Неожиданный исход

После ухода Жени, в номере повисла густая, тягучая тишина, нарушаемая лишь монотонным шелестом перетасовываемых карт. Девочки механически продолжили игру, на этот раз в «Уно», — единственную колоду, что осталась нетронутой, ярким, кричащим пятном. Воздух был наполнен электрическим напряжением, словно после грозы, которое не рассеивалось, а лишь копилось, сгущаясь в углах комнаты, подступая к ним невидимой, давящей массой. — Я думала, хотя бы тут отыграюсь, — бубнила Горе, с силой швыряя на стол очередную карту, словно вбивая гвоздь. Её голос был низким, приглушённым яростью, которая клокотала где-то глубоко внутри, как раскалённая лава в жерле спящего вулкана. Её пальцы, обёрнутые вокруг веера карт, были чуть напряжены, и каждый проигрыш отзывался в них едва заметной, предательской дрожью, которую она тщательно скрывала, сжимая кисти в кулаки. — Мир настроен против меня, но я тоже так просто не сдаюсь. Она произнесла это с таким вызовом, будто бросала перчатку невидимому, всемогущему противнику, и, резко поднявшись, направилась к массивному холодильнику. Её движения были резкими, угловатыми, полными подавленной энергии, которая искала выход в каждом жесте, в каждом повороте головы. — А у вас не возникало ощущения, что за всё из мини-бара нужно доплачивать? — бормотала, словно сквозь вату, сонная Тася. Она совсем расплавилась на большой бархатной подушке у стены, превратившись в бесформенное, уютное существо, утонувшее в складках ткани. Её сознание медленно уплывало в предрассветные грёзы, мутные и обрывочные, где не было ни похитителей, ни этой давящей, липкой тревоги. — Ну, нас же содержит эта ебанутая маньячка, пусть она и платит, — отрезала Горе, с громким, металлическим щелчком хлопнув дверцей холодильника. В её голосе, когда она говорила о блондинке, сквозила такая неприкрытая, обжигающая ненависть, что воздух, казалось, загустел ещё больше, стал вязким, как сироп. Это была ненависть, которую все в этой комнате разделяли молчаливо, как клеймо, как общую, незаживающую рану. — Может, перестанешь пить? — вклинилась в натянутую, звенящую паузу Саша. Она сидела, поджав ноги, в позе медитирующего монаха, и её голубые глаза, обычно ясные и спокойные, как горное озеро, теперь пристально, почти без моргания, следили за каждым движением подруги. В них читалась не просто досада, а целая гамма более сложных, переплетённых чувств: острая тревога, копившаяся усталость и какая-то почти материнская, жгучая обеспокоенность, которую она тщательно пыталась скрыть за строгой маской рассудочности. — Да мне похуй, — бросила кареглазая, с характерным, оглушительно громким щелчком открывая новую банку. Звук шипящей, бьющей в нос пены был грубым, варварским и неуместным в этой тихой, стерильно чистой комнате, пахнущей дорогим парфюмом и страхом. Она не волновалась о бедных кровоточащих ушах окружающих; её собственный внутренний гул, нарастающий звон отчаяния, заглушал всё, как вой сирены. — А я вчера... действительно так много выпила? — забормотала Тася, утыкаясь лицом в прохладную, гладкую поверхность стены, словно та могла дать ответы на её невесёлые, обрывочные мысли вслух. Её пальцы бессознательно, круговыми движениями терли виски, пытаясь разогнать остаточную, тяжёлую муть, осевшую на дне сознания. — Вы обе вчера перебрали. Повезло, что ничего не случилось, — произнесла голубоглазая, и её взгляд на мигу ушёл в себя, в те тёмные, смазанные воспоминания, что она тщательно пыталась отогнать, как назойливую муху. Можно ли было назвать ту ночь «ничего не случилось»? Это была относительная правда, хрупкая, как тонкое стекло, готовое треснуть от одного неверного слова. — Значит, я хороший тип пьяниц, — с деланной, нарочитой бравадой провозгласила Горе, делая долгий, жадный глоток, запрокинув голову. Дорогое импортное пиво текло по её горлу холодной, горьковатой рекой, с такой естественностью, словно это была единственная субстанция, способная утолить её вечную, неутолимую жажду. Оно ей нравилось, а когда ещё выпадет такой сюрреалистичный шанс — пить дорогой алкоголь в золотой клетке, в заточении у безумия? — Ты плохой тип пьяниц, — произнесла Саша тихо, но с таким глубоким, выстраданным отчаянием, будто от этой одной, казалось бы, невинной банки пива действительно мог рухнуть тот хрупкий, иллюзорный мир, что они отчаянно пытались выстроить в этих четырёх стенах. — Ну вот, смотри, — начала Горе, и в её голосе появились нотки лёгкости, наведённой алкоголем или же отчаянной, лихорадочной — защитной реакцией на череду унизительных проигрышей. Она встала в театрально-оборонительную позу, с банкой в руке, как с оружием, словно вызывая голубоглазую на дуэль не на картах, а на чём-то более серьёзном, на правде. — Я была слишком депрессивной? Нудной? — Нет, но... — только и успела выдохнуть Саша, прежде чем её снова, на полуслове, перебили. — Так..значит.. я была слишком радостной? Очень навязчивой? — тут же вклинила Горе, её тёмные глаза загорелись неестественным, лихорадочным азартом забытья. Она пыталась нащупать в памяти зыбкие обрывки вчерашнего вечера, но он уплывал, как дым, оставляя лишь смутное, ёкающее чувство стыда и полной потери контроля над собой и ситуацией. — Ты была... — начала Саша, тщательно подбирая слова, стараясь сплести их в нечто разумное, логичное и неранящее, пытаясь докричаться до сути сквозь этот алкогольный и эмоциональный барьер. — Нет, ну ты вот ответь. Не была же? — наседала кареглазая, её уверенность была показной, натянутой, как струна, готовая лопнуть. Она играла в свою игру, с своими заранее предрешёнными правилами, где она всегда оказывалась правой, особенно когда была неправа. Саша лишь слышно, сдавленно выдохнула, сдаваясь. Она позволила кареглазой бушевать, отступив на шаг в тень, будто этот спор не имел сейчас ровным счётом никакого значения в их общем кошмаре. — Ну вот.. значит я хороший тип, видишь? — провозгласила Горе с плохо скрываемым триумфом, и в этой мелкой, пирровой победе над призрачным оппонентом было что-то по-детски наивное и бесконечно, пронзительно одинокое. Это было единственное, что её по-настоящему волновало в данный миг — доказать, пусть даже самой себе, что она не сломалась окончательно, что её дух ещё не сломлен. — Тебе так похмелье понравилось? — наконец вставила свои три копейки голубоглазая, мысленно возвращаясь к тому бледному, страдальческому лицу Горе, к тому, как та чуть не утонула в бассейне, пытаясь заглушить свинцовый сушняк водой. — Хотя бы есть чем заняться, помимо постоянных мыслей о том, как мы застряли в этом ужасном положении навсегда.. — это вырвалось у кареглазой с такой обнажённой, неприкрытой болью, что Саша на миг потеряла дар речи. Это была голая правда, вывороченная наизнанку, правда, которую все тщательно, молчаливо избегали. Но блондинка знала — алкоголь был не щитом, а лишь новой дырой в и без того тонущем, протекающем корабле их надежд. — Нет смысла волноваться, если ситуация объективно безвыходная, — Саша попыталась выровнять голос, сделать его бесстрастным, холодным и твёрдым, как скала, о которую разбиваются волны. Она пыталась быть их якорем, их компасом в этом тумане безумия, хотя внутри всё сжималось в комок от того же животного страха, что глодал и остальных. Она чувствовала груз ответственности, тяжёлый, невидимый и удушающий. — А что? Лучше быть послушными рабами на побегушках? — в Горе вспыхнула внезапная, слепая ярость, сухая и колючая, как кактус. Она с силой, со стуком поставила банку на прикроватную тумбочку из тёмного дерева, и звук удара алюминия о лак прозвучал неожиданно громко, как выстрел. Она снова схватила пачку чипсов, сжав её в белой от напряжения руке так, что упаковка треснула, рассыпав крошки. — Нет, я не говорю... — попыталась найти хрупкий баланс голубоглазая, понимая, что её трезвый прагматизм в этой ситуации тоже был крайностью, просто другой стороной одной медали — того же самого, всепоглощающего отчаяния. — Как только мне выпадет момент, я эту суку придушу, — прошипела кареглазая, и её тонкие, сильные пальцы сжались в воздухе, изображая смертельную хватку на невидимой шее. Она высунула кончик языка, изображая предсмертную гримасу жертвы, и в этом утрированном жесте было так мало от шутки и так много от чистой, неразбавленной, первобытной ненависти, что по спине пробежал холодок. — Ну вот смотри... Даже если у тебя получится, мы скорее всего не будем свободны, — Саша говорила медленно, растягивая слова, будто объясняя что-то очевидное непослушному, несмышлёному ребёнку. Она понимала, что это очевидно, но отчаянный, лихорадочный блеск в чужих глазах заставлял проговаривать эту страшную истину снова и снова. — Это лишь обречёт на что-то похуже. — Скорее всего.. А вдруг? — Горе жестикулировала руками, её движения стали размашистыми, неуклюжими, выплёскивающими энергию. Казалось, она полностью утратила связь с инстинктом самосохранения, либо алкоголь и череда поражений выжгли его дотла, оставив лишь голую, ничем не прикрытую, безумную авантюрность. Атмосфера в комнате накалилась до предела, превратившись в невидимое силовое поле между ними, потрескивающее от невысказанного. Их спор был не просто спором; это была битва двух философий, двух принципиально разных способов сходить с ума в заточении. — Я не позволю тебе умереть, в попытке спасти нас, — фраза прозвучала отчётливо, тихо, но ясно, как клятва, данная в тихом храме. Саша смотрела на Горе не отрываясь, и в её голубых, бездонных глазах горел не просто страх, а нечто большее — стальная, непоколебимая решимость. Она бы вцепилась в неё мёртвой хваткой, связала бы верёвками, лишь бы та не совершила последней, роковой глупости. Мысль о том, что Горе может исчезнуть, стать разменной монетой, жертвой в этой абсурдной игре, заставляла её сердце сжиматься в ледяной, тяжёлый ком. — Я сама себе позволила, — язвила кареглазая, резко отводя взгляд в сторону, к зашторенному окну, за которым скрывался неведомый им мир. Это были глупые, опрометчивые слова, брошенные ей же самой в оправдание собственного безрассудства, и она это знала. Но признавать это здесь и сейчас было равносильно полной капитуляции. — Это не разумно, ты понимаешь? — голос светловолосой поменял тон, в нём впервые зазвучали сдавленные нотки беспомощности, усталости от битвы. Она билась о её каменное упрямство, как волна о скалу, и чувствовала, как силы начинают покидать её, капля за каплей. — Мы не будем тебе благодарны, даже если тебе удастся спасти всех, кроме себя, — настаивала она. Её слова были тихим шёпотом, но несли в себе невероятную тяжесть целого мира. В них была горькая, выстраданная искренность. — А кто сказал, что кроме меня? — всё ещё не сдавалась Горе, но её уверенность дала первую, заметную трещину. Она отвернулась, делая вид, что её снова интересует содержимое полок мини-бара, но её движения замедлились, потеряли свою прежнюю агрессивную, разрушительную целеустремлённость. — Если продолжишь пить, точно будет, кроме тебя, — Саша не отпускала её своим взглядом, чувствуя, что, возможно, нашла-таки слабину в её броне из бравады и гнева. Её беспокойство о отношениях Горе с алкоголем в последние дни переросло в настоящую, навязчивую одержимость. Каждая новая, открытая с щелчком банка была маленьким шагом к краю пропасти, куда она боялась заглянуть. — Я же не алкоголичка, не собираюсь спиваться от горя, хотя... — Горе сделала паузу, её рука с новой банкой замерла на полпути ко рту. В комнате повисла звенящая, напряжённая тишина, которую было слышно. — Горе напилась от горя, хорошо звучит, да? — она фыркнула, пытаясь обратить всё в плоскую шутку, но смех получился пустым, отдающим эхом в тишине. Было ли это искренним непониманием серьёзности ситуации или мастерски исполненной ролью тупой и весёлой, чтобы скрыть то самое чёрное дно, что открывалось у неё под ногами? Саша просто смотрела на неё. Её взгляд был тяжёлым, неподвижным, полным неизбывной усталости и той самой немой, отчаянной мольбы, которую она не могла выразить словами. Надежда что-то доказать этой упрямице окончательно угасла, оставив после себя лишь горький, металлический осадок на душе. — Если мы задержимся здесь надолго, получается, ты продолжишь пить, пытаясь убрать свой.. стресс? — Саша говорила тихо, её голос был обращён скорее в пугающее будущее, в те мрачные перспективы, которые она, как мозг команды, не могла не просчитывать. Она уже видела этот путь, отмерянный пустыми банками, и он был устлан ими до горизонта, за которым были лишь пустые, потухшие глаза. — Ну... посмотрим... Как пойдёт, — пробормотала Горе, наконец отводя взгляд в сторону. Она снова подняла банку с тумбочки, делая вид, что с огромным интересом изучает мелкий шрифт на этикетке, лишь бы избежать этого пронзительного, видящего насквозь, голубого взгляда. Ей не хотелось забивать и так подбитый, ущербный позитив тяжёлыми, бессмысленными разговорами о завтрашнем дне, которого могло и не быть. — После этого всего у нас и так, скорее всего, будут какие-то проблемы, не хватало ещё лечить алкоголизм, — Саша мысленно возвращалась к вчерашней картине: искажённые гримасой лица, несвязная, пугающая речь, кисловатый запах перегара, смешанный с цветочными нотами дорогих духов. Этого зрелища ей хватило, чтобы словить несколько тихих инфарктов. Она не хотела повторения. Не пережила бы. — От одной банки ничего не будет, — продолжала стоять на своём Горе, уже почти опустошив вторую банку. Её упрямство было изощрённой формой саморазрушения, медленным, методичным вкапыванием в яму. — В чем проблема — просто выпить газировку? Или сок? — Саша не отводила пристальных глаз от этого гипнотизирующего действа, от того, как безжалостно исчезает золотистая, пенистая жидкость. Её лицо было непроницаемой, но красноречивой маской немого неодобрения и растущей, тошнотворной тревоги. — Ты прям как мать. Нет смысла думать о здоровье, пока мы даже не знаем, что будет завтра. — парировала кареглазая, и в её словах сквозила не просто подростковая дерзость, а отчаянная, циничная правда их положения. Они жили в подвешенном состоянии, вне времени, где понятия «завтра» и «будущее» просто не существовало, растворившись в страхе. Блондинка замолчала. Эти слова попали точно в цель, в самое больное место. В них была та самая горькая, неоспоримая правда, против которой все её разумные, логичные доводы казались жалкими, несостоятельными и смешными. Какая, в самом деле, разница, что будет с печенью через год, если этот год может и не наступить? Горе выжала последние капли из банки, её язык скользнул по пересохшим губам, снимая солёную пену. Она прошла в санузел, и Саша услышала глухой, окончательный стук алюминия о пластик мусорного ведра — звук капитуляции. Когда Горе вернулась, в её руке уже поблёскивала конденсатом третья, зловеще шипящая банка. Тихий звук открывания прозвучал как приговор. — Бог любит троицу, — бросила Горе, и в её голосе, сорвавшемся на хрипоту, звенел вызов, намеренно грубый, смешанный с глухой обречённостью. Она держала третью банку не как сосуд с пивом, а как трофей, как дымящееся доказательство своей непокорности этому абсурдному, враждебному миру, как единственный щит от наваливающейся тоски. Саша пилила её взглядом, тяжёлым, безжалостным и ледяным, будто вся вина за их заточение, весь этот комок страха, бессилия и унизительной зависимости лежали именно на этих хрупких, упрямых плечах. В этом взгляде была вывернута наружу и спроецирована на другую вся её собственная, невысказанная боль. Она, разум команды, её холодный и расчётливый стержень, не умела признавать свою неправоту — это было равносильно тому, чтобы расписаться в собственном бессилии, сдать последний, главный рубеж обороны, позволить хаосу поглотить себя целиком. Горе, под этим давящим, почти физически ощутимым взглядом, лишь ёрнически, с вызовом хмыкнула — коротким, сухим звуком — и грузно присела на край кровати, демонстративно отхлёбывая пиво. Её поза, развал тела кричали: «Даже на такой ноте, даже на дне, я готова продолжать, я не сломалась». Она перевела взгляд на третью участницу их несчастливого трио, и её напряжённое, колючее выражение лица неожиданно смягчилось, растеклось в недоумении. — Э... — только и вылетело у неё, короткий, сдавленный звук, когда она увидела Тасю. Саша, всё ещё находясь в плену своего холодного гнева, тоже медленно обернулась, следуя за её взглядом. Тася спала на огромной бархатной подушке у стены, забившись в самый угол, словно испуганный котёнок, ищущий укрытия. Её поза была нелепой, угловатой и по-детски трогательной: одна рука была подложена под щеку, вторая бессильно свесилась, рот был приоткрыт, дыхание — ровное и глубокое, почти бесшумное. Она уснула посреди этого наэлектризованного, напряжённого поля их ссоры, словно её сознание, не выдержав накала, просто отключилось, найдя единственное доступное спасение в глубоком, беспамятном забытьи. — Это всё потому, что она пива не пила, — пошутила Горе, тихо, сипло хихикая. Зрелище и правда было немного забавным, этот контраст между их кипящей враждебностью и абсолютным детским покоем. Но для Саши — это было до боли привычным, тревожным зрелищем. Она наблюдала это второй день подряд, и каждый раз её охватывала странная, противоречивая смесь умиления, нежности и острых, щемящих переживаний. Пока Горе смотрела на спящую, её внимание на мгновение отвлеклось, голубоглазая сделала осторожную, почти нерешительную попытку — её длинные, тонкие пальцы потянулись к злосчастной, запотевшей банке, чтобы выхватить её, убрать этот раздражитель, этот символ надвигающегося краха. Попытка провалилась молниеносно, с яростью дикого зверя, защищающего добычу. — Ээй... Это моё!! Ты чё, мать... — взрывной, сдавленный шёпот Горе прорвался сквозь тишину, её пальцы впились в холодный алюминий с материнской, а может, и звериной хваткой, белые от напряжения костяшки выступили под кожей. — Она проснётся! — резко, отрывисто прошипела Саша, прикладывая палец к собственным губам в универсальном жесте тишины. Её глаза, широко распахнутые, сверкнули жёстким, безоговорочным предупреждением. — А чё ты.. отбираешь.. у меня, — уже тише, обиженно, по-детски забубнила Горе, прижимая банку к груди, как дорогую игрушку. В этом жесте, в этой инстинктивной защите была заключена вся её сегодняшняя, убогая вселенная: горькая, хмельная, но её единственная и нерушимая. — Давай просто перейдем на другую кровать, чтобы её не разбудить, — предложила Саша с той практичностью, которая никогда, даже в апокалипсисе, её не покидала. Она аккуратно, бесшумно сползла с кровати, подхватывая яркую колоду «Уно», и переместилась на соседнюю, подальше от спящей, будто создавая новый, временный плацдарм. Горе, не раздумывая, поплелась за ней, тяжёлой, немного заплетающейся походкой, не выпуская своей драгоценности из рук, словно за ней и впрямь гнались невидимые враги, готовые отобрать последнее. — И что будем делать? — спросила Саша, устало расстилая карты на одеяле, яркие прямоугольники на тёмно-синем бархате. Её голос звучал вымотанно, в нём читалось глубинное, почти отчаянное желание хоть какого-то перемирия, хоть какого-то мира, пусть и хрупкого, пусть и под непрекращающийся шипящий аккомпанемент вскрываемого пива. — Давай... хм... — Горе задумалась, её взгляд блуждал по потолку, уставленному светильниками-звёздами. Она нервно поправила свою чёрную, помятую футболку. — Поговорим на философском.. — неожиданно, с налёту выпалила она, и в её глазах, обычно таких колючих и насмешливых, мелькнула искорка чего-то настоящего, неподдельного, уязвимого, что обычно пряталось под толстыми слоями шуток, бравады и показного цинизма. Голубоглазая лишь молча, с лёгким недоумением окинула её изучающим взглядом, пытаясь разгадать этот внезапный, резкий поворот, этот зигзаг в её поведении. Куда ведёт эта новая тропа? — Вот как думаешь.. если мы не вернёмся.. все сильно расстроятся? — голос Горе внезапно опустился на самое дно, стал тихим, глухим и уязвимым, потерявшим всю свою браваду. Она уставилась в белый, идеальный потолок, падая на кровать спиной, словно в его стерильных, гладких панелях были скрыты все ответы на вечные, проклятые вопросы о жизни, смерти и памяти. — Мы обязаны выбраться, я в нас всех верю, нам нельзя сдаваться, — почти автоматически, словно заученную мантру, ответила голубоглазая, её голос приобрёл привычные, отработанные мотивирующие нотки. Быть опорой, быть мотивацией, быть тем, кто не даёт упасть духом — это была её роль, её крест, её способ не сойти с ума. Быть сильной для других. — Знаешь, нам повезло, что мы попали сюда все вместе. Я бы без вас тут не выдержала. И без тебя особенно, — это прозвучало как исповедь, вырванная клещами из самого нутра, из тёмного подвала души. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, голые и до жути искренние, словно последние слова, выдохнутые перед падением в бездну. — Здорово, что мы все встретились благодаря этой команде. Я тоже тебя очень ценю, — поддержала её голубоглазая, и её голос смягчился, растаял, как лёд на солнце. Она перевела взгляд на девушку, на её профиль, резко очерченный и такой хрупкий в мягком, приглушённом свете ночника. В этой обнажённой хрупкости, в этой готовности рухнуть и разрыдаться было что-то такое, от чего сжималось в комок её собственное, усталое сердце. — Но у нас всё будет хорошо. Поверь. Её пальцы, тонкие, длинные и прохладные, легли поверх руки кареглазой, лежавшей на одеяле ладонью вверх — в жесте открытости и принятия. Это было лёгкое, почти невесомое прикосновение, но оно несло в себе целый океан невысказанных обещаний — поддержки, тепла, уверенности, что она не одна, что её кто-то видит и понимает. — Как же... ахуенно, что у меня есть такой человек, который поймёт и всегда примет меня любой, — прошептала Горе, и её голос дрогнул, надломился на полуслове. Она приподнялась на локте, повернувшись всем телом к Саше. В её карих глазах, обычно таких колючих, насмешливых и закрытых, теперь плескалась целая буря — буря благодарности, облегчения и чего-то ещё, более глубокого, трепетного и пугающего. — Но если ты вдруг сопьёшься, я тебя не приму, — с лёгкой, почти невесомой, печальной улыбкой сказала светловолосая, пытаясь сбить накал страстей, вернуть всё в привычные, безопасные рамки их вечных препирательств. Но в этой шутке, произнесённой тихим, серьёзным голосом, была и весомая доля суровой, неоспоримой правды, предупреждение, высказанное мягко, но с железной твёрдостью. — Мы обе знаем, что ты примешь... — попыталась парировать Горе, но в её голосе уже не было прежней наглой уверенности, лишь тихая, почти детская мольба и слабая, теплящаяся надежда на спасение. — Если ты вдруг натворишь чего-то, будучи в хлам, в Зеленограде, я не смогу тебе помочь, — голос Саши стал низким, серьёзным, в нём зазвучала почти материнская, бесконечно усталая грусть. Она уже мысленно видела эти жалкие, гротескные, унизительные картины — опозоренную на весь город, беспомощную. Она видела, как рушится репутация, как тают надежды, как коварная, тёмная зависимость медленно и верно крадёт того самого человека, который сейчас смотрел на неё такими преданными, широко распахнутыми глазами. Горе смотрела на неё через плечо, и в её взгляде было столько глубины, понимания и боли, что, казалось, она видит все те же самые мрачные, пугающие картины будущего. Но затем в глубине её глаз, как сквозь толщу тёмной воды, вспыхнула иная искра — глупая, бесшабашная, отчаянная искра надежды на то, что можно всё изменить прямо здесь и сейчас. — Но ты можешь помочь сейчас... — это прозвучало как шёпот, как обрывок мысли, сорвавшейся с губ помимо воли. И прежде чем Саша успела что-либо осознать, проанализировать, взвесить все «за» и «против», кареглазая стремительно, почти молниеносно сократила расстояние между ними, перегнувшись через бархатную пропасть одеяла. Их губы встретились. Это было не просто нежное касание. Это было похоже на внезапный, мощный разряд тока, который пронзил всё её существо насквозь, от слегка приоткрытых, онемевших губ до кончиков пальцев ног, сведённой внезапным спазмом. Весь её мир, вся её логичная, выстроенная вселенная мгновенно сузилась до одной-единственной точки — до тепла, исходящего от девушки, до странного, сладковато-горьковатого вкуса хмеля на её губах, смешанного с её собственной, уникальной, ни на что не похожей вкусовой аурой. Губы Горе были тёплыми, почти горячими, разгорячёнными алкоголем и этой внезапно вспыхнувшей, ослепляющей смелостью. Губы Саши, напротив, были прохладными, чуть влажными от недавнего глотка воды, и они онемели от чистейшего, всепоглощающего шока. Кареглазая придвинулась ближе, её движение было нервным, чуть неуверенным, но настойчивым. Она действовала с такой трепетной, почти болезненной осторожностью, словно боялась спугнуть хрупкую, невесомую бабочку этого безумного момента, разбить его одним неверным движением, одним неловким вздохом. Её рука легла на плечо голубоглазой, не сдавливая, а просто ощущая, подтверждая реальность происходящего, тёплая и чуть влажная от запотевшей банки. Саша ощутила на языке чужой, новый, неизведанный, пугающе притягательный вкус. Её мозг, обычно такой быстрый, аналитический, беспристрастный компьютер, напоминал теперь зависшую систему, беспомощно мигающую лампочкой ошибки перед полным, тотальным отключением. Все мысли, все логические цепочки разлетелись на миллионы острых осколков, ни один из которых не складывался в хоть сколько-нибудь понятную, разумную картину. Она резко отстранилась, опершись на руки, откинув корпус назад. Её глаза были неестественно широко распахнуты, в них читался исключительно шок, перемешанный с паникой. Она молчала. Секунды растягивались в мучительную, звенящую вечность. Она вглядывалась в глаза Горе, пытаясь найти в этих тёмных, бездонных, словно ночное небо, озёрах разгадку, ключ к пониманию происходящего. Кто перед ней? Та самая взбалмошная, неуправляемая, вечно язвящая подруга? Или перед ней совершенно незнакомый, таинственный человек, с новой, неизвестной ей стороной, на которую было одновременно страшно и безумно, пьяняще любопытно взглянуть? Кареглазая, не выдержав этого испепеляющего молчания, снова приблизилась. Это движение было уже более уверенным, почти нахальным, бросающим вызов. Она захватывала пространство, её тело излучало плотское, животное тепло, которое блондинка чувствовала даже на расстоянии в несколько сантиметров. — Подожди... почему..? — голос Саши прозвучал хрипло, сбивчиво, это был не её голос, а чей-то надтреснутый, испуганный. Она всё ещё искала ответы в её глазах, а в них лишь плясали эти загадочные, манящие искорки, которых она раньше никогда не замечала. — Просто повторяю вчерашний день.. — выдохнула Горе, и её шёпот был тяжёл, полон немого страха и одновременно — безумной, шаткой надежды. Она боялась этой фразы, боялась последствий, того, но сказала её, бросила этот камень в тихую воду их отношений. Пока сознание Саши лихорадочно пыталось переварить этот намёк, собрать воедино обрывки вчерашних событий, туманных и смазанных, которые она сама старательно вытесняла в дальний угол памяти, девушка вновь накрыла её собой, своей тенью, своим теплом. Её губы снова нашли губы Саши, более настойчиво теперь, с требованием не просто принятия, а ответа, взаимности. Блондинка издала прерывистый, сбитый, почти стонущий вдох, её ладонь инстинктивно упёрлась в твёрдое, костистое плечо кареглазой, создавая слабый, почти символический барьер, отчаянно отпираясь и самой собой. — Почему ты.. — снова попыталась она протестовать, но её протест уже терял силу, тонул в нарастающем, горячем вихре эмоций, захлёстывающем с головой. — Тебе ведь.. тоже понравилось..? — выдохнула Лиза, и в её голосе вибрировала не просьба, а почти звериная уверенность. Она цеплялась за эту мысль, как за спасительную соломинку, отчаянно пытаясь убедить Сашу, а главное — саму себя, что вчерашнее не было случайностью, продиктованной алкоголем и мгновенным порывом. Что это — начало. Настоящее. Сердце Лизы колотилось где-то в самом горле, бешеным, глухим барабанным боем, от которого звенело в ушах и перехватывало дыхание. Оно было готово вырваться из груди — такое громкое, отчаянное, живое. И ей страстно захотелось, чтобы Саша это услышала. Не просто догадывалась, а почувствовала на своей ладони эту исповедь из плоти и крови. Взгляд её был полон немого вопроса, мольбы и надежды. Она мягко, но решительно сняла чужую ослабевшую руку со своего плеча и, не отпуская, прижала ладонь к самой груди, туда, где под тонкой тканью футболки безумным вихрем танцевало её сердце. Почувствуй, — будто говорил её взгляд. Со мной происходит то же самое. Это не только ты. Это мы. Это паника, и страх, и счастье, и неотвратимость. Всё это — правда. Ладонь Саши прикоснулась к источнику этого безумия. Через теплый бархат кожи она ощутила сильные, частые, глубокие удары — настоящую бурю, бушевавшую в сокровенной глубине. И этот ритм, дикий и искренний, был красноречивее любых слов. Он кричал о желании, о страхе, о смелости, о том, что всё это — не игра. И что-то в Саше дрогнуло и рассыпалось в прах. Лёд сомнений, страха, попыток всё обдумать растаял под жаром этого простого и такого сложного жеста. Сквозь тонкую ткань её пальцы чувствовали каждую вибрацию, каждый отчаянный толчок жизни, бившейся в унисон с её собственным взволнованным сердцем. В этом стуке не было места лжи. Это была самая честная исповедь из всех, что она когда-либо слышала. Её пальцы непроизвольно сжались, не чтобы оттолкнуть, а чтобы прижать ладонь к этому пылающему доказательству ещё крепче, впитать его в себя. Внутри всё перевернулось и замерло в сладком, щемящем предвкушении. Она больше не спрашивала себя «действительно ли?». Она чувствовала ответ всей кожей, каждым нервом, каждой клеткой, прислушивающейся к чужому, и уже такому родному, сердцебиению. Это было молчаливое падение в омут, и она перестала сопротивляться. И Горе снова притянулась, сокращая дистанцию до нуля. Её руки легли по обе стороны от блондинки, на одеяло, отрезая все мыслимые пути к отступлению, создавая тесный, интимный шатёр из их тел. И на этот раз... на этот раз Саша не стала сопротивляться. Её рука на чужом теле не оттолкнула, а лишь ослабела, не отпуская, а лишь фиксируя, ощущая биение пульса под тонкой кожей. Это была не капитуляция, а молчаливое разрешение, немой вопрос, обращённый к самой себе — а действительно ли? Действительно ли это то, чего хочет она сама? Действительно ли это то, что было так тщательно скрыто под многометровыми слоями рациональности, контроля и вечной ответственности? Их губы встретились снова. Этот поцелуй был уже иным — не шокирующим, ослепляющим электрическим разрядом, а чем-то более глубоким, медленным, исследующим, познающим. Он был быстрым, прерывистым, но уже не односторонним. Губы Саши, сначала неподвижные, вдруг отозвались — неуверенно, почти робко, движимые внезапно проснувшимся жгучим любопытством, желанием проверить, прочувствовать, понять эту новую манящую территорию. Это было движение на ощупь, в полной темноте, полное неуверенности, страха и потрясающей, шокирующей самой себя нежности. Они дышали в унисон, их дыхание сплеталось, горячее и прерывистое, заполняя крошечное, раскалённое пространство между их лицами. Они расцепились так же внезапно, как и сошлись, застыв в сантиметрах друг от друга, почти соприкасаясь. Грудь светловолосой тяжело вздымалась, сердце колотилось где-то в самом горле, с бешеной, совершенно ей не свойственной частотой, отдаваясь глухим стуком в висках. Она отползла, резко отстраняясь, пытаясь поймать ускользающее самообладание, остудить разгорячённую, пылающую кожу щёк. Горе тоже дышала неровно, прерывисто, и в её глазах, широко распахнутых, читался не просто шок, а настоящий ступор — удивление от того, что её дерзкая, почти отчаянная атака не была отбита, а нашла... нашла неожиданный, пугающий отклик. Внезапно, в глубине комнаты, послышался шорох. Едва уловимый, похожий на скрип пружин кровати, но в звенящей, наэлектризованной тишине он прозвучал громче любого выстрела. Затем — лёгкий, сонный, но уже вполне осознанный кашель. Сердце у обеих остановилось на долю секунды, замерло в ледяном, парализующем ужасе. Они синхронно, как марионетки, дёрнулись и обернулись на источник звука, их глаза полные вины и страха, уставились в одну точку. — А.. Что происходит? — голос Таси был хриплым, спросонья, с одышкой, но в нём явно читалась не просто внезапность пробуждения, а полная, абсолютная, всепоглощающая ошарашенность. Она приподнялась на локте, скинув с лица прядь волос, её обычно сонные, полудремлющие глаза теперь были неестественно широко раскрыты, отражая тусклый свет ночника и застывшую, как на картине, сцену перед собой: две её подруги, сидящие на соседней кровати, с раскрасневшимися, алыми щеками, перепуганными, бегающими глазами и губами — влажными, припухшими, которые... которые только что... В горле у Тасю пересохло так, будто она провела всю ночь в раскалённой пустыне, а не в прохладном, кондиционируемом номере. Воздух, только что наполненный напряжённой, густой страстью, мгновенно вымерз, стал колючим, тонким и невыносимо тяжёлым, будто перед грозой.

***

Эмоции, горячие и хаотичные, переполняли Женю, подступая комком к горлу и заставляя сердце биться с безумной, птичьей частотой. Стыд — острый, жгучий, обжигающий изнутри — был самым сильным из них. Этот поцелуй уже совсем не был похож на случайную, мимолетную ошибку, на вспышку слабости в безвыходной ситуации. В нем была продолжительность, была исследующая нежность, была пугающая взаимность. Ситуация перестала напоминать вынужденную игру на выживание; она приобрела личный, интимный и оттого еще более опасный оттенок. Сердце колотилось где-то в висках, оглушая внутренним грохотом. Ладони вспотели, и она с нервной одержимостью вытирала их о грубую ткань своих шорт, прежде чем снова спрятать глубоко в карманы, словно пытаясь закопать там и само доказательство своего волнения. Находиться дольше в этом пространстве, пропитанном запахом дорогого алкоголя, духов и их общим сбивчивым дыханием, было невыносимо. Атмосфера впивалась в мозг, как самый коварный наркотик, медленно и необратимо меняя сознание, перекраивая систему координат. Вообще, Алёна вполне подходила на роль этого наркотика. И если уж она им была, то наверняка самым сильным и разрушительным, потому что Женю с каждой новой, пусть и вынужденной, «дозировкой» близости меняло всё сильнее и радикальнее, а зависимость — та самая, противная, цепкая — пускала корни всё глубже. Она безумно надеялась, что бывшие наркоманы бывают, и что какой-нибудь, самый лучший психолог сможет выцарапать из неё это семя одержимости, ну или хотя бы клубы анонимных зависимых смогут стать утешением. А ещё, самым сокровенным, почти детским желанием, было то, чтобы в случае чего, этот конкретный наркотик не оказался смертельным, и она не словила бы передоз, сгорев заживо от собственного противоречия. Бежать от этой зависимости было словно бежать от неё же, но находясь в самом эпицентре ломки, в кругу других зависимых, которые постоянно, навязчиво предлагают новую дозу — абсолютно бессмысленно и истощающе. Женя отдавала себе в этом отчет, её разум ясно видел ловушку. Но доводить это до конца, с головой нырять в омут, без оглядки на последствия, она тоже не хотела и боялась. Хотя каждым своим нервом, каждой частицей своего существа, предательски верное этому двигалось. Тело всё ещё не слушалось, мышцы были напряжены и словно тянулись назад, в то пространство, что занимала блондинка, пространство, которое было наэлектризовано её присутствием до предела. Словно Алёна была не человеком, а источником всех действий в этой маленькой, искажённой вселенной Жени. Центром притяжения, чёрной дырой, которая искривляла вокруг себя реальность, задавала правила, диктовала эмоции. Словно она управляла этой клеткой, их судьбами, её чувствами. Это осознание было пугающим, парализующим, и из этой логики не было видно выхода. Кареглазая на кровати шевельнулась, и Женя вздрогнула, поймав себя на том, что застыла, наблюдая за ней. Алёна пыталась отыскать её своим мутным, стеклянным от алкоголя взглядом, тяжело щурясь, словно у неё было плохое зрение и она не могла сфокусироваться на силуэте у двери. Неизвестно, что бы стало на следующее утро, когда рассвет развеет этот хмельной туман и обнажит голые, неудобные факты их ночи. После этой сбивчивой, неловкой попытки заткнуть безутешную, чужую грусть таким неординарным, рискованным способом. Хотя, может быть, для светловолосой это было привычной тактикой? Может, она часто заглушала чужим теплом, случайной близостью свою собственную боль? Откуда Жене было знать? По большому счету, она вообще ничего о ней не знала — ни её прошлого, ни её настоящих мыслей, ни причины этой всепоглощающей тоски. Но стало бы ей от этого знания легче? Или, наоборот, это знание засосало бы её только сильнее, превратив из заложницы в сообщницу, в доверенное лицо? — Жен.яя… почему ты такая милая… — послышалось протяжное, разбитое с кровати, когда Алена повалилась на спину, уставившись в потолок пустым взглядом. Её мозг очень странно, обрывочно перерабатывал информацию под градусом, вытаскивая наружу самые потаённые, нежные мысли. Наверное, ей действительно не стоило никогда больше пить, а то так можно и все свои карты, все свои уязвимые места, беспечно раскрыть перед противником. Зеленоглазая промолчала, сглотнув комок в горле, но по её спине пробежали мурашки — резкие, колкие, словно её коснулись разрядом тока после этих нелепых, пьяных слов. Всё, что было теперь связано с блондинкой, вызывало дикую, гремучую смесь из страха, тревоги, щемящей жалости и этой дурацкой, тяготящей ощущение незавершённости. Ощущение нужды — с её стороны. Ощущение, что она, Женя, уже один раз дрогнула, поддалась, показала слабину, и теперь блондинка будет пользоваться этим знанием до конца своих дней, вцепляется в неё мёртвой хваткой. Хотя, как она может, в таком-то состоянии? Лежит, почти без сознания, беспомощная. Вопрос вертелся на языке, жгучий и невыносимый: не собирается ли Алена покончить с собой, завтра, после наконец-то выполненной цели своей жизни — получения этого нелепого, пьяного, но всё-таки взаимного поцелуя? Не была ли это её последняя, прощальная точка? — Ты ведь… справишься с похмельем..? — пробубнила Женя, скорее сама с собой, глядя в пол. Голос прозвучал сипло и неестественно громко в тишине комнаты. — Ммм?.. — прозвучал с кровати сонный, хриплый, едва различимый ответ. Видимо, эмоциональная батарейка у кого-то окончательно села, и системы один за другим отключались, погружаясь в автономный режим. — Врачи.. завтра..бу.ду..т.. — пробормотала кареглазая, бессмысленно ерзая на смятых простынях, издавая глухие, бессвязные звуки спящего пьяницы. Видимо, она всё продумала заранее, или в её бреду прочно засела мысль, что её верные подчинённые всегда придут на помощь и растворят любую её боль в волшебных капельницах. Пронеслось в голове у Жени с горьковатой иронией. За Алёну стало чуть менее страшно — кризис, похоже, миновал, сменившись тяжёлым, беспамятным сном. Но стало интересно: сталкивалась ли она когда-нибудь с таким раньше? С таким тотальным саморазрушением? Переживет ли она этот вечер эмоционального и физического самоуничтожения без последствий? А переживет ли его она сама, Женя, которой теперь предстояло возвращаться в комнату к своим подругам? К тем, кто ничего не подозревает, кто верит в смехотворную историю про комара, кто спит мирным сном, пока её мир перевернулся с ног на голову. — У тебя…впервые такое?.. — проговорила Женя, уже делая неуверенные, крадущиеся шаги к двери, желая одномоментно смыться, испариться, лишь бы избежать этого душного, пьянящего пространства, этой теплицы своей собственной слабости, которая затягивала, как опасная, ночная лагуна. — Такой.. запоминающийся поцелуй.. или.. — невнятно бубнила Алёна, даже в полудрёме выдавая свои едкие, двусмысленные подколы. Или это были не подколы, а самые что ни на есть искренние, обнажённые чувства, прорвавшиеся сквозь все барьеры? — Опьянение…такое…сильное… — зажевывала, путаясь в словах, красноволосая, уже почти подобравшись к двери, готовясь при любом, самом неожиданном исходе событий ринуться прочь, сбежать с места преступления, оставив за спиной всё — и стыд, и жалость, и это щемящее любопытство. — Каждый год.. мм.. очередной год.. — промямлила девушка, с огромным, почти героическим трудом устроившись поудобнее, чтобы провалиться в окончательный забытьё. Жене стало резко, физически не по себе от услышанной обрывочной фразы. Каждый год. Какой продолжительный, невыносимый срок Алёна чувствует себя так? Просто копит эту боль, год за годом, чтобы потом выплеснуть её одним, запойным днём, пытаясь буквально совершить самоубийство исподволь, медленно, но при этом — всегда безрезультатно? Эта мысль наводила леденящий, абсолютный ужас и бессильную тревогу. Кареглазую стало дико, по-человечески жаль. Наверняка, она не заслуживала такой доли, такого одиночества. По крайней мере, смерти матери — этого точно никто не заслуживает. Рука сама потянулась к ручке двери. Красноволосая приоткрыла её на миллиметр, замирая и прислушиваясь. Из комнаты не донеслось ни звука, кроме тяжёлого, ровного дыхания. Не услышав возгласов или вопросов, она, крадущейся походкой воришки, аккуратно выскользнула из комнаты, защелкнув замок с тихим, но оглушительно громким в тишине коридора щелчком. Дверь закрылась, физически разделив два мира. Но тот, что остался за спиной, продолжал жить в ней, горячим, стыдным, непереваренным комом в груди. Коридор отеля, бесконечный и безмолвный, поглотил её. Она прислонилась спиной к прохладной стене, гладкие обои которой казались ледяными даже через ткань платья. Сердце колотилось где-то в горле, выстукивая сумасшедший ритм, а в ушах стоял оглушительный звон. Время потеряло свою линейность; минуты спутались в один плотный, тягучий ком. Ей показалось, пролетел целый час, пока она, наконец, сумела отдышаться, вбирая воздух глубокими, прерывистыми глотками, пытаясь загнать обратно внутрь вырвавшиеся наружу эмоции. Наконец, собравшись с силами, она побрела к двери номера. Ключа, естественно, при себе не было — все её вещи остались внутри, в этом оплоте внезапно рухнувшего мира. Она постучала — сначала робко, потом настойчивее. Внутри царила мертвая тишина, и на мгновение ей показалось, что она одна во всей этой огромной, бездушной гостинице. Но вот щелчок замка, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы впустить ее внутрь. На пороге, залитая щелочным светом коридорных бра, стояла Горе. И вид у неё был такой, словно она только что увидела призрака. Она была на взводе, вся сжатая в пружину, готовая со звоном распрямиться от малейшего прикосновения. Зеленоглазая, сама еще не отошедшая от собственной бури, лишь слегка напряглась, отметив про себя это состояние подруги, но не придала ему значения — у всех сегодня были свои тараканы. Переступив порог, красноволосая сразу ощутила перемену атмосферы. Воздух в номере был густым, тяжелым, им было трудно дышать. Он был наполнен громким, звенящим молчанием — куда более невыносимым, чем даже то, что висело между ней и Алёной. Это было молчание сродни затишью перед взрывом. Взгляд Жени скользнул по комнате и упал на Тасю. Та сидела на самом краешке кровати, сгорбившись, и при звуке открывающейся двери резко обернулась. Её обычно бесстрастное, отрешенное лицо было искажено искренним, неподдельным шоком. Привычная маска безразличия треснула и осыпалась, обнажив живой, растерянный шок. — Жень…— голос ее был сиплым шепотом, едва слышным в гнетущей тишине. — Тут такой пиздец... Женя почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она инстинктивно оглянулась на Горе, которая молча замыкала дверь, избегая ее взгляда. — А где Саша?— спросила красноволосая, и в груди защемило холодное предчувствие. С ней что-то случилось. Ответ пришел сам собой. С легким скрипом открылась дверь в туалетную комнату, и на пороге возникла Саша. Она не смотрела ни на кого, её глаза были прикованы к узору на ковре, словно она искала в нем ответы на все вопросы. Она прошла через номер, не поднимая головы, полностью погруженная в себя, и скрылась за следующей дверью — в ванную. Движения ее были механическими, отрешенными. Женя вновь перевела взгляд на Тасю — на единственную, кто был готов хоть что-то сказать, кто выглядел так, будто пережил цунами и теперь пытался найти слова, чтобы описать всю его разрушительную мощь. Сама старшая едва-едва отгораживала свой собственный шок глухой стеной, но теперь требовалось отбросить личное. Требовалось разобраться с новой катастрофой, которую, судя по всему, трое собравшихся здесь людей решить были не в состоянии. — Что произошло? — без предисловий, цепко глядя на Тасю, начала Женя. Девушка на кровати съежилась еще сильнее. Она пробормотала что-то невнятное, уткнувшись лицом в ладони, запутав пальцы в собственных волосах, словно пытаясь физически вытащить из головы нужные слова. — Нууу… как тебе сказать… — её голос был глухим и потерянным. В это время Горе, пользуясь моментом, скользнула вслед за Сашей в ванную, притворив за собой дверь. Она не стала защелкивать её на замок — это выглядело бы уж слишком подозрительно. Ванная комната, соответствующая VIP-уровню отеля, встретила их мраморной прохладой и мягким, приглушенным светом. Пространство было большим, почти просторным. Стены и пол были отделаны плиткой цвета темного графита с тонкими золотистыми прожилками, которая отсвечивала от встроенной в потолок подсветки. Матовая хромированная фурнитура, огромная раковина из цельного куска белого оникса, на которой были аккуратно разложены белоснежные полотенца с логотипами. Прямоугольная угловая ванна, больше похожая на частный бассейн, и отдельная стеклянная душевая кабина с тропическим душем. Воздух был влажным и густо пах дорогими, терпкими ароматами — сандалом, пачулями, и чем-то ещё едва уловимым, цветочным. Это был храм роскоши и уединения, но сейчас его атмосфера была отравлена. Горе прислонилась к прохладной поверхности раковины, цепляясь за неё пальцами, пытаясь найти в этой твердости опору. Она хотела заговорить, но слова застревали комом в горле. Говорить — значило облекать в форму то, что ещё можно было попытаться отрицать. Значило ранить, наговорить лишнего, самостоятельно выкопать себе эмоциональную могилу. Поэтому она выбрала самую безопасную тактику: молча считать чужие эмоции, пытаться понять, что творится за каменной маской Саши. Та стояла, обхватив себя руками, и смотрела в мраморный пол, полностью уйдя в себя. Она заметила присутствие Горе лишь по её ногам в промокших балетках, но поднять взгляд выше, встретиться глазами, казалось непосильной задачей. Будто перед ней был не тот человек, что всего несколько минут назад. — Слушай… — робко, почти неслышно, начала кареглазая, понизив голос до шепота, чтобы их не услышали в номере. Этот шепот был их единственным шансом договорить хоть что-то наедине, прежде чем их вытащат на всеобщий суд. — Зачем… — глухо прозвучал вопрос светловолосой. Её голос был плоским, лишенным каких-либо интонаций. Эмоции на лице были заморожены, нечитаемы, как всегда. Горе замялась. Она начала бесцельно мять края своей одежды, гладить пальцами холодный камень раковины, искать любую точку опоры в этом плывущем мире. — Ты…— она сглотнула комок в горле. — Считаешь это ошибкой?.. Для Горе это был главный вопрос. Ей было жизненно важно понять, на какой стадии отторжения сейчас Саша. Если та после всего этого ушла в глухую оборону и гомофобию, то никаких шансов все исправить, пожалуй, уже не было. Светловолосая девушка молчала, и тишина затягивалась, становясь невыносимой. Но вот, наконец, её вздрогнувшие ресницы поднялись, и она посмотрела на девушку. И в этом взгляде было все сразу — паника, стыд, растерянность, гнев, радость. Саша и сама, наверное, не знала, что она сейчас чувствует. — Ты считаешь?.. — снова, настойчивее, переспросила Горе, делая в голосе тонкий, почти неощутимый акцент на ожидаемом «да», пытаясь спровоцировать Сашу на отрицание, если она с ним не согласна. Саша шумно, с присвистом выдохнула. Её пальцы впились в собственные локти, цеплялись за складки одежды — за все что угодно, только бы не за нужного человека и не за нужную мысль. — Я просто не понимаю… — это прозвучало как стон, как признание в собственном бессилии. Она смотрела прямо перед собой в графитовую стену, словно пытаясь найти в ней просвет. Возможно, это было все, что она хотела и могла сказать. Но выяснить это теперь было не суждено. Дверь в ванную резко распахнулась, без стука, без предупреждения. В проеме, залитая светом из номера, возникло бледное, искаженное гримасой ошарашенности и гнева лицо Жени. — Что вы, простите, делали? — её голос звеняще-резок. Во взгляде читался немой вызов, отказ верить в то, на что, судя по всему, были способны её старые подруги. Горе тут же отпрянула и отвернулась, делая вид, что с невероятным интересом изучает дизайн дозатора для жидкого мыла, пытаясь прикрыть ладонью пылающие щеки. — Вы чё.. совсем поехали крышей..? — Женя вошла в роль сурового учителя, застигшего учеников за курением в туалете. Её тон был обвинительным, будто она сама не теряла здесь же голову, жалея свою доходящую до беспамятства похитительницу, упуская шанс взять её в заложницы, сбежать или сделать что угодно другое, но только не целовать. В её личной вселенной в этот момент именно она была единственной, кто сохранял хоть крупицу рассудка, а связь с остальными девушками будто оборвалась. — В этом… месте.. Горе робко попыталась встретиться с ней взглядом, но от сокрушительной силы этого ледяного негодования снова отвела глаза, мечтая лишь об одном — провалиться сквозь этот шикарный мраморный пол. — Вы будете как-то… объясняться? Оправдываться? — взъяренная зеленоглазая вознесла руки к небу, словно требуя от них немедленного, подробного отчета, полного раскаяния и самоуничижения. — Саш… — её голос стал жестче, она перевела фокус на подругу, с которой была знакома много лет. — Ну сколько лет мы вместе… Это была попытка застыдить, осудить, хотя она и сама не до конца понимала, за что именно. Срабатывал нервный шок, выплескиваясь наружу. — Я от тебя такого… Я в ахере… просто… Её взгляд, острый и беспощадный, как у ищейки, скользнул по голубоглазой с ног до головы, выискивая улики, следы преступления. — Я не уйду, пока вы мне всё не выложите! — заявила она ультимативно, будто от их признания сейчас зависели жизни. Но девочки молчали. Они стояли, как два виноватых школьника, упрямо уткнувшись в пол. Ни малейшего намека на готовность к диалогу. Видимо, Женя была плохим следователем. — Горе… — зеленые глаза впились в вторую «подозреваемую». — Не ну ты.. конечно... даёшь... да… — она вновь окинула её оценивающим, изучающим взглядом, словно пытаясь заново узнать этого человека и понять, на что она вообще способна, или же это какая-то чудовищная шутка. Горе нервно дёргала ногой, рисовала носком балетки невидимые узоры на полу, водила взглядом по стенам — точь-в-точь как провинившийся ребенок, которому скорее стыдно, что его поймали, а не за сам проступок, и чье раскаяние было лишь тонкой игрой. Спустя еще несколько бесплодных секунд этого невыносимого противостояния красноволосая шумно, с презрением выдохнула. Она отступила, её плечи опустились в немом признании поражения. Молча, пожимая плечами от полного непонимания происходящего, она развернулась и вышла из ванной, оставив их вдвоем в роскошном, душном склепе их общего молчания.