Ледяные объятья

      Шэнь Цинцю любил спать, забившись в какую-нибудь щель между камнями и кораллами или обмотавшись длинным скользким хвостом вокруг Лю Цингэ. Лю Цингэ больше нравился второй вариант. А ещё ему нравилось приносить своей родственной душе самые лакомые кусочки побеждённых монстров. Охота порой занимала достаточно времени, и Лю Цингэ предпочитал обходиться в это время вовсе без сна. С некоторых пор ему было сложно уснуть, не чувствуя сильных, но бережных объятий. А вот Шэнь Цинцю преспокойно дрых в отсутствие своей родственной души. Он вообще очень много спал для русалки. Впрочем, это могло быть последствием перерождения. Всё же была разница между родиться русалкой и стать ею в довольно зрелом возрасте.       В этот раз Шэнь Цинцю просочился в такую узкую щель, что даже с его муреноподобной гибкостью там было не развернуться, поэтому, почувствовав приближение Лю Цингэ, он вылез наружу хвостом вперёд. Лю Цингэ наслаждался зрелищем того, как между камнями цунь за цунем появлялось великолепное тело. Гладкий длинный хвост, чуть сплюснутый с боков и чуть более тёмным гребнем сверху, разукрашенный красивыми разводами цвета цин, длился и длился, а затем показался плоский и рельефный живот тёплого бледно-розового цвета. Вот показались длинные и сильные пальцы, увенчанные крепкими когтями в тон хвосту. Лю Цингэ сглотнул, когда-то, когда между этими пальцами не было перепонок, он мог ощутить их глубоко во рту или ещё кое-где. Сейчас же эта изысканная ласка была ему недоступна, и, хотя он скучал по этим ощущениям, это было небольшой платой за возможность быть рядом со своей родственной душой. Пальцы тем временем ухватились за камень и напряглись, выталкивая тело из грота по самую грудь с нежными сосками, такими бледными, что почти терялись на фоне кожи. Лю Цингэ облизал взглядом крошечный сосок с такой плоской вершиной, словно кто-то срезал её острейшим когтем. Над грудью темнели круглые провалы жаберных отверстий, слишком маленьких для такого большого тела. Прозрачно розоватая кожица вокруг них на миг сомкнулась, даря иллюзию ровной и гладкой кожи. Хрупкие косточки ключиц показались следующими, а за ними и скульптурная шея, на которой хотелось оставить пару рядов любовных отметок. К тому времени, когда Шэнь Цинцю явил своё безупречно прекрасное лицо, лицо и уши самого Лю Цингэ горели от прилившей крови. Но он не отворачивался, зная, как его мурена любит видеть смущение. Однажды в совершенно бесстыдном порыве Цинцю сказал: «Твои глаза горят ещё ярче». И Лю Цингэ не смел закрывать глаза, когда Шэнь на него смотрел. — Цингэ!       Шэнь Цинцю обвил руками и хвостом всего Лю Цингэ, прижимаясь плотно-плотно, а потом положил руки на щёки и притянул в долгий и нежный поцелуй. Он вообще оказался большим любителем поцелуев. Цингэ подозревал, что кроме удовольствия есть целых две причины для такой привычки. Во-первых, именно так русалка Цинцю явился на свет: целуясь с Лю Цингэ. Во-вторых, поцелуй с Шэнь Цинцю вполне мог закончиться вырванной гортанью или как минимум языком, и того невероятно заводило, что Лю Цингэ откровенно наплевать на подобную перспективу.       Вдоволь нацеловавшись, Цинцю потребовал свои танхулу, а едва заполучил мешочек, тут же потащил Лю Цингэ на поверхность. — Ну уж нет! Сладости надо есть без солёной воды, — фыркнул несносный гурман. — не говоря уж о том, что тут вся карамель растворится.       Лю Цингэ не хотел признавать, что столь явная радость его несколько задевает. А Цинцю уже разложил свой хвост между надводных веточек кораллов и азартно зарылся в мешочек. — Если что и есть стоящее на поверхности, так это сладости, — заявил Цинцю, вытаскивая тонкую бамбуковую щепку с нанизанными на неё глянцево-красными шариками с приторным запахом. Верхний шарик застыл перед носом Лю Цингэ. — Попробуй.       Пробовать не хотелось, но если знать вкус, то можно будет найти что-то похожее. Лю Цингэ осторожно откусил румяный бочок. Под зубами звонко хрустнуло, отчётливо ломаясь. Словно тёплый лед. Хрупкий и… сладкий. Настолько сладкий, что даже горчило. — Не похоже, чтобы тебе нравилось, — слегка поморщился Цинцю. — Ну, значит, мне больше достанется.       Лю Цингэ придвинулся ближе и ткнулся губами в белоснежную шею. — Цинцю вкуснее, — прошептал он, собирая губами солёные капли. — Я буду пробовать Цинцю, пока Цинцю будет есть свои сладости…       Под довольный выдох своего лакомки Цингэ втянул в рот кожу, ставя наконец давно желанную метку. Под губами дрогнуло, когда Цинцю сглотнул. Цингэ на пару мгновений отодвинулся, чтобы полюбоваться ярко-красной, как злосчастные танхулу, отметиной. В груди ласково пощекотало эхом удовольствия Цинцю. Лю Цингэ посмотрел прямо в зелёные глаза и прижался губами к плечу, не отводя взгляда. Внутренняя щекотка окрасилась хулиганским весельем, а Цинцю поднёс ко рту сладость и облизнул длинным языком надкусанный шарик с таким порочным видом, что в животе скрутился целый комок юных мурен. И Цингэ чуть прикусил белую кожу, зная, как Цинцю это любит. Эхо даруемого и получаемого удовольствия заметалось между русалками, оседая в нижнем даньтяне каждой. Цингэ протяжно застонал и ткнулся лицом в сильную грудь, потёрся щекой и тронул губами едва-едва. Сверху раздался мстительный хруст карамели. Глупо хихикнув, Цингэ широко лизнул поперёк груди, пока не наткнулся на нежный сосок и осторожно тронул его губами. По собственному словно прошлась яркая молния. Ну, тогда ещё раз. И ещё. А потом нежно потянуть, чутко провести зубами, но лишь подразнив острой твёрдостью, а затем втянуть в рот, лаская языком.       Цинцю не удержал стон, но и от танхулу отказываться не спешил. Цингэ мстительно прошёлся цепочкой влажных поцелуев вдоль живота, пока не дошёл до того места, где кожа становилась зеленее и влажнее. У Цинцю не было ни единой чешуйки на его роскошном хвосте. Здесь его запах, одновременно холодный и хвойный, становился сильнее. Цингэ губами нашёл источник и шире открыл рот, вылизывая сочащуюся щель. Хвост дрогнул и плотно обвился вокруг Лю Цингэ несколькими кольцами. Знакомый жар плеснул в лицо, Лю Цингэ протяжно выдохнул и чуть подался назад, разглядывая сосредоточие жизненной энергии. Янский корень медленно являлся на свет, раздвигая складки влажной кожи. Розоватый, гладкий-гладкий и вкуснее любых сладостей с поверхности. Лю Цингэ нравилась форма, смутно напоминающая двойную спираль. Впрочем, в Шэнь Цинцю ему нравилось абсолютно всё. Даже откровенно издевательский хруст карамели в тот момент, когда Лю Цингэ медленно провёл языком вдоль янского корня. Во рту поселилась ядрёная сладость, но теперь, когда он чувствовал её через Цинцю, она не раздражала. — Цинцю вкуснее, — упрямо повторил и обхватил губами тонкое навершие. — А-ах…       По гладкому хвосту прошла дрожь, и Лю Цингэ со стоном насадился почти до конца. Песня рвалась из груди, и Цингэ дёрнул Цинцю на себя, утаскивая нижнюю часть под воду и раскрывая жабры. Раньше ему не приходилось петь с забитой живой плотью глоткой, но сдерживаться он не хотел. Первые же ноты с трепетом скатились вдоль гладкой спирали, вырывая из зубастой пасти Цинцю почти крик. Лю Цингэ закрыл глаза и отдался песне. Когда его голос взлетел на самый верх, на язык плеснуло цзином. — А ты ревнивец, — задыхаясь, пробормотал над водой Цинцю.       Наверное, следовало смутиться, но Лю Цингэ занимало лишь, доел ли Цинцю свою гнусную сладость или ещё нет. Оказалось — нет. Два шарика, один из которых был заметно потрёпан, ещё держались на палочке. Лю Цингэ затянул бодрящую песню и прижался животом к животу. Цинцю смотрел потемневшими глазами шало и жадно, а потом притянул в собственнический поцелуй, оборвав песню. Губы его были покрыты сладостью, и это заставляло чувствовать некий триумф. — Не надо песен, — Цинцю мазнул языком по губам. — Цингэ и так не даёт моей страсти притихнуть.       И это было правдой. Цингэ чувствовал это не только душой, но и вполне себе телом. К его собственному янскому корню прижимался снова восставший столп Цинцю. Цингэ протянул руку к танхулу и поднёс последние шарики к губам Цинцю. — Ты ещё не доел это, — прошептал, глядя в глаза. — А я ещё не распробовал Цинцю.       Острозубая улыбка невероятно шла Цинцю. Лю Цингэ почувствовал, что влюбился ещё сильнее. Приподнявшись на руках, он завис над любимым ожидая, когда острые зубы вонзятся в ярко-алый бок предпоследнего шарика. И только тогда опустился прямо на двойную спираль. Возбуждение и скользкая гладкость небесного столпа сделали первое проникновение ярким и лёгким одновременно. Цингэ запрокинул голову от переизбытка удовольствия, в горле клокотала новая песня. Цингэ приподнялся и снова насадился, на этот раз до самого конца. Сильные руки обхватили его спину, а в ключицу впились острые зубы, едва не прокалывая кожу. Цинцю никогда не кусал до крови, оберегая от собственного яда. — Люблю, когда ты ревнуешь. — Люблю всегда. Эти слова словно подстегнули Цинцю, и тот излился во второй раз, судорожно прижимая к себе Лю Цингэ. Горячее семя почти обожгло внутренности, вознося удовольствие до звёзд перед глазами. Лю Цингэ беспорядочно целовал любимое лицо, остро жалея, что руки заняты и он не может обнять Шэнь Цинцю так же крепко. Даже небольшой триумф от того, что последний шарик оказался уронен в море, радовал меньше, чем ожидалось. В конце концов, это было не так и важно. — Ревнуй до конца, — капризно протянул Цинцю, подаваясь назад и выскальзывая из невовремя расслабившегося Цингэ.       Опьянённый любовью и удовольствием, тот даже не сразу понял, а потом снова сгорал от нахлынувшего потока чувств. Неловко ткнувшись лбом в плечо, он почти сразу откинулся назад. Цинцю нравится видеть его смущённым, так что пусть смотрит. Но сначала Цингэ его поцелует. И ещё один раз. И ещё. Потому что невозможно оторваться от этих губ, даже если они слишком сладкие от очередной сухопутной глупости. — У меня их ещё девятнадцать, — насмешливо фыркнул в ключицу Цинцю, подаваясь вперёд. — и как минимум три я намерен скормить тебе.       Внутри разбух огромный пузырь совершенно необоснованного счастья, горячий до приятной боли. Лю Цингэ толкнулся навстречу, чувствуя, как вокруг янского корня раздвигается обжигающе нежная плоть. Песня выплеснулась из него вместе с выдохом, а Цинцю подхватил её, плотнее сжимая кольца хвоста вокруг Лю Цингэ. Древний ритм песни раскачивал тела под беспорядочный плеск мелководья, сплетал их ци ещё плотнее, чем тела, и уносил туда, откуда можно было только падать. И это было томительно-сладкое падение с нотками карамели и морозной хвои.       Лю Цингэ тяжело дышал в шею Шэнь Цинцю, стараясь не перекрывать жаберные отверстия, хотя сейчас Цинцю дышал воздухом, а не водой. Длинные когти нежно ерошили затылок, разгоняя мурашек по всей спине. — Тебе передали ещё кое-что. — Это кое-что важнее танхулу, — хмыкнул Цинцю, но не стал сгонять Цингэ со своей груди.       В воздухе снова отчётливо запахло уксусом. Лю Цингэ неохотно поднялся и протянул шёлковый мешочек. Цинцю радостно выхватил его и высыпал себе на ладонь пригоршню невзрачных жемчужин. — Раз тебе по-прежнему так нравятся вещи, я мог бы достать гораздо более красивые ракушкины слёзы. — Глупый Цингэ, — Цинцю ловко расплёл шнурок мешочка и теперь насаживал на шёлковую нить жемчужину за жемчужиной. — Это первый подарок от моей родственной души. Я не собираюсь отказываться от него.       Лю Цингэ уставился на жемчужины. Кажется, именно их он наловил в том самом озере, где впервые встретил самое красивое и загадочное существо на свете. А Цинцю, собрав все жемчужины на нить, обвязал её вокруг своего запястья и теперь любовался с самым довольным видом. — Хочешь красный янтарь из впадины вулканов?       Совершенно бесполезная и настолько же красивая вещь, добыть которую можно было, лишь порядком ошпарив хвост. — Не хочу, — Цинцю притянул Цингэ в ещё один влажный поцелуй. — Хочу баловать Цингэ.       Да куда уж больше-то?!