Неожиданный исход

Женя ворвалась в комнату к Тасе, словно ураган, заряженный молниями негодования. Она замерла на пороге, её пальцы непроизвольно сжались в плотные, напряжённые кулаки, приняв инстинктивную боевую стойку, будто готовясь отразить невидимую атаку. Всё её существо было сконцентрировано на внутреннем шторме — ярость закипала в жилах, выжигая всё остальное, включая само воспоминание об блондинке, её прикосновения, её запах. Алёна в этот миг перестала существовать, была стёрта с карты её сознания яростным ураганом гнева и недоумения. Она начала метаться по пространству комнаты, её шаги были резкими, отрывистыми, будто раскалённые угли жгли подошвы её ног. Взад и вперёд, по короткой, но мучительной траектории, вышагивая ритм. В голове ковались слова — тяжёлые, острые, отточенные, как клинки. Она готовила для подруг настоящий словесный расстрел, свинцовый ливень упрёков и вопросов, настолько сильна была её потрясённость их внезапной, необъяснимой близостью. Разум цеплялся за логику: возможно, это не её дело, её территория заканчивалась у кончиков её собственных пальцев. Но сердце кричало о предательстве, а воображение рисовало одну за другой картины того, в каких же обстоятельствах это произошло. Они скрывали? Смеялись тайком? Заключили странную пари? Лабиринт вопросов не имел выхода, и каждый поворот рождал новый, ещё более мучительный. Тася сидела на краю кровати, застывшая, словно птица, загипнотизированная взглядом змеи. Её сознание пыталось переварить происходящее, выбрать привычную тактику — зависнуть в неопределённости, уйти вглубь себя, в тихие гавани собственных мыслей. Но сегодня этот трюк не срабатывал. Глаза Жени, горящие зелёным огнём, приковывали её к месту, пронзали насквозь. — Что у них… вообще… в голове? — прошипела красноволосая скорее для себя, буравя Тасю взглядом, в котором читался немой и отчаянный поиск ответов, будто светловолосая держала в руках разгадку этой непристойной тайны. Кареглазая медленно подняла на неё взгляд. Но вместо слов, которых так ждала Женя, её лицо исказилось новой, ещё более глубокой гримасой непонимания. Челюсть отвисла, губы разомкнулись, и из груди вырвался не слово, а лишь короткий, сдавленный выдох, смешанный с недоумением и ужасом. Её взгляд прилип к шее девушки, к тому самому месту, о существовании которого Женя в своём ослепляющем гневе напрочь забыла. — Это… что?.. — прошептала блондинка, её палец дрогнул в воздухе, указывая на чужой, страстный и безжалостный след, тёмный цветок, распустившийся на её коже. Мир для Жени рухнул в одно мгновение. Внутренний монолог превратился в сбивчивую, паническую мантру. — Блять. Блять. Блять. Блять. Разум разорвался на две части, будто её растягивали между двумя чёрными дырами, каждая из которых тянула в свою сторону — одна в ярость и подозрения, другая — в бездну стыда и необходимости немедленно выкрутиться. Мысли метались, ища хоть какую-то соломинку, любое правдоподобное объяснение, любое укрытие. — Аэ-э… а.. — замычала она, и мозг, отчаянно пытаясь спасти ситуацию, выдал первую, нелепейшую приходящую на ум ложь. — Это комар… Сама мысль показалась ей абсурдной. В это мог поверить разве что совершенно слепой пятилетний ребёнок. Или, может, Горе… ха-ха… Хотя где-то на дне сознания теплилось понимание, что даже Горе вряд ли купилась на эту чушь. — У-у-ударилась.. правда.. — уже совсем слабо пробормотала она, инстинктивно прикрывая ладонью пылающее доказательство своего позора. Её пальцы вжались в кожу, будто силясь стереть не только след, но и саму память о нём, стереть и это мгновение из глаз Таси, хотя бы на секунду отвлечь, обмануть, выиграть время. — Жень… ну ты то.. куда.. — голос блондинки прозвучал приглушённо, но в нём не было и тени доверия. Женино лицо было открытой книгой, а сейчас эта книга кричала о панике и обмане. Позор всех позоров. В разведку её — точно нельзя. Сердце зеленоглазой замерло, а затем рванулось вскачь, бешено заколотившись в грудной клетке, словно на кону была не её репутация, а сама жизнь. И это было почти так — на кону стояла её адекватность, её вменяемость в глазах самой младшей и, казалось бы, самой беззащитной из них. Пронзительный холодный ужас пронзил её: а могла ли Тася догадаться, что это была Алёна? Насколько это было очевидно? Что будет, если она выскажет это вслух? Дыхание перехватило, горло сжалось. — Блять.. — кареглазая с силой вцепилась пальцами в свои волосы, будто пытаясь физически вырвать из головы осенившую её шокирующую догадку. — Только не говори... что это... Её голос сорвался, слова застряли в горле, образовав плотный, невысказанный ком. Она подняла на Женю взгляд, и в её глазах читалась немая, отчаянная мольба: «Скажи, что это не так. Опровергни. Объясни. Почему ты молчишь?» Но зелёные глаза не могли ответить ей уверенностью. Они метались, бежали, прятались, в них бушевало смятение и страх. Они кричали о правде громче любого слова. И Тася всё поняла. Очевидность ситуации била в глаза, как яркая вспышка света. Дважды два — четыре. Этот след — сраная психопатка. Неужели Женя, всегда такая резкая и прямолинейная, способна на такую страсть, на такую тайну? Видя этот немой, но красноречивый ответ, Тася с шумом выдохнула, и казалось, вместе с воздухом из неё вышла последняя надежда на нормальность. Её взгляд стал пустым, потухшим, наполненным бесконечным, всепоглощающим шоком. Она, не говоря больше ни слова, словно автомат, сползла с кровати. Её движения были медленными, заторможенными, будто она двигалась сквозь густой сироп. Она прошла мимо подруги, не глядя на неё, с тем же потерянным видом, с каким одноклассник, ничего не учивший, идёт к доске на верную казнь. Что-то тихо, бессвязно пробубнив себе под нос — что-то вроде «Блять, это полный пиздец» — она направилась к выходу. Мысль о том, чтобы встретиться сейчас с потерянными, виноватыми глазами Саши и Горе, была невыносима. Единственным спасением был побег. Вырваться из этой комнаты, из этого сумасшествия, из этого кошмара, который, казалось, отравил всех вокруг, промыл мозги и извратил реальность. Ей нужно было дышать. Или бежать. Бежать, пока это безумие не поглотило и её, не поразило своим токсичным дыханием. Женя не сделала ни движения, чтобы остановить её, перехватить, объясниться. Этот паралич воли стал роковой ошибкой. Блондинка буквально вырвалась из комнаты, захлопнув за собой дверь, как за собой плиту склепа, надеясь, что всё это — лишь чудовищный, кошмарный сон. Оказавшись в коридоре, она метнулась взглядом, дыхание было частым и поверхностным. Пространство казалось бесконечным и враждебным. Её взгляд упал на лифт. Осознавала ли она, что спускаться одной сейчас — не лучшая идея? Возможно, где-то на задворках сознания мелькала тень предостережения, но сейчас это не имело ни малейшего значения. Её проблемы были настолько глобальны, что затмевали любую потенциальную опасность. Оставаться в этом проклятом месте, в этом запутанном, тёмном водоёме лжи и страсти, она больше не могла. Не хотелось разочаровываться, не хотелось думать, оправдывать, терпеть. Не хотелось больше доверять тем, кто скрывал от неё нечто столь важное. Не хотелось ничего. Она с отчаянной решимостью нажала на кнопку, вызвав сразу два лифта — чтобы наверняка. Ding. Звук был мягким, бархатистым, диссонируя с её внутренним состоянием. Двери одного из лифтов бесшумно разъехались в стороны, открывая взору вместительную, роскошную кабину. Стенки из полированного тёмного дерева с благородными прожилками отражали приглушённый свет. Внутри царил полумрак, подсвеченный мягкой золотистой подсветкой, встроенной в изящные хромированные поручни. Пол был устлан густым, плюшевым ковром цвета вороного крыла, в котором тонули ступни. Вся задняя стенка была сплошным зеркалом в тонкой позолоченной раме, и именно в нём Тася увидела своё отражение — бледное, испуганное, с глазами, полными невысказанного ужаса и смятения. Она вошла внутрь, и двери закрылись за ней беззвучно, отсекая её от всего. Она уставилась на свою тень в зеркале, словно смотря сквозь себя, на какую-то другую, чужую девушку, попавшую в ловушку. Механизм тронулся с едва ощутимым усилием, и кабина плавно понеслась вниз. Она не смотрела на кнопки, не думала о этаже, ей движили потаённые, почти потусторонние силы, влекущие прочь. Лишь мельком скользнув взглядом по панели, она с холодным ужасом осознала: они были на пятьдесят четвёртом этаже. Цифры медленно, неумолимо сменяли друг друга на дисплее. Пятьдесят три… пятьдесят два… То, что творилось теперь в комнате у этого дуо, Женю уже не волновало. Её мир сузился до одной цели: найти Тасю. Её терзал леденящий душу страх — что, если Тася, не осознавая, натворит чего-то необратимого? Хуже того — ввяжется во что-то по-настоящему опасное, выйдя одна в ночной город? Эта мысль была страшнее всего. Не было ни малейшего желания оправдываться, получать выговор, нести наказание. Женя вылетела из комнаты, как снаряд, оставив девушек в ванной. «Их двое, как-нибудь разберутся», — пронеслось в голове обрывком мысли. Но Тася — одна, она младше, её психика хрупка, и кто знает, что может взбрести в её растерянную голову. Коридор был пуст и безмолвен. Эта тишина показалась ей зловещей. Лёгкая дрожь, пробежавшая по телу, усилилась, перерастая в панику. Значит, Тася ушла. Но куда? Зачем? Это было неизвестно даже самой Тасе. Она бросилась к лифтам, с силой, граничащей с истерикой, тыкая в кнопку вызова. К её величайшему облегчению, почти сразу раздался тот же мягкий звук, и двери другого лифта разъехались, предлагая такое же роскошное, безразличное к её драме убежище. Она впорхнула внутрь, её палец дрожал, когда она тыкала в кнопку с цифрой «1» «Пожалуйста, пусть она будет там, умоляю», — произнесла в голове она, обращаясь к безразличным стенам, и кабина, послушная её отчаянной воле, плавно и неумолимо понесла её вниз, навстречу развязке.

***

После внезапного щелчка открывшейся двери в воздухе повисла тишина, густая и звенящая, будто пространство сжалось до размеров этой комнаты, вытолкнув наружу кого-то третьего. Почти сразу же за тем, кто скрылся, метнулась Женя, и в мелькающей щели мелькнул огненный след её волос. Они остались одни, и тишина обрела вес, давящий на барабанные перепонки, громче любого признания. Минуты тянулись, эластичные и мучительные. Взгляд её, тёмный и беспокойный, метался по стенам, пытаясь прочесть в пустоте ответ, понять, куда умчались подруги, но ноги отказывались оторваться от этого места. Объект её тревоги, её смущения, её надежды был здесь, и его чувства, всегда такие загадочные и оттого бесконечно ценные, значили куда больше, чем собственное смятение. Наконец, она устремила всё своё внимание на Сашу, пытаясь нащупать в её закрытом выражении хоть крупицу смысла. Может, ей просто нужно было время, которое она так охотно предоставила? — Саш… — имя сорвалось с губ шёпотом, больше похожим на выдох. Но в ответ — лишь резкий, шумный выдох, и девушка начала движение к выходу из ванной. Рука сама потянулась вперёд, пальцы сомкнулись вокруг тонкого запястья со стиснутым от страха усилием. Прикосновение было стремительным и пугающе смелым. Саша обернулась, и её движение, чтобы высвободиться, было мягким, но безжалостно успешным. Холодок пустоты на коже там, где секунду назад было её тепло. — Давай поговорим… — пробормотала она, голос был дрожащим мычанием, а внутри всё сжималось в тугой комок тревоги за неё, за их хрупкое, едва намеченное будущее. Но светловолосая уже уходила, оставляя её наедине с гулким эхом отступающих шагов. Однако сдаваться было не в её правилах. Она была из тех, кто роет землю руками, добираясь до воды в самой глубокой засухе. — Саш… — снова попыталась она, уже громче, настойчивее, выходя за ней. Ответом ей был лишь сухой щелчок открывающейся бутылки и жадные, торопливые глотки. Казалось, она пыталась затопить этим потоком воды целое море непрошенных чувств, смыть их, отвлечься хоть на секунду. — Ну, ты же… ответила… — нащупывала она почву под ногами, цепляясь за голый факт, как за якорь, чувствуя мимолётный привкус победы в этой странной дуэли. И это сработало. Саша наконец подняла на неё взгляд, и в её синих глазах тлели угольки того, что не удалось полностью потушить, — смущение, растерянность, что-то ещё, неуловимое, но дающее слабую надежду. Позволив себе эту надежду, кареглазая сделала шаг вперёд, сокращая расстояние. Противница инстинктивно отступила, её грудь вздымалась в попытке перевести сбившееся дыхание, собраться с мыслями, найти нужные слова. — Слушай… — начала блондинка, и голос её пытался обрести привычную сталь, ровный, почти безжизненный холод, но в нём проскальзывала предательская дрожь. — Всё это… было… крайне необдуманно… — Последнее слово прозвучало с особой тяжестью, будто она искала способ смягчить удар, подобрать более безопасную формулировку. — Но ты ответила, — неумолимо повторила Горе, настаивая, в глазах пылал упрямый огонь. Слишком многое стояло на кону — дни и ночи молчания, тягостного избегания, невысказанных слов, которые отравляют изнутри. Такой исход был неприемлем. Да и Саша, всегда такая разговорчивая, сейчас была непохожа на себя — будто её подменили, и это место, эти обстоятельства, начинали влиять даже на неё. Она приблизилась снова, оставляя между ними дистанцию в полтора метра — достаточно, чтобы не спугнуть, но достаточно близко, чтобы чувствовать исходящее от неё напряжение. Мягко опустилась на край кровати, приняв позу, полную мнимого смирения, уткнувшись в подругу взглядом, в котором читалась немая мольба брошенного существа, тоскующего по единственному хозяину. — Давай поговорим, — наконец выдохнула Саша, произнеся что-то, отдалённо напоминающее её прежнее, уверенное «я». Она опустилась на противоположную кровать, сохраняя нехарактерную дистанцию, выстраивая невидимый барьер. — Послушай… — пыталась объяснить Саша, слова путались, не желая складываться в чёткую линию защиты. — Ты поступила очень странно… я просто… почему ты это сделала? — вопрос повис в воздухе тяжёлой гильотиной, готовая обрушиться при малейшем неверном движении. Знай Горе ответ, его всё равно пришлось бы скрывать, но, к счастью или к несчастью, она лишь догадывалась. Поэтому она сделала вид, что и сама не понимает, затормошила прядь волос, опустила взгляд в пол, заёрзала на месте, изображая готовность к бегству. — Я думала, ты ничего не помнишь, ты вчера была очень пьяна, — в сапфировых глазах читалось чистое, неподдельное замешательство, отражавшееся в каждом жесте. Её словно обманули, провели как ребёнка, и она, не желая верить, что её подруга способна на подобное, ждала хоть какого-то адекватного объяснения. — Ну… я… и не помнила… — начала бормотать блондинка, меняя положение на кровати с беспокойной частотой, пытаясь совладать с внутренней дрожью. Взгляды встретились, и в её глазах явно читался немой вопрос: «Тогда почему ты вообще заговорила об этом?» Пришлось давать ответ. — Вспомнила… недавно… — прошептала она, и это прозвучало как жалкое оправдание. Выражение лица Саши мгновенно преобразилось. Она подалась вперёд, пытаясь охватить всю глубину ситуации, все её возможные последствия. — И решила…? — продолжила Саша, и по её сжатым плечам, по опущенным ресницам было видно, что продолжать ей не хочется, стыдно, неловко. Она почему-то упорно цеплялась за мысль, что алкоголь действует на девушку как сильнодействующее вещество, превращая во взбалмошного ребёнка, не способного мыслить здраво. Так было проще, так можно было хоть на мгновение снять с себя тень ответственности за происходящее. — Ты сегодня тоже выпила… — продолжила Саша, бросая взгляд на пустую банку из-под пива, с немым упрёком, обвиняя её в том, что та «перепила». Горе стало одновременно смешно и горько. Она почти всегда отдавала себе отчёт в собственных чувствах, ведь привыкла копаться в себе до самых тёмных уголков. Чужое мнение волновало её мало, она могла быть резкой, порывистой, сначала делать, потом думать. Но она не была настолько глупа, чтобы признаваться в любви, будучи пьяной. Конечно, теоретически могла бы, но сейчас ситуация была иной, и как объяснить это Саше, не разрушив хрупкое равновесие между ними, было загадкой. — Объясни, ради чего ты это сделала? Зачем? — настаивала блондинка, не видя, что они зеркалят друг друга — обе делают вид, что не понимают, пытаясь наощупь, вслепую, нащупать чужие эмоции, чтобы выстроить дальнейшую линию поведения. Эта дуэль могла длиться вечно. — Но, почему ты ответила? — теперь уже кареглазая переводила стрелки, и это становилось похоже на диалог двух манипуляторов, зашедших в тупик, неспособных выйти на чистую, искреннюю волну. Они впивались друг в друга взглядами, пытаясь вычитать в них скрытые смыслы, но в глазах обеих плескалась одна и та же тревога, одно и то же волнение за будущее — их собственное и тех, кого они оставили за дверью. Голубоглазая хранила молчание, оставляя без ответа очередной вопрос, такой важный и такой неудобный. — Это что, какой-то розыгрыш..? — почти взмолилась окончательно растерянная Саша, в отчаянии цепляясь за мысль, что это спланированная Женина шутка, хоть и не желая, чтобы это оставалось в чьей-либо памяти, кроме её собственной. Светловолосая искренне не понимала. Горе выдохнула, пряча лицо в ладонях. Она встала, прошлась по комнате, пытаясь усмирить бушующие внутри эмоции, готовые выплеснуться через край. — Почему ты не рассказала мне о вчерашнем? — она знала, что это слабая попытка уйти от темы, но в ней была и своя доля правды, искреннего недоумения. — Не хотела забивать твою голову ненужными проблемами. Ты была не в себе, и это могло бы тебя тревожить, — прозвучало в ответ, и слова показались на удивление правдивыми, вырванными из самых глубин, хотя отголоски недоговорённости всё же витали в воздухе. — То есть, для тебя нормально — целоваться с подругой? — выпалила она, и это прозвучало как вызов, брошенный на ринг. — Это была вынужденная мера, часть плана, у меня не было.. выбора.. — попыталась отгородиться Саша, понимая, насколько уязвима её позиция. — Если бы тебя поцеловала Женя, ты бы тоже ответила? — вопрос повис в натянутом воздухе, провокационный, почти детский в своей прямоте и оттого пронзительно искренний. Кровь стыла в жилах. Похоже ли это было на ревность? Саша не была уверена. — Ты же любишь поговорить, вы бы всё обсудили, а.? — продолжала она, сама не понимая, зачем вгоняет клин глубже, в ней не было злобы — лишь клубок собственных чувств и полное непонимание происходящего. Она невольно сокращала дистанцию, заставляя Сашу ёрзнуть на кровати, отодвинуться. — Да? — не унималась она, вставая в оборонительную позу со скрещёнными на груди руками. — Ну, во-первых… не сравнивай, — начала голубоглазая, стараясь вложить в голос твёрдость, которой так не хватало. Это только разожгло другую, заставив прерывисто выдохнуть, будто борясь за глоток воздуха. — И после всего случившегося, ты бы ответила на её.. трезвый.. поцелуй? — она уже нарисовала в воображении эту картину, и она вызывала у неё приступ жгучего, неконтролируемого неприятия. Она пыталась докопаться до истинных чувств Саши, до её подлинных эмоций, притворяясь немного глупой и непонимающей, хотя на самом деле её изнутри разрывало от переживаний, заставляя метаться и не находить места. — Во-вторых… давай посмотрим на это всё.. объективно: ты выпила.. три банки, — вещала Саша спокойным, нарочито трезвым голосом, выстраивая новую линию защиты. — Ты намекаешь, что всё дело.. в алкоголе? — у неё уже начали сдавать нервы, потому что блондинка мастерски уворачивалась, сводя всё к пустому и бессмысленному, и все её попытки достучаться разбивались о гладкую стену её рационализаций. — Если причина в этом, давай просто забудем этот.. инцидент. Я не держу на тебя зла, — отрезала голубоглазая, пытаясь раз и навсегда закрыть тему, в странной уверенности, что этого добивается и она, что так будет лучше для обеих. — То есть.. ты ответила на мой... лишь.. из желания… «помочь»..? — такая формулировка показалась ей самой абсурдной и насмешливой, и она не удержалась, чтобы не пропустить в голос лёгкую, язвительную нотку, указывая на нелепость и провалы в чужой логике. — Это было очень спонтанно, я просто не успела это.. обдумать, — снова попыталась выкрутиться Саша, её взгляд бегал по комнате, но хватка, пусть и ослабевая, всё ещё держалась. Казалось, она и сама начинала верить в эту наспех сочинённую легенду. — Ты врёшь… — вот он, козырь, который она всё это время придерживала, припасённый туз. Она бросила его на стол без лишнего пафоса, не ожидая мгновенной капитуляции, но удар пришёлся точно в цель, пошатнув всю хлипкую конструкцию. — И какой в этом смысл.. для меня? — парировала Саша, давя на самое больное, пытаясь перевернуть реальность с ног на голову, создать новую версию произошедшего. — Потому что ты не в силах принять, — настаивала она, делая медленный, осторожный шаг вперёд, сохраняя дистанцию, но уже чувствуя её сжатие. — Что именно.. я не в силах.. принять? — светловолосая делала вид, что искренне не понимает, вцепляясь в неё взглядом, полным тревоги и мольбы о пощаде, выстраивая последний оборонительный барьер. Но сдаваться было не в чужих правилах. — То, что ты чувствуешь.. то же самое... — прошептала она, и её слова повисли в воздухе, наполненным электричеством невысказанного. Она приблизилась ещё, взгляд прилип к Саше, пытаясь не просто донести, но внушить, вбить эту истину в самое её нутро, словно если подойти ближе, прижаться плотнее, сказать громче и яснее, то она наконец поймёт, осознает, сломает свою защиту. — Что? — голубоглазая горела на этой позиции дотла, смотрела на неё, как лесной зверь смотрит на надвигающийся всепоглощающий пожар, зная, что не в силах его остановить, остаётся лишь принять свою участь. Горе приблизилась вплотную, её пальцы потянулись к её плечу, жажда прикоснуться, ощутить под кожей реальность происходящего, убедиться, что это не мираж, не сон, а плоть и кровь, пульсирующая жизнь. Светловолосая дрогнула, но отступать было некуда. Замалчивать тему она бы всё равно не позволила, да и Саша, в глубине души, не желала обрекать её на мучительные раздумья, на то, чтобы та изводила себя, продолжая делать вид, что всё в порядке. Кончики пальцев коснулись плеча — и по обеим пробежала молния, тихий, совместный разряд, о котором они снова промолчали. — Ты потом пожалеешь… и.. тебе будет стыдно… — пробормотала светловолосая, не в силах оторвать испуганный взгляд, предчувствуя неотвратимость того, что должно случиться. — Я..? А когда мне в последний раз было стыдно..? — с этими словами, полными вызова и горькой иронии, она наклонилась ниже, повторяя траекторию того поцелуя, пародируя его. Саша уже зажмурилась, её сердце колотилось в бешеном ритме, в унисон с её собственным. Всё её тело слегка подрагивало в ожидании, но вместо губ она ощутила лишь лёгкое, обжигающее тепло на шее, и глаза её распахнулись от неожиданности. Кареглазая не отрывала взгляда от её шеи, от точки, где под кожей отчаянно бился пульс, находясь так близко, что их дыхание смешивалось, заполняя пространство между ними. Она пожирала её глазами, не оставляя места ни для каких других мыслей, кроме одной — о ней. — У тебя.. бешеный пульс… — прошептала она, её взгляд скользнул с её лица на шею, на свои собственные пальцы, лежащие на этой горячей коже. Саша вдруг вспомнила вчерашний вечер. Как она, по совету врача, измеряла пульс на шее у совершенно пьяной, покорной и такой беззащитной тогда Горе. Врач подробно объяснял, сколько секунд нужно считать, какой ритм считать нормой, а какой — тревожным признаком. Неужели даже в том состоянии, на самом дне алкогольного забытья, она сумела запомнить это? Неужели она вспомнила всё? Мысль была поразительной. Тогда роли были распределены иначе, но сейчас она настаивала на смене позиций. Её взгляд, гипнотический и неотрывный, вновь наполнился теми самыми искорками, тёплыми, золотистыми отсветами, которые виделись лишь в самые редкие, сокровенные моменты. Чужие руки, словно невольно, случайно, переместились выше, почти касаясь подбородка, мягко фиксируя её положение, не позволяя отвести взгляд, заставляя смотреть туда, куда нужно ей. Она приблизилась вновь, и на этот раз её губы коснулись чужих — лёгкое, мимолётное, почти невесомое прикосновение, словно поцелуй солнечного луча или касание пера ангела. Сладкое, пьянящее, обжигающе тёплое. Она отстранилась так же медленно, с невозмутимым видом, будто только что совершила нечто само собой разумеющееся, будто так и должно было быть всегда, будто мир наконец встал на свои оси. По спине Саши пробежали сотни крошечных молний, дыхание перехватило, а сердце принялось бешено колотиться, словно пытаясь вырваться из грудной клетки после долгого марафона. Ноги стали ватными, а пальцы слегка задрожали — у обеих. Она убрала руки, но её взгляд продолжал буравить, допытывать, требовать. Слов, чтобы описать нахлынувшие чувства, не было ни у одной, но обеих распирало от невысказанного. — Чувствуешь..? — пробормотала Горе, и её голос, хриплый и подрагивающий от нахлынувшей лавины чувств, был едва слышен в звенящей тишине комнаты. Её взгляд, тёплый и неотрывный, скользнул по залитым румянцем щекам Саши, заставляя ту смущённо отвести глаза и, наконец, сделать какое-то неловкое движение, попытаться отстраниться, хотя бы на символическое расстояние. У Саши слова отказались формироваться, рассыпаясь в прах на губах. Внутри неё разлилось странное, всепоглощающее тепло, густое и вязкое, словно в самые глубины её существа залили раскалённую лаву, которая плавила лёд её сомнений и рациональных построений. Даже в её обычно ясных, сосредоточенных глазах что-то неуловимо изменилось — их сапфировый оттенок стал глубже, насыщеннее, словно сквозь них пробивалось давно забытое, сокровенное солнце. Это преображение, столь непривычное и сокрушительное для всегда собранной блондинки, буквально перехватывало дыхание у Горе, придавая ей почти болезненную уверенность в своей правоте, в том, что всё происходит не зря. Мысли о какой-либо дальнейшей провокации растворились без следа. Теперь ей хотелось лишь одного — смотреть, впитывать каждую деталь, каждую эмоцию на этом прекрасном, внезапно раскрывшемся лице, погружаться в него, как в идеальный, вымышленный мир, где существуют только они двое. Пространство вокруг сжалось, сфокусировалось до предела этого крошечного, бесконечно значимого момента. Всё остальное — комната, ушедшие подруги, весь внешний мир — потеряло очертания и важность, превратилось в размытый фон. Горе отчаянно надеялась, что Саша чувствует то же самое, что её тоже затягивает в этот водоворот, пусть даже она и пытается сопротивляться. Светловолосая дышала прерывисто, её грудная клетка вздымалась короткими, нервными движениями. Попытка убежать взглядом, спрятаться, была бы тщетной — её бы всё равно отыскали, настигли, словно в игре, где одна из них — преследующая тень, а другая — затравленный, но не желающий окончательного побега зверёк. Отворачиваться по-настоящему не хотелось. Где-то в глубине, под слоями страха и рациональности, рождалось странное, пугающее желание — раствориться в этом мгновении, позволить ему длиться вечно, вычеркнуть всё остальное: последствия, будущее, чужие взгляды и мнения. Просто остаться здесь, остановить время и задержаться в этой пограничной реальности ещё хотя бы на секунду, на одно единственное, учащённое сердцебиение. Вокруг них, казалось, образовался невидимый, но ощутимый вихрь. Он был не разрушительным и пугающим, а, наоборот, окутывающим, плотным и тёплым, их собственной стихией. Который без слов говорил о том, что обе они чувствуют это с одинаковой, сокрушительной силой, что сопротивление бесполезно и лишь усугубляет внутреннюю бурю. Сделай Горе сейчас что-то более решительное — Саша, возможно, позволила бы, уже почти смирившись с последствиями, которые непременно наступят потом. Но кареглазая ничего не делала. Она лишь смотрела, дышала с ней в унисон, наслаждалась этой хрупкой, невероятной гармонией, этим мимолётным объединением двух одиноких вселенных. Всё её существо словно говорило: «Я здесь. Я с тобой. Позволь себе чувствовать это. Так же, как и я позволяю себе чувствовать». И тогда она приблизилась вновь, закрывая оставшееся между ними ничтожное расстояние. Её губы коснулись чужих в сладком, неуверенном поцелуе. Он был таким же трепетным, как и первое прикосновение, словно она всё ещё боялась спугнуть, всё ещё долго решалась на этот шаг. Пальцы вцепились в ткань футболки на плече, цепляясь за неё с детской беспомощностью, словно за стены в погружённом во тьму лабиринте собственных сомнений, пытаясь найти единственный верный выход к свету. Она словно делилась с ней своим дыханием, запуская в её лёгкие частицу своего воздуха, своей жизни, пытаясь опьянить, одурманить эту всегда такую непробиваемо-рациональную девушку не алкоголем, а чистотой собственного чувства. Её касания были бесконечно тёплыми и притягательными, красноречивыми без единого слова, но при этом оставались аккуратными, до жути нежными, трогательными в своей осторожности. Она то приближалась, то слегка отстранялась, будто проверяя реакцию, давая возможность оттолкнуть, но одновременно с этим — всем своим существом доказывая голубоглазой ту любовь, о которой так отчаянно кричали её поступки, её взгляд, вся её бесшабашная и ранимая натура. Она пыталась пробить многолетнюю броню целесообразности и холодного расчёта не силой, а своей оголённой, беззащитной искренностью. И на Сашу это действовало разрушительно. О том, какое влияние оказывали на неё эти робкие, но настойчивые прикосновения, знала лишь она одна. Она позволила себе наполняться этим странным, сладким ядом, этим медленно растекающимся по венам токсинам. Она отклонилась назад, на упругий матрас, упираясь руками позади себя, пытаясь удержать шаткое равновесие в мире, где буквально происходило тектоническое смещение плит, где рушились все её внутренние опоры. Горе инстинктивно потянулась за ней, её пальцы сомкнулись на её талии, словно пытаясь удержать, не дать ей потерять опору, мысленно твердя: «Нет, держись, я с тобой», — хотя сама она в этот момент была самым настоящим ураганом, стремительным и всесокрушающим торнадо. Он затягивал Сашу в свою воронку, и бежать от него было уже бесполезно — он находился так близко, что стал частью её атмосферы, частью каждого вздоха. Он был быстрее любой скорости, с которой она могла бы попытаться скрыться. В этих поцелуях хотелось тонуть без остатка, словно в озере раскалённой лавы, с полным, почти истерическим осознанием того, что она сожжёт дотла, до самого последнего уголка души, едва прикоснувшись. Она непременно оставит на коже, на губах, в памяти обжигающий, неизгладимый след, от которого будет невозможно избавиться, который будет вечно напоминать о себе лёгким, болезненным жжением, меткой, указывающей, что нечто невозвратимое здесь произошло, навсегда изменив ландшафт этого живого, дышащего организма. Сердце голубоглазой колотилось с такой бешеной силой, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку изнутри, ясно указывая на необходимость что-то предпринять, хоть что-то, чтобы остановить это безумие. Но воли не было. Было лишь паническое, сладкое, всепоглощающее ожидание. Кареглазая медленно, но неумолимо проникала в её личное пространство, в её выстроенный с таким упорством внутренний мир, давая ей последний шанс одуматься, оттолкнуть, вернуть всё на круги своя. Она уже оперлась рукой на кровать рядом с её боком, продолжая тот чувственный, исследующий поцелуй, в котором уже не было места правилам, а была лишь полная, безоговорочная капитуляция голубоглазой. Они растворялись друг в друге, теряя границы. Горе плавила своей настойчивой теплотой многолетний лёд чужой сдержанности, а та, в свою очередь, охлаждала её порывистую страсть, оставляя приятный, свежий холодок, без которого всё было бы слишком жарко, слишком ослепительно, слишком невыносимо ярко. Картина была бы неполной. Они смешивались в странный, идеальный коктейль, где сочетались, казалось бы, несочетаемые компоненты — лёд и пламя, рациональность и безумие, расчёт и порыв. Сочетание было настолько привычным и незаменимым, таким ярким и опьяняющим, что хотелось пить его снова и снова, не останавливаясь, пока не наступит полное опьянение, пока не забудется всё на свете.

***

Тася вырвалась из номера, словно пуля из ствола — тихо, стремительно, почти беззвучно. Её сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо отдавалось в идеальной акустике роскошного лобби. Она скользила взглядом по стенам, отделанным тёмным марокканским мрамором, по тяжёлым шёлковым шторам, приглушавшим уличный шум, по хрустальным люстрам, чьи тысячи подвесок мерцали, как замёрзшие звёзды. Воздух был густым и пряным — смесь дорогой кожи, кофе и цветочного аромата, который распыляли невидимые диффузоры. Всё вокруг кричало о безупречном, выверенном до миллиметра богатстве. Именно это и пугало больше всего — абсолютная, тотальная контролируемость этого места. Каждый ковёр, каждый стул, каждый взгляд служащего был частью продуманной системы, из которой она пыталась вырваться. Мысль метнулась, как загнанная птица: броситься к одному из немногих гостей, распластавшихся в бархатных креслах, начать лепетать что-то о заложниках, о похищении. Но её тело, накачанное адреналином до предела, уже приняло решение — бежать. Сначала — выйти на улицу. Улица — это пространство, это случайность, это шанс. Здесь же, в этой позолоченной ловушке, её найдут мгновенно. Она двинулась к выходу, который заметила минуту назад, стараясь слиться с тенями, стать частью интерьера. И вот тогда её взгляд упал на него. На диванчик из карамельной кожи, стоявший в нише у высокой фрески. Сердце на секунду замерло, а потом рванулось в бешеной пляске, вышибая воздух из лёгких. Его спина, широкая, почти нереальных пропорций, его поза — расслабленная, но полная скрытой силы, ноги, широко расставленные, почти владеющие пространством вокруг. Он сидел, попивая что-то из фарфоровой чашки, и весь его вид источал спокойную, хищную уверенность. Охранник. Тот самый, из свиты Алёны. Тот, чьи глаза видели всё и никогда не забывали. Ледяная волна страха окатила её с головы до ног. Не думая, не рассчитывая, она рванулась к вращающимся стеклянным дверям, чувствуя, как её кроссовки бесшумно шлёпают по идеальному полу. Она не оборачивалась, но спиной ощущала его возможный взгляд, его готовность к движению. Тело лихорадочно дрожало, и в этом дрожании была не только боязнь, но и дикая, первобытная ярость — ярость загнанного зверя, способного на отчаянный прыжок. Она чувствовала, что сейчас могла бы свернуть горы, перепрыгнуть через небоскрёб — лишь бы не оказаться в тех мягких, цепких руках снова. Алёна. Она снова оказалась на шаг впереди. Возможно, Тася и впрямь была слепа и глупа, что не поняла этого сразу. Но оставаться в той комнате, в том роскошном заточении, было уже выше её сил. С неё хватило. Она вылетела на улицу, и её встретил прохладный, спящий город. Время между ночью и утром, когда город ненадолго затихал, переводя дух. Воздух был свеж и прозрачен, пахнул остывшим асфальтом, далёким океаном и сладковатым дымом откуда-то из далёких кварталов. Широкий проспект перед отелем был почти пустынен. Только редкие такси, проносившиеся с шуршанием шин, да далёкий рокот мусоровоза. Неоновые вывески горели призрачным светом, отражаясь в стёклах припаркованных машин — дорогих, блестящих, молчаливых. Высоко над головой, на фоне тёмно-лилового неба, чернели силуэты небоскрёбов, утыканные одинокими огнями — теми, кто не спал никогда. Бежать было некуда. Только вперёд, только подальше от этого мраморного склепа. Она бежала, не разбирая дороги, повинуясь лишь инстинкту. Картины будущего мелькали в сознании, но останавливаться было равносильно смерти. Наконец, она выскочила на чуть более оживлённую улицу — и едва не врезалась в кого-то. Это было яркое пятно в полумраке. Парень. Или подросток. Сложно было понять. Он был одет так, будто только что сошёл со сцены рок-фестиваля или из футуристического клипа: узкие, переливающиеся радугой винил-штаны, обтягивающие худые ноги, массивные кроссовки на платформе, светящиеся в темноте шнурки. На нём был доверху застёгнутый жилет из чёрной сетки, сквозь которую проглядывала бледная кожа, а на шее — ошейник с шипами. Волосы, выкрашенные в цвет электрик, были взъерошены в идеальном художественном беспорядке. Его лицо, худое и выразительное, с острым подбородком и пробитой губой, казалось, было создано для того, чтобы выражать скуку и превосходство одновременно. Но сейчас на нём застыла лишь лёгкая оторопь. — Меня преследуют… помогите… — выдохнула Тася, пытаясь загнать обратно в грудь выскакивающее сердце. Она подняла на него глаза, полные такой первобытной паники, что должна была бы быть понятной на любом языке. Но на лице незнакомца было лишь искреннее, пьяное или просто глубинное непонимание. Он медленно моргнул, и только тогда до Таси дошло — язык. Нужно говорить на его языке. — I’m… me… — начала она, чувствуя, как жарко полыхают щёки от стыда и беспомощности. Мысли разбегались, слова утекали сквозь пальцы. Как будет «в опасности»? В голове стоял оглушительный звон. — He… there… — она беспомочно ткнула пальцем за спину, не отрывая от него взгляда, боясь, что он вот-вот развернётся и уйдёт. И в этот миг её руку перехватили. Мягко, но с неотвратимой силой. Её кисть неестественно выгнули, заломили за спину, но сделали это так аккуратно и профессионально, что со стороны это могло сойти за странную ласку или шутливую возню. Прикосновение было холодным и абсолютно уверенным. Тень накрыла её. Объект — высокий, массивный, пахнущий свежим воздухом, дорогим дезодорантом и едва уловимым металлическим запахом оружия — придвинулся вплотную. Он зафиксировал её так, будто она была не испуганной девушкой, а вооружённым и крайне опасным преступником. Каждый его мускул был напряжён, каждое движение выверено. Он наклонился к самому её уху, и его шёпот был низким, густым, пропитанным скрытой угрозой и нескрываемым раздражением. — Документ... Одно слово. Ледяная вода, вылитая на пыл побега. Проклятый договор. Проклятая Алёна. Проклятая жизнь. Сердце на мгновение замерло, а потом провалилось куда-то в пустоту, увлекая за собой всё тело. Ноги стали ватными, в глазах потемнело. Проигрыш. Полный, безоговорочный, унизительный. Она вспомнила пункты того документа, туманные, но жуткие формулировки о «последствиях» нарушения условий. Это была не игра. Розового домика из конфет тут не предполагалось. Охранник, словно чувствуя её капитуляцию, ослабил хватку, позволив ей выпрямиться. Он сделал вид, что всё в порядке — просто двое знакомых разговаривают на улице. Ярко одетый парень наблюдал за этой сценой с туповатым интересом. Не видя больше паники на лице Таси, видя лишь усталую досаду и покорность, он, видимо, решил, что инцидент исчерпан. Иностранка. Четыре утра. Странная сцена. Не его проблемы. Он пожал плечами и поплёлся дальше, растворяясь в полумраке, как призрачное видение из другого мира. Светловолосая вздохнула, с силой стряхивая с руки онемение, всё ещё стоя к охраннику спиной. То был конец. Безвыходная ситуация. Но потом её взгляд, отчаянно ищущий хоть какую-то щель, скользнул за его широкую спину. И она увидела её. Алую макушку, такую знакомую, такую родную. Женя. Она шла по тротуару, озираясь, с лицом, искажённым беспокойством — таким, какое бывает у человека, потерявшего самое дорогое. За ней, на почтительной дистанции, плелся ещё один охранник, менее монументальный, но с таким же каменным, невыразительным лицом. И эта забота, это желание Жени найти её, извиниться, помочь — ударили по Тасе больнее, чем грубая сила. Они обе были в этой ловушке, и наказание ждало их обеих. За то, что посмели вырваться. За то, что посмели убежать. — Женя! — её крик прозвучал хрипло и отчаянно. Их взгляды встретились на мгновение — полное понимание, обречённая солидарность. И тогда кареглазая рванула в сторону, крича что есть мочи, вкладывая в слова всю свою ярость и надежду: — Прячься в скоплениях людей!! Единственный шанс. Единственная тактика. Толпа. Анонимность. Хаос. Она метнулась к входу в ночной клуб, до которого они стояли буквально в паре шагов. Дверь была неприметной, тёмной, но из-за неё вырывался рёв басов и поток разноцветного света. Охранник, не изменившись в лице, ринулся за ней. Его движения были стремительными и экономичными, как у крупного хищника. Клуб обрушился на девушку оглушительной стеной звука. Воздух внутри был густым, тяжёлым — парфюмы, сигареты, запах пота и алкоголя сливались в один опьяняющий, дурманящий коктейль. Музыка — какой-то техно-транс с жёстким, проникающим в кости битом — не играла, а жила, пульсировала, была единым организмом, сердцем этого тёмного пространства. Лазерные лучи резали дымную мглу, выхватывая из темноты то мелькающие лица с закрытыми глазами, то взметнувшиеся руки, то блеск страз на обнажённой спине. Люди — десятки, сотни тел — двигались в едином ритме, сливаясь в один большой, дышащий, пульсирующий многоголовый организм. Барная стена сияла синевой подсветки, за ней суетились бармены, жонглируя шейкерами и бутылками. Было жарко, тесно, душно — идеальный хаос. Тася нырнула в эту живую массу, отчаянно расталкивая локтями мягкие, податливые тела. На неё косились, кто-то что-то кричал ей вслед, но слова тонули в всепоглощающем гуле. Она не видела ничего, кроме мелькающих лиц, не чувствовала ничего, кроме адреналина в крови и чужого пота на коже. Где-то позади, рассекая толпу как ледокол, двигался он. Его чёрный силуэт должен был выделяться, как ворон среди попугаев. Женя, увидев, как Тася скрывается в клубе, а за ней исчезает и её преследователь, сорвалась с места с неожиданной даже для себя самой резвостью. Её низкий рост и худощавость стали преимуществом — она юрко проскальзывала между танцующими парами, пригибалась, словно стараясь спрятать ярко-красную голову. Сердце колотилось не только от страха, но и от яростного желания защитить, помочь, спасти — и себя, и подругу. Она видела, как чёрная тень охранника настигает светловолосую, и от этого зрелища по спине бежали ледяные мурашки. Всё было кончено. Снова. И вдруг — чьё-то прикосновение. Мягкое, но настойчивое. Кто-то взял её за руку, не давая отстраниться. Женя обернулась — инстинктивно, глупо, обречённо. Перед ней стояла девушка. Девушка с волосами цвета белого шёлка, спадавшими до самых бёдер волной ослепительной чистоты. Её лицо было искусно раскрашено — стрелки, дымчатые тени, блёстки у внешних уголков глаз, которые делали её взгляд томным и загадочным. На ней был короткий кожаный топ, обтягивающий стройный торс, и столь же короткая юбка из серебристой ткани, переливающейся при каждом движении. На ногах — массивные ботинки на высокой платформе, делающие её почти великаншей. От всей её фигуры веяло холодной, почти инопланетной эстетикой. — I’m diggin’ your hair, girl.. [Мне нравятся твои волосы, девушка..] Её голос был низким, немного сонным, но в нём чувствовалась сладкая, медоточивая нотка. Улыбка — томная, чуть свысока. В глазах, подкрашенных тёмной подводкой, читалось любопытство и лёгкая, игривая заинтересованность. — Thanks, but I gotta bounce.. [Спасибо, но мне нужно идти..] — Женя бросила это резко, почти отрывисто, пытаясь заглянуть за спину незнакомки, высмотреть в толпе угрозу. — Hold up, where you rushin’ off to? [Подожди, куда ты так спешишь?] Девушка сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Её тёмные, почти чёрные глаза теперь внимательно изучали Женю, выискивая что-то, за что можно было бы зацепиться. — Э…м… the restroom.. [В туалет..] — выдавила Женя, чувствуя, как горит лицо. Это была первая пришедшая в голову глупость. — Wanna roll with me? I’m hella bored just chillin’ here... [Хочешь, я схожу с тобой за компанию? Мне чертовски скучно тут стоять...] В её интонации сквозила такая наигранная, чуть пьяная лёгкость, что это вызывало подозрение. Но её глаза… в них не читалось ничего плохого. Лишь скука и внезапно вспыхнувший интерес. — Aight, but make it quick. [Ладно, только быстрее] — согласилась Женя, отчаяние и спешка заставляли её хвататься за любую соломинку. Туалет. Да. Там можно будет запереться. Перевести дух. Может, даже найти Тасю. На лице незнакомки расцвела медленная, довольная улыбка. Она что-то крикнула своим друзьям у бара — группе таких же ярких, танцующих фигур — и те махнули ей в ответ. Затем она уверенно взяла Женю за руку — её пальцы были прохладными и цепкими — и потянула за собой вглубь танцпола. Женя, оглушённая внезапностью происходящего, позволила себя вести. Они ныряли между телами, обходя кружащиеся пары, пробираясь через лес поднятых рук. Мир вокруг превратился в калейдоскоп из мелькающих огней, размытых лиц и оглушительного гула. Наконец, они вырвались на некий условный «берег» — пространство, где людей было меньше. И вот он — указатель. Туалет. Облегчение, сладкое и головокружительное, волной накатило на Женю. Дверь в женский туалет была тяжёлой, глухой, приглушающей звуки снаружи. Внутри царила иная реальность. Воздух был прохладнее, пахнул хвойным освежителем и дорогой косметикой. Стены были отделаны тёмным, матовым мрамором, в котором отражались тусклые бра в виде стилизованных свечей. Вдоль одной стены тянулась длинная мраморная столешница с встроенными раковинами из глянцевого белого фаянса. Над ними висели огромные зеркала в позолоченных рамах, в которых отражалось всё пространство. В глубине стояли кабинки — массивные, с дверями из тёмного дерева. Из одной из них доносились приглушённые звуки то ли смеха, то ли рыданий — кто-то явно перебрал. Беловолосая девушка прислонилась к раковине, изучая красноволосую тем самым заинтересованным взглядом. — What’s your name? — спросила она, и её голос в этой внезапной тишине прозвучал особенно звучно. — Zhenya… — пробормотала Женя, всё ещё переводя дух и озираясь по сторонам. Имя выскользнуло само собой — до выдумок ли сейчас. — Nice to meet ya, I’m Mai.. [Приятно познакомиться, я Май] — она улыбнулась, и в этот раз улыбка показалась зеленоглазой чуть более искренней. Она поправила прядь своих белых волос — жест удивительно мягкий и женственный. — Hey.. you got a phone? I seriously gotta make a call, lost mine.. [Слушай, а у тебя нет телефона? Мне безумно нужно позвонить, а свой я потеряла..] — Женя посмотрела на неё, пытаясь вложить во взгляд всю возможную убедительность и отчаяние. — Oh, for sure, anything for you.. [Оу, да конечно, для тебя все что угодно...] — Май легко согласилась, но затем её взгляд стал игривым, лукавым. — But in return, lemme ask — you got a dude or a chick? [Но взамен позволь спросить — у тебя есть парень или девушка?] Вопрос повис в воздухе, наглый, неуместный, прямой как удар. Женя почувствовала, как кровь бросается ей в лицо. Она опустила глаза, уставившись на идеально чистую раковину. — Uh… Nah..[Нет..] — буркнула она, чувствуя себя глупо и беззащитно. — Oh… that’s dope. [А… это круто.] — в голосе Май прозвучало неподдельное оживление. — Mind if I snag your number? [Не против, если я урву твой номер?] Женя, не в силах сейчас спорить и что-то выдумывать, лишь безразлично кивнула, мысленно уже держа в руках заветный аппарат. Она протянула руку — давай же, быстрее. Май, не спеша, покопавшись в крошечной сумочке на цепочке, извлекла телефон. Тонкий, блестящий смартфон в чехле, украшенном ручной росписью — какими-то фантастическими цветами и узорами. Она протянула его зеленоглазой. Пальцы Жени дрожали, когда она взяла его. Телефон был прохладным и гладким. Она жадно нажала на кнопку — и её надежды рухнули в одно мгновение. Яркий экран ослепил её, и на нём возникло требование: «Enter Passcode». — Enter the passcode… [Введите пароль..] — прошептала она, поднимая на Май умоляющий взгляд. Та же медленная, загадочная улыбка тронула её губы. Она сделала шаг вперёд, сокращая и без того маленькую дистанцию между ними. Её глаза блестели в мягком свете бра. — Hmm… what’s the deal for that though? [Ммм.. а что мне за это будет?] — она протянула слова, томно, словно предлагая сделку. Её щёки покрылись лёгким румянцем. В её позе, во взгляде было что-то хищное и в то же время игривое — как у кошки, которая решила пофлиртовать с мышкой, прежде чем съесть её. Женя внутренне содрогнулась. Проклятие. Конечно же, она должна была столкнуться именно с такой, в такой момент. Она уже собиралась что-то выкрикнуть, что-то умолять, но… Дверь в туалет открылась — медленно, почти величаво. И в проёме возникла знакомая, массивная фигура в чёрном. Он вошёл внутрь, и дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Мужчина прислонился к ней спиной, загораживая единственный выход. Его лицо было каменной маской — ни злобы, ни раздражения, лишь холодная, профессиональная пустота. Его глаза упёрлись в Женю. — Документ. — произнёс он тем же ровным, но более безжизненным шёпотом, чем его напарник на улице. Сначала Женя не поняла. Потом память услужливо подсунула образ той самой бумаги, подписанной почти под дулом пистолета, с размытыми, но чудовищными пунктами о «соблюдении пунктов» и «последствиях неподчинения». Ледяная дрожь пробежала по её коже. Чёрт…