Неожиданный исход

Крепкая ладонь охватила дрожащую кисть, внезапно выхватив из хаотичного ритма толпы. Резким, почти грубым движением он развернул её, заставив встретиться взглядом. Мир спёрся в горле, сузившись до его лица, до обжигающей близости. Он наклонился так, что губы почти касались уха, а дыхание, тёплое и влажное, обожгло кожу, пробиваясь сквозь оглушающий грохот басов. — Что ты творишь? — фраза сорвалась с его губ не громче шёпота, но каждый слог был отточенным лезвием, вонзившимся в сознание. В этом голосе не было и тени вымученного спокойствия профессионала — лишь сдавленное, живое раздражение. Взгляд Таси метнулся в сторону, ища спасения, якоря, но натыкался лишь на размытые пятна лиц, на тела, слившиеся в единый пульсирующий организм толпы, которым её отчаянное положение было абсолютно безразлично. — Я-я-я... — собственный голос показался ей жалким лепетом, звуком пойманной мыши. Взгляд скакал от пыльных ботинок к ослепительным огням танцпола, к мерцающему стойке бара, словно в этом визуальном хаосе она могла найти оправдание. Попытка высвободить руку была тщетной — его пальцы лишь сильнее сомкнулись, стальным обручем впиваясь в кожу, притягивая её так близко, что она почувствовала запах его одежды — холодный, как ночной воздух. — Они ведь... всё равно встретились, верно? — слова путались, вырываясь обрывками. Она пыталась поймать его взгляд, найти в этих тёмных, бездонных глазах хоть щель, хоть намёк на понимание, но они были гладкими и непроницаемыми, как отполированный обсидиан. — Ты самовольно изменила условия договора, — в его баритоне, старательно выровненном, заплелась тонкая, острая проволока гнева, которую он не в силах был полностью скрыть. Он был иным — не бездушным роботом, как остальные, в нём чувствовалась опасная, трепещущая жилка, но сейчас было не до анализа. — Мы уже имели право применить крайние меры... — он дёрнул её чуть ближе, и казалось, его взгляд прожигает насквозь, вбивая каждое слово прямо в подсознание. Намеренная пауза повисла между ними, сгущая и без того удушливый воздух. — Тебе невероятно повезло, что я решил дать тебе шанс. Взгляд Таси снова утонул в этих безднах, и на миг ей показалось, что в их глубине мелькнуло нечто иное — искра, нехарактерная для бесчувственных стражей. — Я просто... растерялась... Всё... всё шло по плану... — попытка лжи вышла удивительно убедительной, отточенной адреналином, но сердце бешено колотилось в груди, крича о предательстве. Хватка на руке чуть ослабла. Любопытные взгляды, до этого скользившие по ним, наконец отворачивались, сыграв свою роль в коротком спектакле. Музыка продолжала бить в уши, но теперь весь грохот сконцентрировался на одной мысли — о чёртовом плане и её собственном сокрушительном провале. — Сейчас же всё хорошо... да? — выдохнула она, наконец выдернув онемевшую руку. На запястье алел багровый след его пальцев, безмолвное напоминание о его силе, от которого становилось мурашно и жутко. Он лишь окинул её оценивающим, презрительным взглядом, слегка прищурившись. — Если она сбежит, — он снова приблизился, и слова, произнесённые чуть слышно, обрели интимную, опасную окраску, будто сплетённую только для них двоих. — Нам всем не поздоровится. Ты же это осознаёшь? Он отстранился, позволив ей переварить тяжёлые свинцовые слова. С лица Таси сбежала кровь, оставив лишь маску испуга. Все обещания сохранности и защиты рассыпались в прах. Она вздрогнула, почувствовав его ладонь у себя на спине — твёрдое и безоговорочное указание покинуть шумное помещение, скрыться от любопытных глаз, продолжать притворяться, что всё в порядке. И тогда воспоминания нахлынули, сметая настоящее.

Начало флешбека

Тишина в укрытии была звенящей, абсолютной, прерываемой лишь прерывистыми всхлипами, которые она не могла подавить. В трубке, прижатой к мокрому от слёз уху, голос звучал как тёплый мёд, стекающий по лезвию. — У тебя попросту... отсутствует выбор, — фраза прозвучала монотонно, обволакивающе-спокойно, с леденящей душу уверенностью в собственной правоте. Это был женский голос, низкий, с бархатной хрипотцой. — П-п... почему я..? — её собственный голос сорвался в шёпот, слова спотыкались, цепляясь друг за друга. Руки тряслись мелкой, неконтролируемой дрожью, а по спине, словно ледяные пауки, бежали мурашки, смешиваясь с липким холодным потом. — Хмм... — томный, растянутый звук, полный размышлений, будто собеседница на том конце провода смаковала её страх. — Ты всего лишь ребёнок... с хрупкой, неокрепшей психикой... — в сладковатых интонациях явственно проступала язвительность, насмешка, приправленная лёгкой сипотцой. — Ты... ч-что... думаешь, мной так просто манипулировать? — попытка сопротивления вышла жалкой и смешной. Голос срывался, скакал по октавам, выдавая ужас, который не требовал для своего распознавания ни детективных талантов, ни глубоких познаний в психологии. В ответ донёсся лёгкий, почти ласковый смешок, короткий, как щелчок. И тут же в тишине раздался отчётливый, сухой щелчок взведённого курка. Звук был металлическим, финальным, врезающимся в сознание острее любого крика. Холодная сталь дула уперлась ей в висок, став безмолвным, неоспоримым аргументом в одностороннем диалоге. Воздух застыл, вымороженный этим двойным прикосновением — бархатного голоса из трубки и бездушного металла у виска. Вся её воля, все надежды рассыпались в прах в тот миг, когда два этих полярных, но одинаково смертоносных прикосновения соединились в одной точке небытия.

Конец флешбека

***

Взгляд Май изменился — не испуганно, а скорее с оттенком живого, почти детского любопытства, будто перед ней разворачивался не конфликт, а захватывающий спектакль. Её брови чуть приподнялись, губы сложились в лёгкое удивлённое «о», уже через мгновение её внимание, гибкое и капризное, как ветер, переключилось на мужчину в чёрном. Она будто забыла о Жене — своей несостоявшейся «добыче» — и теперь с нескрываемым интересом впитывала каждую деталь происходящего: монолитную фигуру охранника, его безжизненную маску лица, напряжённую позу красноволосой девушки. Возможно, она была пьяна — в её глазах плавала лёгкая дымка, а движения стали ещё более плавными, замедленными, — но в этом опьянении сквозило не забытьё, а обострённое восприятие, как будто она смаковала каждый миг этого неожиданного представления. Женя, тем временем, судорожно опустила руку с телефоном, стараясь спрятать его в складках своей одежды. Сердце колотилось где-то в горле, отчаянно выстукивая морзянку паники: «Обнаружат. Отнимут. Последствия». Охранник всё так же стоял у двери, прислонившись к ней плечом, и эта неподвижность была страшнее любой угрозы. Его взгляд, тяжёлый и безразличный, будто сканировал её, выискивая малейший признак сопротивления. Он был воплощением системы, её холодным, неумолимым рычагом. Наконец, он оттолкнулся от двери и сделал первый медленный, размеренный шаг в её сторону. Дверь позади него теперь была свободна — манящая, недосягаемая лазейка в другую реальность. Это движение, это смещение глыбы стало для Жени сигналом к действию. Как заведённая, она рванулась прочь от него — не к выходу, это было бы самоубийством, а вглубь убежища, к ряду туалетных кабинок. Пальцы, непослушные и дрожащие, с трудом нашли защёлку на первой же двери, она влетела внутрь и, обернувшись, с силой захлопнула её, повернув замок. Звук щелчка прозвучал невероятно громко в этой внезапной тишине — хрупкий барьер между ней и угрозой. Она прислонилась спиной к прохладной двери, пытаясь перевести дух. Внутри кабинки пахло хвоёй и холодным металлом. Телефон в её руках был скользким от пота, живым и трепетным, как пойманная птица.

Бежать? Бессмысленно. Дозвониться? Невозможно. Разблокировать? Фантастика.

Мысли метались в замкнутом пространстве её черепа, ударяясь о стены отчаяния.

Что делать? Что можно сделать?

Она лихорадочно перебирала варианты, её дыхание сбивалось, превращаясь в короткие, хриплые всхлипы. Внезапно дверь снаружи дёрнули — резко, но без особой силы, будто проверяя. Рукоятка звякнула, но замок выдержал. Женя вжалась в дверь, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Она сжала телефон так, что костяшки пальцев побелели. И тогда из-за двери донёсся голос. Низкий, ровный, лишённый каких-либо эмоций, он был похож на голос автомата, отсчитывающего секунды до детонации. — Три… Слово прозвучало как удар хлыста. Адреналин, горький и жгучий, впрыснулся в кровь, заставив сердце бешено заколотиться, а мысли — проясниться с невероятной остротой. Она уставилась на телефон. Блестящий, бесполезный, проклятый артефакт. Пальцы скользили по его гладкой поверхности, цепляясь за что-то… за край чехла. Тот самый, уникальный, расписной чехол, говорящий о творческой натуре его владелицы. — Два… Второй удар. Времени не оставалось. С отчаянной решимостью, граничащей с истерикой, она вцепилась ногтями в край силиконовой оболочки. Чехол поддался не сразу, он сидел плотно, и на секунду ей показалось, что она уронит и его, и драгоценный аппарат. Но потом он соскользнул с угла, и она, чуть ли не плача от напряжения, стащила его. — Один… Тишина за дверью стала зловещей, густой, как смола. Охранник готовился к действию. И в этот миг её взгляд упал на то, что скрывалось под чехлом. И удача — капризная, насмешливая, но всё же реальная — улыбнулась. Там, прижатая к задней крышке телефона, лежала карта. Не простая, а электронная карта-ключ. И не абы какая, а точно такая же, какая была у них с девочками в отеле. Тот же логотип, тот же дизайн.

Неужели… они жили в одном месте?

Рядом с картой приютилась помятая банкнота — двадцать долларов. — Ноль. Последний отсчёт прозвучал как приговор. Женя знала — сопротивление теперь будет стоить ей слишком дорого. С молниеносной скоростью, которую диктовал чистый инстинкт самосохранения, она сунула карту и купюру в карман джинсов, натянула чехол обратно, с трудом попав дрожащими пальцами. И, сделав глубокий, прерывистый вдох, повернула защёлку. Дверь буквально вырвали из рук. Охранник дёрнул её на себя с такой силой, что Женя, потеряв равновесие, вылетела из кабинки и едва не врезалась в его массивную грудь. Она отпрянула назад, к Май, ища у неё защиты, поддержки, хоть какого-то намёка на альянс, но нашла лишь тот же заинтересованно-отстранённый взгляд. Охранник не двигался с места, лишь протянул вперёд руку — открытую ладонью вверх. Жест был безапелляционным: требование, не терпящее возражений. В его глазах читалось холодное ожидание. Женя замерла, делая вид, что борется с собой. Она сымитировала тяжёлую внутреннюю борьбу — губы подрагивали, взгляд умоляюще скользнул по лицу Май, потом с ненавистью — по лицу охранника. Она хотела, чтобы он видел лишь обиду, досаду и покорность, чтобы ничто не выдало её маленькой, отчаянной победы. Медленно, с театральной неохотой, она засунула руку в карман, будто прощаясь с последней надеждой, и извлекла телефон. Женя протянула его охраннику, специально сделав движение вялым, полным поражения. Тот взял аппарат, его пальцы даже не дрогнули. Он повернулся и так же безразлично, почти небрежно, протянул телефон Май. Блондинка взяла телефон, и её пальцы на мгновение сомкнулись вокруг него с неожиданной силой. Её взгляд скользнул с лица охранника на Женю, и в глазах на секунду мелькнуло нечто сложное — не испуг, не злость, а скорее озадаченность, будто пазл в её голове не складывался. Но почти сразу же привычная маска безмятежной, слегка пьяной игривости вернулась на место. Она убрала телефон в свою крошечную сумочку, и её губы тронула та же загадочная, сфинксовая улыбка. — What a gentleman. [Какой джентльмен.]— протянула блондинка, и её голос прозвучал сладко и томно. Охранник не удостоил её ответом. Его внимание было снова приковано к Жене. Он сделал едва заметный жест головой в сторону выхода — приказ был понятен без слов. Представление закончилось. Пора возвращаться в клетку.

***

Этот поцелуй был не просто прикосновением. Он был вопросом, мольбой, отчаянной попыткой дотянуться до самой сути другого человека. Горе целовала Сашу с такой силой, словно силой одного лишь желания могла растопить лёд сомнений в её сердце. Губы были не просто губами — они были проводником всей той бури, что бушевала у неё внутри, немым криком души, жаждавшей взаимности. Когда Саша, уступая напору, отклонилась назад и потеряла равновесие, погружаясь в мягкость матраса, мир сузился до точки — до жара двух тел и стремительно тающего воздуха. Разлучил их не выбор, а простая физиология — жгучая необходимость сделать вдох. Голубоглазая шумно выдохнула, отстраняясь, её ладонь уперлась в чужую грудь, отталкивая, но в этом жесте была не только слабость, но и сожаление. Тихий стон, сорвавшийся с её губ, и ответный, чужой выдох повисли в полумраке комнаты, став единственными звуками их рухнувшей вселенной. Кареглазая отпрянула, но её глаза не отпускали блондинку. Они пылали во тьме, как два уголька, выхваченные из костра, — в них читался голод одинокого волка, наконец-то нашедшего свою пугливую лань. Всё естество было сосредоточено на девушке перед ней: раздувающиеся ноздри, напряжённые мышцы, тяжесть прерывистого дыхания. В карих, обычно таких спокойных, глазах бушевала буря — нужда, всепоглощающее желание, слепая страсть и откровенная похоть, которые она так тщательно скрывала в обычные дни. Это была нагота души, куда более обнажённая, чем физическая. У Саши перехватило дыхание — не от отвращения, а от ослепляющей силы этого зрелища. Она видела, как горит подруга, как для неё важен этот миг, эта близость. Каждая клеточка Горе кричала о чувствах, и эта искренность была одновременно пугающей и пьянящей. Но дать волю этому накалу Саша не могла. Не потому, что не чувствовала ответного тока, щекочущего кожу, а потому, что её ум, всегда осторожный и аналитичный, требовал времени. Ей нужно было разложить всё по полочкам: «что», «как» и «что потом». Она не умела рубить с плеча, не умела подчиняться сиюминутным порывам. Каждое серьёзное решение должно было пройти долгий путь обдумывания, взвешивания всех рисков и скрытых течений. Для неё это было вопросом выживания. Несколько секунд, показавшихся вечностью, они молча смотрели друг на друга. Всё вокруг — пыльный полумрак комнаты, давящая тишина отеля — перестало существовать. Была только химия, заряжавшая воздух электричеством, и невыносимое напряжение, натянутое между ними, как струна. Голубые глаза забегали, пытаясь найти точку опоры, сформулировать хоть что-то. И Горе, увидев эту мгновенную отстранённость, эту неловкость, сделала невыносимое усилие над собой. Она сбавила напор. Её собственное пламя продолжало жечь изнутри, но она отвела взгляд, давая голубоглазой пространство. Это была пытка — добровольно отодвинуть от себя то, чего она так жаждала. Словно сломленная, кареглазая опустила голову, пытаясь заглушить ураган чувств. Она чувствовала себя истощённой этой вечной неопределённостью, этой сложной игрой. Лоб уткнулся в чужую руку, всё ещё лежавшую на её плече. Прядь светлых волос мягко легла на кожу, и это мимолётное прикосновение стало последней каплей. Саша вздрогнула и отпрянула — то ли от щекотки, то ли от того щемящего, тёплого чувства, что прорвалось сквозь все защитные барьеры. Она не хотела, не могла позволить этой близости продолжаться. Аккуратно, но недвусмысленно, она убрала свою руку, ясно давая понять: стоп. Пауза. В карих глазах, поднятых на Сашу, промелькнуло такое отчаяние и такая бездонная грусть, что по комнате будто пронёсся ледяной ветер. В горле пересохло, слова застряли в комке. И всё же именно она нашла в себе силы нарушить тишину. — П-прости… я… — её голос был сдавленным шёпотом, почти неслышным в воздухе, всё ещё густом от их общего дыхания, от запаха Саши, в котором так хотелось раствориться навсегда. Она судорожно убрала руки с кровати, ловя себя на том, что бегает глазами по комнате, не в силах встретиться с чужим взглядом. — Давай… повременим… — наконец выдавила голубоглазая, и эти слова прозвучали как приговор. Для Горе мир рухнул. Слова закончились Неужели она действительно ничего не чувствует? — кружилось в её голове. Неужели, совсем ничего? Но ведь она ответила на поцелуй! В её прикосновениях не было отвращения, напротив — в них читалась робкая ответная волна. Так почему же всё так? Почему снова эти стены? Она смотрела на Сашу ещё несколько мучительных минут, в то время как та пыталась отвести взгляд, сделаться невидимой, раствориться в полумраке Хотела ли она этого поцелуя? Считала ли его ошибкой? Понравилось ли ей? Или теперь ей противно от всего происходящего? Для Горе это оставалось мучительной загадкой. Теперь оставалось только гадать, строить догадки, питать иллюзии и верить в то, что всё как-нибудь само собой обернётся к лучшему. Она понимала: заставить Сашу полюбить себя невозможно. Чувства либо есть, либо их нет. Гоняться за ней, как несмышлёный ребёнок, было глупо, и она это отлично знала. Несмотря на свой взрывной характер, она была готова на всё, сделав исключение ради любви, но разум твердил, что это бесполезно и бессмысленно. Возможно, отчаянные меры следовало приберечь на тот случай, когда шансов на взаимность уже не останется. Внезапно в дверь постучали. Сначала одинокий, нерешительный стук, затем он участился, приобрёл настойчивый, почти раздражённый ритм, словно человек по ту сторону дерева и металла был чем-то всерьёз взбешён. Девушки буквально отлипли от хрупкого мира, который сами же и создали. Потребовалось несколько секунд, чтобы вернуться в суровую реальность. Горе, чувствуя тяжесть в ногах, словно она шла по густому смолу, поднялась с кровати. Она нервно, почти грубо провела ладонью по губам, пытаясь стереть улики, хотя понимала — всё написано у неё на лице, в сиянии глаз, в разгорячённой коже. Её пальцы дрожали, когда она наконец повернула ручку. Предстать после такого перед Тасей, да и перед Женей, было испытанием. Тася вошла в комнату напряжённой, резкой походкой. Вся её фигура излучала раздражение, подавленную ярость и в то же время — глубокую, неизбывную грусть. — Всё… нормально..? — пробормотала Лиза, тщетно пытаясь разрядить атмосферу и переключить свои мысли на что-то, что не было связано с Сашей. — У Жени это спросите, — буркнула Тася, с силой прикусывая свою нижнюю губу до крови. Девушка никогда не видела её в таком состоянии. За всё время пребывания в плену она была скорее испуганной и потерянной, но сегодня что-то сломалось. Горе даже на мгновение удивилась, что у Таси пропали претензии к их с Сашей странному дуэту — видимо, произошло нечто, полностью перекрывшее эти переживания. Спустя какое-то время в комнату вошла Женя, и кареглазая автоматически открыла ей дверь. Взгляд Таси, встретившийся с Жениным, был подобен удару током — мир на мгновение снова ушёл из-под ног. Но у красноволосой сейчас были новости, которые не терпелось высказать. — Братья… тут… там такое произошло! — выпалила она, и в голосе слышался скорее шокированный восторг, нежели радость. Горе насторожилась. Она и думать забыла, сколько времени их не было — в объятиях любви счёт времени потерялся. Но мысль о том, что могло так преобразить Тасю, вызывала холодок страха. — Смотрите, что я нашла, — с тем же неестественным воодушевлением Женя протянула руку. В её пальцах была скомканная банкнота и сложенная карта. — Что это? — растерянно спросила кареглазая, не в силах соединить в голове возбуждение подруги и эти невзрачные предметы. Из-за угла вышла Саша, от неё теперь исходила совершенно иная аура — не та, что была обычно, но сейчас всеобщее внимание было приковано не к этому. — Это карта… какой-то девушки… Пока она не спохватилась, мы можем воспользоваться шансом! — зелёные глаза горели азартом. Она обводила взглядом озадаченных подруг, скользнула им по лицу Таси, и выражение последней сменилось на абсолютно противоположное — на нём теперь читались шок и тяжёлая умственная нагрузка. — Ты хочешь… попасть в чужой номер? — пробормотала голубоглазая, словно размышляя вслух. На лицах всех девочек застыла лёгкая озадаченность и страх. Решиться на такое было архиопасно. — Ты думаешь, что мы сможем найти этот номер в этом огромном здании? — наконец выдавила Тася, и в её голосе проскользнули ноты настоящего шока и умственного напряжения. — Ну… — энтузиазм на лице Жени мгновенно растаял, словно её уличили в детской шалости. — Мы можем… хотя бы… попытаться, — пробормотала она уже гораздо менее уверенно, словно сама переставала верить в эту авантюру. Проникновение в чужой номер было опасно, необдуманно и крайне рискованно. Но возможно, это был их единственный шанс, тот самый ключ к спасению, который они искали. Как говорится, кто не рискует… — И… Какой план? — снова, будто спрашивая саму себя, произнесла Саша, переводя взгляд с пола на карту в протянутой руке красноволосой. — Я схожу! — резко, почти выхватывая, взяла карту из рук Жени Горе. На себя она обрушила шквал ошарашенных, негодующих взглядов. — Проверю комнаты на этом этаже, — заявила она с такой решимостью, словно весь страх, накопленный за время заточения, испарился в одну ночь. Эта внезапная смелость ошеломила остальных, которым теперь оставалось лишь покорно ждать и переживать в тени. — Подожди… — успела сказать ей Саша напоследок, но кареглазая уже ничего не слышала. Ей было жизненно необходимо сбежать от того, что творилось на душе, убежать так далеко и так быстро, как только это возможно. Она сжала карту в кулаке, рванула дверь на себя и громко хлопнула ею, изображая уверенность, которой на самом деле не было. Это была не смелость, а секундная слабость, желание заместить одну боль другой — рисковать собой оказалось проще, чем разбираться с раной на сердце. Коридор встретил её гробовой тишиной. Высоченные потолки тонули в мягком, рассеянном свете, исходящем от скрытых источников. Стены, отделанные полированным тёмным деревом и золотистым металлом, отбрасывали длинные, искажённые тени. Под ногами бесшумно утопал идеальный, молочно-белый мрамор, холод которого проникал сквозь тонкую подошву обуви. Воздух был стерильным и неподвижным. Страх быть пойманной охранниками заставлял кожу покрываться мурашками, но Горе уже было всё равно. Если от этого зависел их побег, она готова была на любую жертву. Она прошла мимо ряда одинаковых дверей, сжимая и разжимая в потной ладони заветный пластиковый ключ. Её взгляд скользил по стенам, украшенным абстрактными полотнами в светящихся нишах, по одиноким тропическим растениям в блестящих кадках — всё это великолепие казалось сейчас зловещим декорацией к её возможному провалу. Женя, затаившаяся за дверью, рвалась было последовать за ней, но Тася резко схватила её за локоть, прошипев: «Это палево! Шанс, что нас обнаружат, вырастет!» В итоге девочки остались стоять в номере, прильнув к двери, их сердца отстукивали тревожную дробь в унисон, полные самых мрачных предчувствий. Горе, машинально накручивая прядь светлых волос на запястье, подошла к первой же двери. Она приложила карточку к считывающему устройству. Датчик холодно вспыхнул красным. Отказ. Сердце на мгновение сжалось. Было наивно думать, что карта подойдёт к первой же попавшейся двери, но эмблема, цвет, дизайн — всё указывало на то, что это ключ именно от этого отеля. Она двинулась дальше, методично прикладывая карту к тёмным пластинам. Вторая дверь — снова красный свет. Третья, четвёртая… С каждой неудачей надежда таяла, как лёд на солнце. Она делала паузы, прислушиваясь, не раздастся ли щелчок замка, не откроется ли дверь, и из неё не появится разгневанный постоялец с вопросами, на которые у неё не было вменяемых ответов. Но коридор оставался безмолвным и пустынным, словно вымершим. Горе прошла весь ряд, потеряв счёт одинаковым дверям. Отчаяние начало подступать комом к горлу. Она даже начала путаться, из какого же именно номера она вышла, где сейчас её подруги. Время теряло свою привычную упругость, растягиваясь в тягучую, тревожную массу. Почти уже не веря в успех, она перешла в соседний коридор. Интерьер здесь был иным: стены обиты шелковистыми тканями глубокого, сливового оттенка, а под ногами бесшумно утопал густой ковер, поглощавший малейший шорох. Одна дверь, вторая, третья… Она действовала уже почти автоматически, её пальцы онемели от напряжения. Четвёртая, пятая… И тогда — бац. Датчик вспыхнул ровным, уверенным зелёным светом. Горе замерла, не веря собственным глазам. Руки мгновенно вспотели, дыхание перехватило, сердце заколотилось где-то в горле, словно пытаясь вырваться наружу. Она, затаив дыхание, приложила карту снова. Снова одобрительный зелёный свет, и тихая, знакомая мелодия, оповещающая об успешной идентификации, прозвучала как симфония победы. Ошеломлённая, она схватилась за холодную металлическую ручку. Её взгляд метнулся по пустынному коридору — ни души. Никакой поддержки, никаких одобряющих кивков, только она и эта внезапно открывшаяся возможность. Другой на её месте мог бы засомневаться, испугаться, отступить. Но блондинка была не из таких. Вернее, страх был, он холодной змеёй скользил по спине, но его с лихвой перекрывало всепоглощающее любопытство и та самая отчаянная смелость, что рождается на острие нервного срыва. Она нажала на ручку и толкнула дверь, стараясь впрыгнуть внутрь одновременно быстро и бесшумно, растворяясь в щели, не оставляя следов своего вторжения. Дверь захлопнулась за её спиной с тихим, но окончательным щелчком, отрезав её от внешнего мира. Горе прислонилась к ней спиной, пытаясь унять бешеный ритм сердца и дать глазам привыкнуть к новому освещению. Атмосфера номера была иной, нежели в их скромном убежище. Воздух был густой, насыщенный дорогими, сладковатыми ароматами — парфюм, лак для волос, пудра. В последней комнате и в ванной горел свет, отбрасывая на стены длинные, тревожные тени. Это не сулило ничего хорошего. Она сжала в руке свою единственную надежду — чужую карту — и, крадучись, как хищник, двинулась на разведку. Первой на её пути была дверь в ванную комнату. Она приоткрыла её, заглянув внутрь. Помещение напоминало поле боя после шопинг-рейда в дорогом бутике. На столешницах из чёрного мрамора в живописном беспорядке громоздились флаконы, баночки, тюбики. Золотые крышечки, матовое стекло, яркие этикетки брендов, о которых Горе только слышала. В воздухе витал тяжёлый коктейль из запахов — цветочные ноты духов, резковатый аромат средств для укладки, свежая пена для ванн. Всё кричало о богатстве, вкусе и полном отсутствии привычки к порядку. Убедившись, что за дверцей душевой кабины и роскошной чугунной ванной никого нет, Горе выдохнула и двинулась дальше, вглубь апартаментов. Следующей была спальня. Она замерла на пороге, вглядываясь в полумрак, напрягая слух, пытаясь уловить малейший звук — храп, шуршание простыни, дыхание. Тишина была абсолютной, давящей. Сжимая карту так, что пластик грозил треснуть, она сделала шаг вперёд и заглянула за угол. Комната была пуста. В центре красовалась огромная кровать с шикарным изголовьем, на которой одеяло и подушки лежали в таком же творческом хаосе, как и средства в ванной. Казалось, кто-то то ли только что проснулся, то ли собирался прилечь, разбросав всё вокруг с небрежностью, доступной лишь тем, кто не привык сам застилать постель. Горе, стараясь не издавать ни звука, проверила пространство под кроватью, вышла на тёмный балкон, заглянула в громадный, почти пустой шкаф-купе. И там её ждала находка. На вешалках висело всего несколько предметов одежды, но каких! Большой чёрный пиджак, словно с чужого плеча. И рядом — короткое чёрное платье, асимметрично укороченное, с дерзким вырезом-декольте. На полу стояли босоножки настолько новые, что даже не было царапин. Возникло странное противоречие. По беспорядку можно было подумать о неряшливом, но богатом подростке. Однако скудность гардероба намекала, что хозяйка остановилась здесь проездом, всего на день. Постояв в нерешительности, Горе приняла решение. Она не могла обыскать всё одна, да и не знала, что именно искать. Нужны были глаза и идеи Жени. Крадучись, она вернулась к двери, приоткрыла её, высунулась в коридор и, убедившись, что там пусто, быстрыми шагами пересекла расстояние до своего номера. Едва она постучала, дверь тут же распахнулась, и на пороге возникла Женя. Её глаза горели лихорадочным блеском, а слова вылетали пулемётной очередью: — Ну что? Ну что там? Ну как? Нашла? А там кто-то есть? А что там? Горе, вздохнув, объяснила ситуацию в нескольких скупых фразах, описав пустующую комнату и отсутствие очевидных улик. Реакция Жени была мгновенной и абсолютно предсказуемой. — Я хочу сходить! Мне нужно сходить! — затараторила она, словно заводная кукла, буквально проталкиваясь к выходу и требующе протягивая руку за картой. Её глаза горели азартом первооткрывателя, полностью вытеснив остальные эмоции. — Мы пойдём вместе, — парировала Горе, будто ожидая этого. Её взгляд скользнул по лицам Саши и Таси, застывшим в немой растерянности. Они не были против, но молчаливое напряжение в их позах кричало о тревоге. Однако зеленоглазая, не дав им возможности вымолвить слово, решительно вытолкала блондинку обратно в коридор и, захлопнув за собой дверь, приказала: — Веди! За то короткое время, что они отсутствовали, в номере ничего не изменилось. Но для Жени мир теперь сузился до одной-единственной цели. Ворвавшись в чужой номер, она ринулась осматривать его с энергией охотничьей собаки, взявшей след. Главная комната с огромной, небрежно застеленной кроватью вызвала у неё лишь короткое: — Ну это… как у нас, — и её внимание тут же переключилось на гардероб. Распахнув дверцы шкафа, она замерла на секунду, а затем выдохнула: — Вот это… шик! — Её пальцы, почти благоговейно, потянулись к чёрному пиджаку, скользнули по шёлковой ткани короткого платья. — Тут живёт кто-то очень… стильный, — добавила она, и в её голосе звучала чистая, неподдельная зависть, будто она совсем забыла, что они — пленницы в золотой клетке, а владелец этих вещей — часть враждебного им мира. Горе оставалось лишь наблюдать, как её подруга, забыв об осторожности, трогает каждую вещь, и мысленно благодарить небеса, что та не пытается всё это примерить. Не найдя в одежде ничего, что могло бы послужить ключом к спасению, Женя вышла на балкон, и Горе последовала за ней. Вид с высоты пятидесятого этажа был одновременно захватывающим и устрашающим. Город раскинулся внизу бескрайним морем ночных огней, где алмазные россыпи неоновых вывесок смешивались с тёплым жемчужным сиянием уличных фонарей, а далёкие фары машин струились жидкой золотой рекой. Горизонт тонул в дымчато-лиловой дымке, и где-то там, на стыке неба и земли, уже угадывался первый, едва заметный намёк на грядущий рассвет — тонкая полоска бледно-серфана на краю тёмного бархата ночи. Воздух был холодным, чистым и разреженным, он обжигал щёки и проникал под одежду ледяными пальцами. — Красиво… правда? — прошептала Женя, подавшись вперёд и опираясь на прохладные перила. — Было бы… если бы мы не были в заложниках, — отрезала Лиза, её голос прозвучал резко и безжалостно. Она не смотрела на город. Её взгляд был прикован к чужой шее, где на фоне бледной кожи по-прежнему алел тот самый, явный засос, будто клеймо. — Или ты забыла? — Этот вопрос был отточенным клинком, намеренно выпущенным, чтобы ранить, вывести из равновесия, заставить наконец обнажить правду. Кареглазая не была глупа — поверить в историю про комара она не могла. Красноволосая медленно обернулась. Её глаза встретились с взглядом кареглазой, и в них вспыхнула целая буря — испуг, стыд, а затем и защитная агрессия. Она прикрыла след ладонью, словно пытаясь спрятать улику, а щёки залил предательский румянец. — Ты сама-то… не лучше, — выпалила она в ответ, уклоняясь от прямого взгляда, переводя дуэль в плоскость взаимных упрёков. Для неё это был привычный щит — указать на чужие грехи, чтобы не видеть своих. — Я решалась на это долгие годы, — холодно, отчеканивая каждое слово, произнесла Горе. — Выбрала человека, которого хорошо знаю, которому доверяю и на которого могу положиться. А ты? — Этот удар был точен и безжалостен, он бил прямо в цель, в самое сердце её смятения. Казалось, блондинка вскрыла самую суть внутреннего конфликта — необдуманность, импульсивность, предательство самой себя. Зеленоглазая отшатнулась, словно от физического толчка. Она не ожидала такой прямой атаки. Её губы задрожали, а в глазах, поднятых на девушку, внезапно отразилась такая беззащитная боль, такая детская растерянность, что кареглазой на мгновение стало её жаль. В этом взгляде было всё её переживание, страх, неприятие и мучительное непонимание — как же так вышло? И как теперь с этим жить? — Сердцу не прикажешь, — прошептала Женя, и ответ прозвучал наивно, по-детски, но в нём слышалась горькая правда. — Это от того… о ком я думаю? — тихо, почти беззвучно, спросила Лиза, заходя с самой опасной стороны. Она не была уверена, но это предположение висело в воздухе, отравляя его, и было страшнее всех остальных. Женя ничего не ответила. Она просто опустила голову, пряча лицо в тени, и, резко развернувшись, прошмыгнула с балкона обратно в комнату. Блондинка не стала её удерживать. Обе они понимали — правда, как лавина, уже сорвалась с вершины, и рано или поздно она накроет их всех. Следующей целью красноволосой стала ванная комната. Она скрылась в её проёме, не дожидаясь подругу. Та, сделав глубокий вдох ледяного ночного воздуха, медленно последовала за ней. Ванная, как и прежде, представляла собой хаос. Женя стояла перед огромным зеркалом в золочёной раме, машинально поправляя свои красные волосы, но её взгляд был пустым и отсутствующим. Затем она принялась рассеянно разглядывать разбросанные вещи: стильные чёрные очки с фиолетовыми стёклами, десятки флакончиков с косметикой, дорогую деревянную расчёстку, случайно упавшую в раковину тушь для ресниц… И среди этого беспорядка её взгляд упал на коробочку, которая явно выбивалась из общего ряда — упаковку фиолетовой краски для волос. Видимо, хозяйка номера собиралась сменить имидж, но то ли передумала, то ли у неё не получилось. Женя уставилась на свое отражение в зеркале, на миг представив себя с фиолетовыми прядями. Возможно, это бы ей даже подошло, но на такие кардинальные перемены она бы никогда не решилась — её волосы и так были измучены многочисленными экспериментами. И вдруг в её голове, как вспышка, родилась идея. Безумная, импульсивная, как и всё, что она когда-либо предлагала. — Слушай… — крикнула она, прислушиваясь и пытаясь определить, где находится Горе. Та появилась в дверях беззвучно, одним лишь своим присутствием давая понять, что кричать нет никакой необходимости. Её вопросительный взгляд был красноречивее любых слов. — У тебя ведь блонд, — заявила Женя, хватая с пола упаковку с краской и разворачиваясь к подруге с сияющими глазами. В её руках химикат выглядел как орудие для самого отчаянного перформанса. — Давай тебя покрасим. Это предложение повисло в воздухе, абсурдное и нелепое, как детская шалость в разгар апокалипсиса. Лиза недоверчиво уставилась на неё. — И… нахуй? — вырвалось, пока она осмысляла, что именно держит в руках её неугомонная подруга. — Мы поменяем твой цвет волос, переоденем тебя в эту одежду, и тебя будет не узнать! — воскликнула зеленоглазая, заглядывая в чужие глаза в поисках хоть крупицы понимания или энтузиазма. — Они же ищут нас по образам. Да? И тут до Горе начало доходить. Безумие идеи начало обретать призрачные, но вполне логичные очертания. Это был не просто каприз. Это была тактика. Грубая, рискованная, отчаянная, но тактика. Её блондинистые волосы были таким же опознавательным знаком, как и красные у Жени. Что, если… Что, если действительно попытаться стереть себя, стать другим человеком, хотя бы на время? В её глазах, всё ещё хранивших отблеск недавней боли и горечи, мелькнула искорка не то чтобы согласия, но заинтересованности. Это было безумие, но в мире, где они оказались, лишь безумие и могло стать спасением. Блондинка, наблюдая за лихорадочными приготовлениями подруги, испытывала смешанные чувства. Идея смены внешности витала в воздухе, как призрачная надежда, но её пугала стремительность и непродуманность всего предприятия. — Может.. спросим остальных? — осторожно предложила она, хотя в глубине души понимала, что сама уже почти смирилась с этой безумной авантюрой. Её натура, всегда готовая к риску, шептала, что терять им уже нечего. Женя же, словно глухая ко всяким возражениям, с упоением вскрывала упаковку с краской, её пальцы лихорадочно рвали целлофан, а глаза горели азартом первооткрывателя. — Ну или хотя бы.. поставим в известность, — не сдавалась Лиза, мысленно примеряя к себе этот ядовито-фиолетовый цвет. Честно говоря, она давно подумывала о эксперименте — переход в блонд был лишь первым шагом. В тайне она мечтала вернуться к своему парикмахеру и добавить какого-нибудь дерзкого оттенка, но никак не ожидала, что роль стилиста исполнит Женя в ванной комнате роскошной тюрьмы, заточённая по прихоти какой-то психопатки. — Они всё равно не знают, где мы, — отрезала красноволосая, исчезая из ванной и возвращаясь через мгновение с неподъёмным, на вид, стулом, который с грохотом водрузила посреди мраморного пространства. — Как думаешь.. мне пойдёт..? — кареглазая взяла в руки тюбик, ощущая его прохладный вес. — Представь, что ты другой человек, — проворчала красноволосая, усаживая подругу на стул и смотря на её отражение в зеркале. — Ну-с... — она потёрла руки, превращаясь в парикмахера-виртуоза. Опыта у неё было предостаточно: годы самостоятельного поддержания огненно-красного, эксперименты с чёрными кончиками, помощь парню в достижении платинового блонда — всё это делало её почти профессионалом. Взгляд скользнул по хаотичному содержимому полочек, выискивая подходящие инструменты. Среди разбросанных баночек и флаконов ей удалось отыскать несколько пластиковых мисок, подозрительно похожих на парикмахерские, кисточку для тонирования бровей, которую можно было приспособить для волос, и зажимы. Увы, не отмычку от дверей и не план побега, но хотя бы временное спасение от гнетущей реальности в творческом процессе. Натянув перчатки, Женя с важным видом принялась смешивать краску с проявителем в одной из мисок. — Та-акс... — протянула она, тщательно перемешивая густеющую массу чем-то, отдалённо напоминающим кисть. Блондинка в это время озабоченно накинула на плечи первое попавшееся полотенце, с ужасом представляя, как фиолетовые разводы навсегда поселятся на этой белоснежной, явно дорогой махре. — А ты точно... — сделала паузу Горе, нервно ёрзая на стуле и следя за движениями подруги, — справишься..? Вопрос был чистой формальностью. Они обе знали, что Женя ответит «да» даже если бы ей пришлось красить волосы зубной щёткой. — Посмотри на меня! — парировала зеленоглазая, кивая на своё красное великолепие в зеркале. И в этом был резон — её волосы всегда выглядели безупречно окрашенными. Закончив с приготовлением зелья, Женя ловко, с практичностью заправского брадобрея, разделила светлые волосы Лизы на несколько секций, скрепив их резинками. Кареглазая сидела неподвижно, уставившись на их двойное отражение. Женя выглядела на удивление компетентной, а сама Горе, хоть и испытывала лёгкий мандраж, понимала — это глоток свежего воздуха в удушающей предсказуемости их заточения. Адреналин, пусть и от такого странного занятия, щекотал нервы. Когда первая порция прохладной, пахнущей химией краски коснулась её кожи у самого пробора, девушка невольно вздрогнула. — И сколько это... держать нужно? — спросила она, стараясь, чтобы в голосе не слышался страх. Дело было не в отсутствии доверия, а в простом инстинкте самосохранения — стать лысой в условиях и так тотального хаоса не входило в её планы. — Подожди.. на упаковке должна быть инструкция.. — Женя схватила коробку и, быстро пробежавшись глазами по английскому тексту, который, как преподавателю, был ей понятен, объявила: — Тридцать-сорок минут.. примерно.. Процесс окрашивания оказался долгим и монотонным. Пока красноволосая с сосредоточенным видом прокрашивала прядь за прядью, Лиза почти задремала под монотонные движения её рук. Сама Женя к концу едва стояла на ногах — руки затекали от непривычной нагрузки. Наконец, с громким выдохом она отступила назад, смахнула со лба капли пота и с удовлетворением оценила свой труд. Горе напоминала теперь ёжика из смешариков — Женя намеренно зафиксировала волосы в забавные «иголки». Выглядело это одновременно нелепо и мило, и зеленоглазой до боли захотелось запечатлеть этот момент, но, увы, камеры под рукой не оказалось. Впереди были томительные тридцать минут ожидания. Женя, обнаружив в спальне часы, с удивлением констатировала, что время близится к шести утра. И обессиленная, рухнула на чужую, но невероятно мягкую кровать, включив для фона телевизор. Сознание её почти сразу погрузилось в тяжёлый, беспокойный сон. Разбудили её восторженные возгласы подруги и настойчивые толчки в бок. Лидер с трудом разлепила веки, и реальность предстала перед ней в виде сюрреалистичного кошмара: шумящий телевизор, незнакомая комната, а над ней — сияющее лицо Горе, увенчанное фантастической фиолетовой гривой. В полудрёме эти яркие эмоции и столь радикальная перемена казались ещё более нереальными. Промычав что-то невнятное вроде одобрения, Женя бессильно рухнула обратно в подушки, уткнувшись лицом в чужое одеяло, в слабой надежде, что это всего лишь странный сон. Если же нет — то сейчас её это волновало меньше всего. Усталость за все эти дни накопилась такая, что спать хотелось здесь и сейчас, даже на краю пропасти или в разгар зомби-апокалипсиса. Горе же, напротив, её новое отражение вдохновило на действия. Искать остальных и что-то им объяснять было бессмысленно — они бы не одобрили, а риск быть обнаруженными возрос бы в разы. Зачем, в конце концов, таинственной незнакомке заглядывать в их номер? План, вернее, его подобие, медленно формировался в голове: переодеться в найденную одежду, спрятать глаза за тёмными очками, войти в роль богатой беззаботной наследницы и, с самым невинным видом, прогуляться по отелю до самого выхода. А дальше... дальше мысль обрывалась. Кареглазая не имела ни малейшего понятия, что ждёт её снаружи. Даже представить это было страшно. Она не верила, что хватит смелости переступить порог, зная о том зловещем документе, который она «добровольно» подписала — соглашении с чёткими и беспощадными последствиями за попытку побега. Последствия эти не сулили ничего хорошего. Но Лизе было плевать. Её обычная решимость, заглушая голос разума, взяла верх. Жажда свободы, возможности расправить крылья, была сильнее страха. Глубоко внутри она и сама не верила в успех этой авантюры, но девиз «лучше попробовать, чем жалеть» был её кредо. Она принялась укладывать свои новые фиолетовые волосы, используя найденную в ванной плойку, стараясь создать образ, ей не свойственный — образ человека, для которого дорогой лоск был нормой жизни. И, к собственному удивлению, ей чертовски понравился результат. Цвет... на что же он был похож? Точнее всего — на фирменный фиолетовый с логотипа Wildberries? Или чуть темнее? О, как же она скучала по этой простой, обыденной бытовухе, которую так ненавидела в своей «прошлой жизни». Особенно мытьё посуды... нет, по нему она точно не скучала. Но там, в том мире, всё было привычно и предсказуемо. Она хотя бы приблизительно знала, что ждёт её завтра. Вернувшись домой, она могла решить — затеять генеральную уборку, приготовить сложный ужин, смотреть ужастики до рассвета или просто доползти до душа и свалиться в кровать. В её новом мире всё было до безумия непредсказуемо и чаще всего — смертельно опасно. Возможно, если всё когда-нибудь закончится, она будет вспоминать это перед сном, после изматывающего мастер-класса, или увидит сон, где даёт Алёне леща, затем с вертушки отправляет всех охранников в нокаут, спасает девочек, становится героиней новостей, а негодяев позорно сажают на пожизненное. Возможно, в тех серых буднях, которые скрашивал лишь ELEVATE, она бы действительно хранила эти воспоминания как бесценный опыт. Но не сейчас. Сейчас это было её настоящим. Настоящим, которое пугало, завораживало, заставляло мурашки бежать по коже и толкало на необдуманные, несвойственные ей поступки. И когда это настоящее стояло перед ней, протягивая руку, которая могла утянуть на самое дно, становилось до ужаса страшно. Один неверный шаг, и... Прядь волос на плойке с шипением напомнила ей о реальности. Горе вовремя спохватилась, залила её водой из-под крана и с удвоенной энергией принялась за завершение образа. Одежда сидела идеально, разве что платье было чуть короче, чем она предпочитала. Босоножки на высокой шпильке оказались как раз, а очки сидели так, будто были созданы специально для неё. Они ей настолько понравились, что она мысленно решила непременно найти такие же, если... когда-нибудь выберется отсюда. Впервые за долгое время она нанесла макияж. Тонкие, идеально ровные чёрные стрелки, подчёркивающие разрез глаз, и дымчатые тени с фиолетовым подтоном, перекликающиеся с цветом волос, — всё это она нашла среди сокровищ незнакомки. Словно та сама готовилась к какому-то важному выходу. Когда образ был готов, Лиза не могла оторваться от зеркала. Она снова чувствовала себя собой — той, что собирается на вечеринку, на свидание, на прогулку. Она примеряла разные выражения лица, позы, походку, стараясь войти в роль совершенно другого человека. И у неё получалось. Видимо, бесчисленные часы актёрского мастерства с ELEVATE, на которые так яростно настаивала Женя, не прошли даром. В конце концов, спустя бесконечные минуты сомнений, она решилась. Будить Женю не было смысла — её сумасшедшая энергия могла разрушить хрупкий настрой. Перевоплощение должно было быть полным, как у фей из «Винкс». К тому же, было бы невыносимо больно подвести или разочаровать девочек, если бы её поймали. Гораздо проще было действовать в одиночку, а потом либо сообщить о провале, либо... попробовать снова. Да и Женя вряд ли смогла бы долго усидеть в номере от нервов, что повышало шансы на провал. За окном между тем окончательно рассвело. Небо залило мягким, размытым светом, золотя края высотных зданий. Собрав всю свою волю в кулак, Горе вышла в коридор. Она прихватила с собой карту — на случай, если Женя не проснётся, и девочкам придётся как-то забираться в чужой номер. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Коридор был пуст и безмолвен, наполненный тем же стерильным, дорогим воздухом. Глубоко вздохнув, она перевоплотилась. Её походка стала уверенной, осанка — гордой, взгляд из-под тёмных стёкол — надменным. Она двигалась к лифту с такой небрежной грацией, словно шла по подиуму, а не по коридору, ведущему в неизвестность. Когда она почти дошла до цели, сзади послышались шаги. Сердце ёкнуло, но она не обернулась, продолжая идти с тем же видом полного безразличия. Лифт, словно поджидая её, тут же прибыл. Горе зашла внутрь, повернулась к двери... Человека в коридоре будто и не бывало. Дрожащим пальцем она нажала кнопку первого этажа. Двери медленно закрылись, и кабина плавно понесла её вниз.

***

В это же время Тасю, уснувшую в изнеможении прямо в туалете их номера, разбудил резкий, искажённый скрип микронаушника. Мужской голос, прозвучавший прямо в ухе, был жёстким и злым, гораздо громче обычного. — Почему ты не сказала, что вы нашли номер объекта из отеля? Тася вздрогнула, пытаясь привести в чувство затёкшее тело, её сердце бешено заколотилось. Она прослушала половину фразы, и от этого она стала ещё страшнее. — Думала, никто не заметит? —последовала вторая фраза, прозвучавшая как холодный, безжалостный приговор.