Ледяные объятья

      Когда-то, когда его ещё звали Шан Син, он был учеником внешнего круга. Другими словами: рабом рабов. Он выполнял самую чёрную работу за тычки и пинки, но даже так это было лучше, чем раньше. Хотя бы потому, что теперь его окружали молодые и симпатичные лица, крепкие и подтянутые тела, а ещё он имел призрачный шанс стать бессмертным мастером. Шан Син к тому времени уже всё про себя понял: и то, что ему нравятся мужчины, и то, что на него вряд ли позарится хоть кто-то. Тем более, кто-то сильный, красивый и хоть немножко менее жестокий, чем отец. Ученики внешнего круга, такие же, как и он сам, достигли того уровня, когда можно тащить целый день без продыху груз раз в пять больше своего веса, но всё ещё при этом потели, как обычные смертные. Этот запах примирял с унизительным обращением, неблагодарной работой и тычками шисюнов. Вдыхая, Шан мог представить, как крепко его вжимают в сильное тело, как тянут за пучок, как кусают ключицы и основание шеи. Там, где можно будет скрыть предательские следы за плотным воротом дешёвой робы. Шан был вовсе не против грубости, если при этом его будут если не любить, то хотя бы хотеть.       Ровно до того случая, когда их крошечный караван аж из трёх тележек в попытке срезать путь попал в заросли каких-то кустов с ядовитой пыльцой. Шан Син плёлся в конце, потому что из последней телеги вывалился мешок и старшие отправили его грубым пинком подбирать добро, но, естественно, не остановили тележку. Тощему и вечно голодному подростку пришлось догонять остальных с тяжеленным мешком за плечами. И это его спасло. Когда обезумевшие шисюны начали сдирать одежды друг с друга, Шан Син был достаточно далеко, чтобы вовремя сообразить и остановиться. Не то чтобы он был против принять участие в оргии. Он не считал девственность чем-то важным и охотно бы с ней расстался, но… желательно сохранив собственный зад в целости. А судя по яростным, почти животным порывам шисюнов, никто никого там беречь не собирался. Шан Син выронил мешок на землю, и этого тихого шлепка оказалось достаточно, чтобы один из шисюнов услышал, обернулся, показывая перекошенное лицо с безумными глазами и истекающим слюной ртом. Это было страшно. Шисюн, вопреки обыкновению, не поманил небрежным жестом, а двинулся нетвёрдой походкой, источая не страсть, а животную потребность. Шан Син пискнул, развернулся и задал стрекача.       Остановился он только в деревне, в которой их караван ночевал накануне. Забился в пустующее стойло на конюшне при гостинице и провёл там ночь, зябко кутаясь в потрёпанную форму. Денег на комнату у него не было. На еду тоже. Это была очень длинная ночь, а перед самой зарёй он тихонько прокрался к выходу и незаметно ушёл.       Он плёлся по дороге опустив голову и предчувствуя тумаки за побег, но малодушно надеясь, что после страстной ночи у старших не будет ни сил, ни желания долго измываться над серой мышью, которой не обломилось ласки. Он почти угадал. Желаний у шисюнов больше не было. Пыльца страсти то ли оказалась слишком сильной, то ли была ещё и смертельно ядовитой. Такое тоже встречалось, но значительно реже всяких папапаротников и лотосов страсти. Тела, покрытые вместо одежды царапинами, синяками, следами укусов и кровавыми разводами между бёдер и в паху, выглядели ужасно. Даже самый развратный человек не мог бы назвать случившееся здесь оргией. Молодые парни, казалось, скорее рвали друг друга на части, чем ублажали. Шан Син старался не смотреть на трупы, пока, прикрыв нижнюю часть лица платком, кое-как пробирался до ближайшей тележки, чтобы вытолкать её на дорогу. Он подобрал по пути злосчастный мешок и продолжил миссию по доставке в одиночестве. К счастью, в тележке кроме товара оказалась ещё и чья-то порванная одежда, а в её рукаве отыскался тощий мешочек с деньгами. Немного, но этого хватило для ночёвок в гостиницах, а останавливаться ему пришлось часто. Ну, он никогда не был особо сильным. Он уже почти добрался до Цанцюн, когда повстречал отряд, выехавший на их поиски. Ну ещё бы! Не мог же он в одиночку, не имея возможности смениться, тащить тележку с той же скоростью, что и вся группа. На Аньдин встретили его не слишком гостеприимно. После выматывающего допроса и пары тумаков ему наконец-то дали крошечную миску жидкой похлёбки и отпустили отсыпаться с дороги. А утром он внезапно стал учеником внутреннего круга.       Случай с отравленной пыльцой надолго отбил желание проститься с девственностью. Не то чтобы шансы выпадали один за другим. Младшие не горели желанием лечь под него, старших же он после той истории опасался. Больше он не желал крепкой хватки в волосах, яростной страсти и необузданного желания даже ради призрачного и фальшивого ощущения нужности. А когда он получил имя Цинхуа, у него почти не осталось ни времени, ни возможности даже на одноразовую интрижку. Статус главного ученика не добавил ему притягательности, да и времени ни на что, кроме работы, не оставлял. Единственное, что он мог изредка себе позволить, так это почитать какую-нибудь жёлтую книжку и помечтать о крепких, но ласковых объятиях, долгих поцелуях и нежных прикосновениях. И когда он впервые увидел огромного, мощного сасаэлия, то поразился явному сходству его глянцевой плоти с окружающей водой. Водный демон был словно воплощение самой стихии: вода могла разламывать самые большие и крепкие корабли пополам, как хрупкие щепки, но она же выцеловывала прибрежные камни до гладкости, она утекала сквозь пальцы, дарила жизнь и утоляла жажду. И она же перетекала мощными мышцами под почти светящейся кожей: бело-голубой на торсе и руках и полночно синей на щупальцах. Осознание того, что иньское создание может полностью раствориться в ласковых и устрашающих волнах, стать единым с ними, сорвалось с губ вместе со словами: «Какой нежный!».       И вот теперь это создание, полное по самые кончики полночно-синих волос инской ци, возвышалось на Шан Цинхуа с клятым яйцом в руке. Шан Цинхуа прекрасно понимал, что проглотить такую здоровенную штуку он попросту не сможет, а значит… страх съёжил кожу колючими пупырышками. Шан Цинхуа облизнул пересохшие губы и глянул вниз, туда, где возвышался большой и крепкий янский столп. Но каким бы большим он ни был, Шан хотел его себе, в себя без малейшей тени страха. А вот яйцо со спиральной лентой пугало. Мобэй едва шевельнул пальцами, и яйцо исчезло. — Цинхуа не обязательно торопиться, — Сесаэлий склонился, нежно обхватив обеими ладонями щёки возлюбленного. — Мы можем обойтись и без перевёрнутого дождя. Мне будет достаточно того, что есть сейчас.       И прежде, чем Шан Цинхуа сумел что-то пискнуть, накрыл губами рот. Прикосновение было нежным, прохладным и остро-солёно-сладким. Цинхуа простонал в поцелуй и раскрыл губы, впуская нечеловечески длинный и прохладный язык, толкнулся навстречу своим: коротким и горячим. Нежность стекала в его рот, растворялась в крови и мелко-мелко покалывала в сердце. Он потянулся навстречу всем телом, всей сущностью, обхватывая могучие плечи и оглаживая бугристую спину с шелково-нежной кожей. Мобэй! Его Мобэй! Он не мог шептать это имя с занятым ртом, но его душа буквально пела каждый звук.       Когда Мобэй отстранился, Шан Цинхуа потянулся следом и выдохнул прямо в уже не такой прохладный рот. — Мой Мобэй может сделать это. Я знаю, что в безопасности. — Но Цинхуа страшно, — большие пальцы нежно огладили скулы. — Тогда пусть мой Мобэй поцелует меня ещё раз…       Цинхуа всем сердцем верил, что нежности в его короле больше, чем иньской ци в клятом яйце, и больше не боялся. Тем более, когда его так нежно целовали. Он сам потянулся навстречу, одновременно пошире разводя колени. Пусть он не был возбуждён, но некоторую заинтересованность такая поза выдавала со всей возможной искренностью. Мобэй склонился над ним, прижался губами к губам, окутывая своим большим прохладным телом. Цинхуа тихо стонал в поцелуй, цеплялся за широкие плечи и мелко толкался навстречу. Мобэй мягко прервал поцелуй и подался назад, вырвав из Цинхуа протестующий писк. Зацелованные губы слегка изогнулись в довольной улыбке, и Цинхуа закрыл пылающее лицо ладонями. Впрочем, через щель между пальцами он продолжал видеть эту улыбку. Мобэй довольно выдохнул и снова подался вперед, целуя руки, закрывающие желанные губы. Цинхуа на время забыл, как дышать, а затем с невнятным писком вцепился пальцами в густые пряди на затылке и яростно впился поцелуем в эти насмешливые губы. Мобэй тут же ответил на внезапную страсть, не пытаясь перехватить инициативу, плавясь под маленькими руками, позволяя Шану вести. И тот прервал поцелуй, чтобы жадно вдохнуть воздух, только когда затащил на себя Мобэя, с лёгкостью удерживая на руках тяжёлое тело сесаэлия. — Цинхуа…       Мобэй ткнулся лбом в лоб, позволяя любимому отдышаться. Даже сквозь марево возбуждения Цинхуа услышал в его голосе интонацию «что ты со мной делаешь?», шире раздвинул бёдра и, ухватив первое попавшееся под руку щупальце, притянул его к паху. Щупальце мгновенно обвилось вокруг болезненно напряжённого члена, и Цинхуа шумно втянул воздух, наслаждаясь нежным давлением и упругой прохладой. — Мой… Мобэй… — проскулил он и добавил едва слышно: — Ещё…       Больше он не мог сказать ничего, лишь поспешно отвечал на поцелуй, пока сильные руки гладили его плечи и спину, а щупальца ласкали бёдра и всё между ними: изнывающий член, поджавшиеся яйца и сверхчувствительное место ниже. Когда влажный кончик, тонкий как девичий палец, толкнулся внутрь, Шан Цинхуа подался вперёд и разочаровано застонал прямо в поцелуй, когда тот коварно ускользнул. Но тут же вернулся, нежно и влажно касаясь вновь. И снова. И снова. Цинхуа захныкал, не выпуская пальцев из полночно-синих волос, но щупальце продолжало дразнить лёгкими влажными прикосновениями, не проникая внутрь дальше чем на полногтя. — Мобэ-эй… — взмолился он в поцелуй, обессиленно падая на спину.       Широкие ладони легко удержали на весу, а затем бережно уложили на простыни. — Всё, что захочет мой Цинхуа.       Цинхуа хотел. Очень хотел. Развести ноги ещё шире он просто не мог, связки уже были натянуты до предела, оставалось лишь бестолково пытаться толкаться навстречу. — Хочу… — никогда прежде его голос не звучал столь капризно.       Щупальца плотнее обвились вокруг бёдер, сжали член по всей длине, но то единственное, которое хотелось почувствовать больше всего, продвинулось едва ли на фэнь. — Пожалуйста…       Щупальце исчезло, но прежде, чем Цинхуа разочарованно захныкал, оно вернулось. Ещё более влажное, более нежное и чуть-чуть настойчивое. Прохладные губы ткнулись в шею, и Цинхуа выгнулся в надёжных объятиях, насаживаясь ещё чуть-чуть. И этого по-прежнему было мало. Цинхуа скользнул руками на сильную спину и вцепился пальцами в нежную и плотную кожу. — Прошу…       Щупальце провернулось прямо внутри него и снова слегка подалось вперёд. И снова отступило. И снова вернулось. Цинхуа раскачивался в прохладных ладонях, как на волнах, с каждым разом чувствуя, что его раскрыли ещё на фэнь-другой. Мучительно медленно, особенно после тех ночей, когда пальцы, щупальца и даже язык Мобэя побывали в нём куда как глубже.       Пальцы бессильно скользили по гладкой коже сильной спины, бёдра дрожали от напряжения, член пылал в прохладном плену щупалец, но сильнее всего хотелось, чтобы клятое щупальце проникло в него сильнее. И на очередном жалобном хныке оно наконец плавно проскользнуло дальше. И ещё. И ещё. Медленно, плавно и неумолимо, не останавливаясь ни на миг, не подаваясь назад, оно раздвигало пылающую плоть, входя глубже, растягивая края шире, чем когда-либо раньше. Шан Цинхуа попытался схватить губами немного воздуха, но пересохшее горло впустую дёрнулось, не пуская вдох, глаза закатились сами собой, а член содрогнулся, изливаясь с неожиданной силой. Нанизанное на щупальце тело судорожно дёрнулось и обмякло, растворяясь в небывалом удовольствии.