпы, и его слова потонули в гневном гуле одобрения. Люси почувствовала, как её ладони становятся мокрыми от холодного пота. Сердце бешено колотилось в груди, грозясь вырваться наружу. Она знала этот жестокий трюк палачей – петлю затянут так, чтобы шея не сломалась сразу. Чтобы продлить агонию, чтобы наказать жертву, чтобы вселить страх в зрителей. Агония может длиться мучительными минутами, пока жизнь медленно покидает тело. — Последнее слово? — спросил судья, равнодушно махнув рукой в сторону палача. Он смотрел на Локи с презрением, словно на насекомое, которое нужно раздавить. Флейтист вдруг выпрямился, собрав остатки воли и достоинства. Его голос, обычно такой мягкий и тихий, прозвучал неожиданно чётко и громко, пронзая тишину, повисшую над площадью. — Ignosce, Luce… — произнес он на латыни, и в этих словах прозвучала мольба о прощении, обращенная к ней, Люси. Палач, дождавшись сигнала, дёрнул рычаг. Хартфилия не моргнула. Она смотрела, не отводя взгляда, как часть её семьи падает в пустоту, как дёргаются ноги, судорожно царапая воздух, как синеет лицо, наливаясь кровью. Видела, как из толпы, охваченной жаждой крови, вылетает камень и с силой бьёт уже в бездыханное тело. Ярость и отчаяние захлестнули её, но она оставалась неподвижной, словно статуя, понимая, что любое необдуманное движение может стоить ей жизни. Она должна была выжить. Ради него. Ради всех них. И только когда народ, насытившись зрелищем, начал медленно расходиться, унося с собой остатки страха и возбуждения, она заметила его – Лексуса. Он стоял в тени ратуши, словно тень, отделившаяся от стены. В полном облачении инквизитора, он выглядел чужим и отстраненным, но его руки были сжаты в кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев. Их взгляды встретились на мгновение – короткое, как удар молнии, но достаточное, чтобы понять всё без слов. Эту казнь он не санкционировал. Она была совершена без его ведома, вопреки его воле. И теперь, глядя на его лицо, Люси видела не холодного и бесстрастного инквизитора, а человека, сломленного и опустошенного произошедшим. Площадь медленно пустела, но Люси оставалась на месте, будто прикованная к земле. Её глаза, скрытые под тенью цветного платка, неотрывно следили за Лексусом. — У моста... — прошевели её губы без звука, чётко артикулируя каждую букву. Он не изменился в лице, лишь слегка кивнул — настолько незначительно, что можно было принять это за дрожь от вечернего ветра. Но она поняла. Толпа расходилась, обтекая их как два камня в бурном потоке. Кто-то толкнул Люси в бок, кто-то засмеялся, тыча пальцем в ещё тёплое тело Локи. Она позволила потоку унести себя, но перед тем как свернуть в переулок, бросила последний взгляд. Лексус уже уходил в противоположную сторону, его плащ развевался за спиной как чёрное знамя. Но в тот момент, когда он проходил мимо столба с объявлениями, его рука мельком провела по грубой древесине — оставляя едва заметную царапину. Знак. Тот самый, что они, артисты, использовали в лесу — три перекрещённых круга. Люси скользнула в темноту переулка, её браслеты внезапно перестали звенеть. Она знала этот мост — старый, полуразрушенный, где нищие хранили свои пожитки. И знала, что там её ждёт не просто встреча.

***

Лексус Дреяр и сам едва ли понимал природу своих поступков. Один из почётных рыцарей святой церкви, непоколебимый оплот веры, непогрешимый меч, карающий грешников. Лучший солдат, чья рука не дрогнет, отправляя на костер еретиков. И он же – предатель, тайно помогающий еретичке, рискующий всем, что у него есть. Что двигало им? Сострадание? Сомнения в непогрешимости Церкви, терзавшие его душу, как ржавчиной железо? Отвращение к лицемерию и жестокости, процветавшим за стенами храмов? Или что-то ещё, более личное и глубокое, что он сам боялся признать? Он помнил её глаза – полные отчаяния и гнева, но в то же время живые и искренние. В них он видел отражение того, кем когда-то был сам – верящим в справедливость, в правду, в добро. Но годы службы в инквизиции отравили его душу, лишили его веры, превратили в бездушную машину для убийства. Помощь Люси была для него не просто актом милосердия или протеста. Это была попытка вернуть себе человечность, доказать самому себе, что он ещё способен на что-то хорошее. Но теперь, глядя на тело флейтиста, висящее на виселице, он понимал, что цена этой помощи оказалась слишком высока. Он не смог спасти его. И он не знал, сможет ли спасти себя. Он понимал, что она в отчаянии, что она жаждет мести. Он знал, что после казни она захочет действовать, что она не сможет просто так уйти и спрятаться. И он хотел дать ей возможность, дать ей информацию, дать ей оружие. Он знал, что эта встреча опасна, что она может обернуться ловушкой для обоих. Но он не мог поступить иначе. Он догадывался, что она задумала, и понимал, что это безумие. Но он также видел в ней потенциал, силу, отвагу. Он верил, что она сможет добиться своего, если получит его помощь. Кроме того, он понимал, что это может быть его последним шансом. Его дни в инквизиции сочтены. Его подозревают, за ним следят. Рано или поздно его разоблачат и казнят. Лучше умереть, сражаясь за правду, чем жить во лжи и лицемерии. Знак на столбе был его последней ставкой. Это была надежда на то, что Люси сможет изменить мир, сможет остановить безумие. И он был готов пойти на все, чтобы помочь ей в этом.