Неожиданный исход

После этих слов Тасе пришлось собрать всю свою волю в кулак, совершая титаническое усилие, чтобы наконец подняться. Сердце, сперва лениво перекатывавшее кровь, принялось набирать обороты, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках. В принципе, она уже привыкла к этому безумию, ставшему её повседневностью, поэтому острая жалость к собственной жизни притупилась, уступив место смутной, но настойчивой тревоге — возможно, были и другие причины, куда более глубокие, прячущиеся в закоулках памяти. Она подошла к раковине, где струя воды, отрегулированная до идеальной температуры, бесшумно падала в чашу. Вода, хлёсткая и освежающая, обрушилась на кожу, смывая не только плёнку усталости и сонливости, но и призрачные ощущения кошмаров, всё ещё цеплявшихся за сознание. Каждая капля была как лёгкий удар, возвращающий к реальности, горькой и отрезвляющей. Вытерев лицо невесомым полотенцем, Тася прислушалась. За стеной доносилось ровное, мирное посапывание — Саша спала, уткнувшись в шёлковую подушку. Как она могла спать после всего, что случилось? Голубоглазая казалась островком безмятежности в бушующем океане их общих бед. Но в последнее время сон был роскошью, и организм, вымотанный до предела, сам выключался, цепляясь за любую возможность передышки. Ладно, пусть спит — лишний час забытья хоть как-то помогал сберечь остатки психики, растрёпанной в клочья. Удостоверившись, что не разбудила подругу, Тася, затаив дыхание, приоткрыла дверь. Она выскользнула из номера, двигаясь почти бесшумно, на цыпочках, как тень, скользящая по густому ворсу эксклюзивного ковра. Воздух за дверью чужого номера был другим — густым, насыщенным ароматом кожи дорогой мебели, сладковатыми нотами сигарного дыма и дорогого парфюма с древесными аккордами. Этот запах стал неотъемлемой частью этого места, его душой, и кареглазая к нему уже почти привыкла, как привыкают к хронической боли. Из полумрака ванной комнаты вышел охранник. Он был без верхней одежды, лишь в низко сидящих тёмных штанах, и его обнажённое тело, освещённое мягкой подсветкой ниш, казалось массивным и подтянутым, но с той самой гибкой силой, что таится в отточенных движениях. Влажные, тёмно-каштановые волосы были небрежно растрёпаны, с них стекали отдельные капли на ключицы. Его глаза, цвета горького шоколада, тут же, с тревожной резкостью, нашли её глаза. Между бровей залегла острая морщинка недовольства и сосредоточенности. В этот миг её ореховые зрачки невольно скользнули по его фигуре. Кожа его была медового, смуглого оттенка, свойственного азиатским кровям, а всё тело покрывал сложный ковёр татуировок — замысловатые узоры, иероглифы, изображения мифических существ, сливавшиеся в единую историю, прочитать которую было невозможно. Тася была миниатюрной, её макушка едва доставала до его груди, и чтобы встретиться с ним взглядом, приходилось высоко задирать голову. — Ты что опять творишь? — его голос, обычно ровный и средний по тембру, сейчас был сдавлен яростью, низкий и хриплый. Он сделал затяжку почти догоревшей сигаретой, и кончик её ярко вспыхнул, осветив на мгновение его напряжённые скулы. Его пальцы, цепкие и нервные, впились ей в плечо, дёргая с небрежной грубостью. — Почему фиолетововолосая решила, что ей можно выходить за пределы отеля? — он плюнул словами, как плюются шелухой, и одновременно выдохнул ей прямо в лицо горьковатым, едким дымом. Тася закашлялась, резко, надрывно, её глаза наполнились слезами. Она замахала рукой перед носом, пытаясь отогнать удушливую завесу, всем видом показывая острую неприязнь. Он, скривившись, нехотя отступил на шаг, унося с собой облако смрада, и направился обратно в ванную, чтобы потушить окурок. Звук шипения под струёй воды показался неожиданно громким. — Стоп. Подожди. Горе? — наконец прочистив горло, проговорила Тася, с силой протирая кулаками воспалённые, покрасневшие от дыма глаза. Боль, яркая и режущая, заставила её окончательно проснуться, но пробуждение это было горьким и неприятным. Он швырнул окурок в раковину. Натянул на себя попавшуюся под руку толстовку из мягчайшего кашемира, но застёгивать не стал. Полоска обнажённого тела между полами куртки казалась вызывающей и уязвимой одновременно. — Что с ней? — встрепенулась светловолосая, снова разгоняя ладонью остатки дыма, словно это были назойливые мошки, и шагнула к дверному проёму ванной, вглядываясь в его профиль. — Ты даже не можешь представить, в какую передрягу она сейчас может попасть, — проскрежетал он сквозь стиснутые зубы, оборачиваясь к ней вполоборота. Его руки, сжимая края раковины из чёрного мрамора, побелели в суставах. Он тяжело, с усилием выдохнул, и от этого звука сердце кареглазой ёкнуло, а затем забилось с новой, бешеной скоростью, отливая в глотке холодной тоской за подругу. — Алёна знает..? — выдохнула Тася, и голос её дрогнул, стал тихим и боязливым, словно ребёнок, признающийся в шалости. — Заткнись, — он резко развернулся, и его тень накрыла её с головой. Он сделал шаг вперёд, угрожающе, неумолимо, заставляя её инстинктивно попятиться, наткнувшись спиной на косяк двери. — Я говорил, что нельзя называть её по имени, — он буркнул, впиваясь взглядом. В моменты злости его глаза темнели, становясь густыми, как чёрная смола. И хотя в этот миг в них бушевала ярость, где-то в самой глубине, лишь на долю секунды, мелькнула иная, знакомая ему одному боль — боль от того, что он вынужден так с ней говорить. — Прости… — тут же прошептала блондинка, опуская взгляд на идеально чистый ковёр с замысловатым восточным узором. — Ты знаешь, что могло бы случиться, если бы мы её упустили? — он рявкнул ей уже почти в самое ухо, и его горячее, табачное дыхание обожгло кожу. — Знаешь? — снова его пальцы, железные клешни, впились в плечо, заставляя согнуться. Тася вжалась в дверной проём, холод дерева просочился сквозь тонкую ткань одежды. Она осознавала всю серьёзность ситуации, её масштаб и возможные кровавые последствия, но с той же ясностью понимала, что сама — лишь пешка, не способная повлиять на ход партии. Да и не особо-то хотела. Сидеть смирно и послушно в этой позолоченной клетке, в этом плену, не доставляло ей никакого удовольствия, и вряд ли он, с его стальными нервами и каменным сердцем, мог понять это щемящее чувство потери свободы, эту тоску по обычной жизни. Мужчина резко выдохнул, развернув голову в сторону, и ослабил хватку. Его пальцы разжались, выпуская её. В его жесте была не просто досада, а странная, несвойственная ему неуверенность. — Ты ведь можешь ей как-то помочь? — попыталась остановить его блондинка, ловя чужой отведённый взгляд своими широко распахнутыми, по-щенячьи умоляющими глазами. Она нашла его взгляд не сразу — он уворачивался, скользил по стенам, по потолку, но когда наконец позволил поймать себя, задержался на её лице на несколько долгих секунд. Напряжённые морщины у глаз сгладились, и в его чертах проступило что-то отдалённо похожее на усталую снисходительность, делая его хоть на каплю добрее. —Ты поможешь? — чуть тише, уже почти шёпотом, повторила свой вопрос Тася. Она «стреляла» глазами, переводя взгляд с одного зрачка на другой, пытаясь проникнуть в самую суть, найти там хоть крупицу участия. Спустя пару секунд этой немой пытки, когда её глаза начали беспокойно бегать, он наконец отвел взгляд, снова надевая привычную маску — серьёзную, брутальную, непроницаемую. Молча, он прошёл мимо неё и вышел из ванной. — Дрейк… пожалуйста, — от его ледяной отстранённости по её спине пробежали мелкие, противные мурашки. Голос дрогнул, а в уголках глаз заструились предательские капли влаги. — Она сделает что-то ужасное, да? Это неотвратимо? — заскулила кареглазая, выскочив за ним и увязавшись по пятам. Он, не удостоив её взгляда, тяжело, почти обречённо опустился на широкую кровать с идеально натянутым бельём. Матрас мягко и бесшумно подался под его весом. Тася не села. Она осталась стоять в нескольких шагах от него, её поза была неестественно скованной, будто её вбили в пол. Дрейк откинулся назад, его руки медленно, почти нехотя, скрестились за головой. Этот жест, сочетавший в себе усталую небрежность и вынужденную расслабленность, вытянул линию его торса. Тонкая ткань толстовки натянулась на грудной клетке, подчёркивая не мускулы, красоту и жилистую гибкость фигуры. Свет от бронзовой бра падал на его лицо, выхватывая из полумрака усталые черты и влажный блеск глаз, устремлённых в потолок. Она стояла. Просто стояла, впиваясь в него взглядом, полным отчаяния и немого вопроса, чувствуя, как колени подкашиваются от напряжения, но не позволяя себе ни малейшего движения, которое могло бы выдать её собственную слабость. Воздух между ними сгустился, стал вязким и тяжёлым, как мёд, наполненным невысказанным и этим красноречивым жестом его неприкрытой усталости. — Подай сигарету, — буркнул он, выдыхая воздух с таким звуком, словно уже затянулся, и прищурил глаза. Взгляд его стал острым, цепким. Светловолосая, охваченная внезапной паникой, метнулась к прикроватной тумбе, где лежала гладкая, красивая пачка. Руки дрожали. Двумя ловкими движениями она извлекла тонкую белую сигарету и чиркнула тяжёлой зажигалкой с платиновым узором. Огонь вспыхнул, осветив её напряжённое лицо. Проделав эти манипуляции, стараясь не обжечь пальцы и не рассыпать раскалённый пепел, она буквально всунула тлеющий цилиндрик в его уже протянутую ладонь. Их пальцы коснулись на мгновение — её, холодные и дрожащие, его — влажные и теплые. Краткое, неловкое прикосновение, от которого по коже пробежал разряд тока. Парень тут же глубоко, с наслаждением затянулся, и сигарета затлела ярче. Он облегчённо выдохнул длинной струёй дыма и развалился на кровати, как морская звезда, выброшенная на берег, его мощное тело обмякло, погрузившись в складки ткани. — Есть мысль… одна… — наконец, несвязно пробормотал он, и голос его, теряя гневную хрипоту, вернулся к своей обычной, более ровной тональности, лишь с налётом усталости. — Но это лишь… отсрочит неизбежное… — безнадёжно процедил он, поворачивая голову на подушке, чтобы взглянуть на девушку. Глаза его были полуприкрыты, словно ему и вправду хотелось спать. — Сделай хоть что-нибудь… прошу… — её кулаки сжались на коленях так, что костяшки побелели. Голос прерывался, становился нервным, срывающимся на фальцет. — А ты… — на его губах на мгновение, словно вспышка, промелькнула лёгкая, едва уловимая ухмылка. Но в глазах не было насмешки, в них читалось что-то более сложное. — Дрейк, — раздражённо перебила она, точно зная, что последует какая-то фраза, которая ей не понравится. — Где моя награда за старания? — он произнёс это уже без прежней ярости, с налётом игривости, приподнявшись на локтях. Его взгляд, тёмный и пристальный, впился в неё, но теперь в нём читался не только расчёт, но и немой вопрос, и тайная надежда. — Не будет никакой награды, — передразнила его напряжённая девушка, не отводя глаз. Они словно играли в гляделки, и её влажные, блестящие от непролитых слёз глаза давали ей фору, делая взгляд более пронзительным. — Ну хотя бы закури… — протянул Дрейк свою сигарету, и в этом жесте было не столько забытье о проблеме, сколько желание разделить с ней этот миг, создать хрупкую, дымную связь. Дабы просто занять дрожащие руки, девушка взяла её. Пальцы снова коснулись, и снова — тот же разряд. Она неуверенно, почти по-детски, зажала мундштук между губами и сделала глубокую, неловкую затяжку. Едкий дым ударил в лёгкие, обжёг гортань. Она закашлялась, сильно, надрывно, чуть ли не роняя тлеющий предмет на пол, где он мог оставить чёрный след на идеальном ковре или, того хуже, поджечь его. — Это можно считать за поцелуй, — охранник произнёс это как бы в пространство, но в голосе не было прежней грубости; скорее, смущённая нежность, замаскированная под цинизм. И он тут же пожалел, увидев, как она смотрит на него с укором. — Сделаем ставки на то, что она ей действительно дорожит… — снова выдохнул Дрейк, забирая сигарету обратно, распространяя дым, который клубился под потолком, как душная пелена. — Босс..? — полушепотом, почти беззвучно, произнесла кареглазая, боясь, что стены имеют уши. — Да… она ведь сходит с ума из-за неё… — томно продолжил парень, словно погружаясь в дремоту, веки его тяжелели. — Она… ведь… уже… — ещё тише и прерывистее, покрутив пальцем у виска, продолжила светловолосая, ловя его взгляд. Она явно пыталась показать, что у Алёны не всё в порядке с головой, что её разум пошатнулся. — Тебе повезло родиться в благоприятных условиях для жизни, — чуть серьёзнее нахмурив бровь, буркнул он, но в его словах уже не было презрения; скорее, констатация пропасти между их мирами, которая причиняла ему боль. — Но зачем мучить Женю? — тут же, удивившись его неожиданной разговорчивости, продолжила Тася. Может, на него подействовал расслабляющий душ, а может, их странный, сигаретный «поцелуй» расковал его. — Она просто не умеет правильно выражать любовь, — выдохнул он, снова затягиваясь, но теперь его взгляд был устремлён в окно, в узкую щель между тяжёлыми шторами. Там виднелся кусок тёмного неба, и он смотрел на него, словно рассказывал не ей, а кому-то невидимому старую, печальную сказку. — Может, ты ей… поможешь? — неловко, запинаясь, предложила Тася, и тут же пожалела о сказанном, но слово — не воробей. Мужчина рассмеялся. Это был не весёлый смех, а скорее горький, едкий хохот, от которого он свесил голову и попытался сквозь него затянуться, что получалось с трудом. Он развернулся к ней, желая поймать взгляд того, кто мог изречь подобную глупость, и посмотреть прямо в глаза этому наивному созданию. — Она убьёт меня, если я начну интересоваться такими вещами, — буркнул он сквозь ухмылку, глядя на её испуганное, потерянное лицо, которое явно ожидало другого, более человечного ответа. — Может, есть… другие способы?.. — продолжила блондинка тему, в которую боялась лезть до этого, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Боже, да мне похуй, что у них там на личном фронте… — всё так же ухмыляясь, выдал охранник, заваливаясь на кровать и протягивая ей докуренную сигарету, которую, по всей видимости, нужно было выкинуть. Разочарованная, с горечью на сердце, девушка нехотя взяла окурок, стараясь максимально избежать нового прикосновения. Она подошла к небольшой, переполненной мусорке, лёгким нажатием ноги приоткрыла крышку и швырнула туда сигарету, где она присоединилась к груде других окурков и пустых бутылочек из-под дорогого алкоголя. — Иди, предупреди их, скажи, чтобы подыгрывали… — он вальяжно, с небрежной снисходительностью, махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Тася напряглась, и её взгляд, встревоженный и полный сомнений, впился в его расслабленную фигуру. — И как это поможет..? — светловолосая искренне не понимала. Вся эта затея пахла импровизацией, отговоркой, чтобы она просто отстала и оставила его в покое. Тёмный брюнет медленно повернул к ней голову. Его лицо выражало немой вопрос: «Ты что, совсем тупая?». Молчание повисло между ними, тяжёлое и давящее. Спустя несколько секунд этой немой перепалки он наконец изрёк: — Хочешь узнать, что будет, если не подыграть? — его тон был безразличным, почти скучающим, но за этой маской сквозила стальная, неумолимая грубость. — Ну… может… есть.. задача поконкретнее? — неловко выдавила из себя кареглазая, не желая провоцировать усиленную версию его раздражения, которая могла обрушиться с новой силой. Дрейк провёл рукой по влажным волосам, расправляя слипшиеся пряди, придавая им хоть какую-то форму. — Скажи, чтобы.. красная… сыграла что-то посерьёзнее, — буркнул он, оглядывая прикроватные тумбочки, словно ища что-то важное, но так и не найдя. — Например..? — тут же, уже направляясь к двери, поинтересовалась кареглазая, чувствуя, как в груди замирает надежда, хрупкая и ненадёжная. — Паническая атака, — парень наигранно помахал в воздухе рукой, делая свои серьёзные, по сути, слова абсолютно несерьёзными, почти шутливыми. Любой другой человек усомнился бы, заподозрил бы подвох. Но Тася знала его, знала эту его манеру — прятать серьёзные вещи за маской циничного балагана. И она слепо, отчаянно поверила, потому что другого выбора у неё попросту не оставалось. Она направилась к двери, её рука уже легла на холодную металлическую ручку. — Потом вернись, — в голосе не было ни усталой мольбы, ни скрытой неуверенности. Звучал ровный, деловой тон, слегка приглушённый её отступлением. Она кивнула, не оборачиваясь, и вышла в коридор, оставив его в комнате, наполненной дымом, тайнами и тяжёлым воздухом невысказанного.

***

Женю вывели на открытое пространство с плотной повязкой на глазах, и первым, что поразило её обострившиеся чувства, стал порывистый, почти злой ветер. Он яростно трепал распущенные волосы, заставляя отдельные пряди биться по лицу, словно тонкие плети. Воздух был холодным и влажным, пахнущим остывающим асфальтом, далёкими выхлопами машин и едва уловимой горечью осенних цветов. Именно этот специфический запах, а также гулкое эхо шагов и далёкий, приглушённый гул мегаполиса заставили её сделать вывод, что её привели на улицу — вернее, в некое место, её имитирующее. Но почему она так решила? Всё её тело кричало о дискомфорте. Лёгкая, совершенно не подходящая для такого вечера одежда — нараспашку расстёгнутая чёрная толстовка, под ней лишь тонкая сероватая футболка, и просторные оверсайз-штаны, болтающиеся на бёдрах, — не спасала от пронизывающего холода. Металлическая молния от толстовки яростно хлопала по груди, больно щипая кожу сквозь тонкую ткань майки, и каждый раз она вздрагивала, не в силах предугадать её следующее движение. Её вытащили из номера с такой грубой поспешностью, что в сознании не осталось ничего, кроме клочьев панических мыслей. Сон ещё цеплялся за разум тяжёлым, липким покрывалом, и Женя с огромным трудом пыталась восстановить в памяти, как вообще оказалась в этой комнате. Воспоминания упрямо ускользали, оставляя лишь смутное чувство тревоги и целый рой неотвеченных вопросов. Как охранники нашли её? Кто их направил? Теперь же, когда её понадобилось извлечь силой, стало ясно — происходит нечто ужасное. Однако Женя, вопреки всему, цеплялась за призрачную надежду, как утопающий за соломинку. Она мысленно взывала ко всем высшим силам, в которые только могла поверить, заклиная их о пощаде, о чуде. Но была в этой хаотичной картине одна важная деталь, которую она тщательно пыталась скрыть за маской растерянности. Буквально за несколько минут до появления охранников в дверь её номера ворвалась Тася. Стук её кулаков был таким яростным, словно она пыталась выломать створку голыми руками. Её слова, сбивчивые и обрывистые, повисли в воздухе: Алёна затеяла какую-то безумную игру, и Жене критически важно было держать себя в руках. Согласно плану, ей следовало сымитировать паническую атаку — это должно было на время вывести блондинку из равновесия. На робкие, пропахшие сном вопросы зеленоглазой о том, сработает ли этот рискованный план и откуда Тасе известны такие подробности, кареглазая лишь уклончиво отмахивалась, словно от назойливой мухи. Она твердила одно и то же, вливая в подругу уверенность и решимость, а затем исчезла так же стремительно, как и появилась, — словно призрак, растворившийся в стенах. После её ухода Женя осталась в полном одиночестве, в комнате, наполненной гулкой тишиной и тяжёлым воздухом надвигающейся беды. И вот теперь, оказавшись на улице, она смогла сделать ещё один вывод — судя по тому, что сквозь плотную ткань повязки не пробивалось ни единого луча и между кожей и материей не было ни малейшей светящейся щёлочки, на дворе стояла уже глубокая ночь. Неужели она проспала целый день? Как она уснула? И где же Горе? Эти вопросы вертелись в голове, не находя ответа, отчего сердце начинало колотиться с пугающей силой, а в висках стучала тревожная дробь. Она чувствовала на своих руках грубую хватку мужчин, их пальцы впивались в запястья. Красноволосая изо всех сил старалась сохранить маску безразличия, притвориться, что всё в порядке, хотя внутри всё кричало от ужаса и беспомощности. Наконец, железные обручи пальцев ослабли, и чьи-то руки принялись развязывать узел повязки. Плотная ткань медленно сползла с лица, и мир обрушился на неё какофонией ощущений. Холодный ветер ударил в лицо, заставив резко зажмуриться, а остатки вечернего света, точнее, уже ночного освещения мегаполиса, ударили по сетчатке, заставив на мгновение ослепнуть. Инстинктивно она опустила взгляд, уткнувшись в шершавую, покрытую мелкой галькой поверхность под ногами, и несколько раз часто-часто моргнула, пытаясь привыкнуть к резко вернувшемуся зрению. Когда мир наконец проявился из разноцветных пятен, перед ней возникла фигура давней знакомой — той самой блондинки, чей взгляд был одновременно подозрительным и игривым. Она была облачена в дорогую рубашку молочного оттенка, ткань мягко поблёскивала в сумеречном свете. Чёрный галстук был небрежно ослаблен, а его шёлковый конец трепетал на ветру, словно живой. Строгие, идеально сидящие брюки и лаковые ботинки довершали образ, парадоксально сочетавший деловую элегантность с хаотичной обстановкой. Её макияж был безупречен — подчёркивал скулы и пронзительность взгляда, а уложенные с видимой небрежностью волосы были тронуты лёгкой, искусной волной, которую теперь растрепал порывистый ветер. Несмотря на то, что эта маска холодной уверенности шла ей, Жене она не нравилась, ибо она слишком хорошо знала, что скрывается за этим напускным спокойствием. По смутным, обрывочным воспоминаниям, это всегда было нечто плохое, разрушительное и по-настоящему опасное. По обе стороны от блондинки стояли два неприметных отельных кресла, выглядящих абсолютно инородно в этой обстановке. Потребовалась ещё секунда, чтобы понять — они находятся на крыше отеля. Высоко, очень высоко, на уровне пятидесяти этажей, в зоне, отведённой под бассейн, который сейчас, по-видимому, был уже закрыт. Его гладь, покрытая тёмной плёнкой, изредка поблёскивала отражёнными огнями города, словно огромное спящее чудовище. Вокруг, в хаотичном порядке, стояли шезлонги с аккуратно свёрнутыми полотенцами, а в кадках росли небольшие, подстриженные деревца, чьи листья по-осеннему шелестели на ветру. Всё пространство было окутано мягким, но навязчивым светом от нескольких мощных ламп, укреплённых на стенах и столбах, — свет был холодным и безжалостным, выхватывая из темноты лишь островки реальности. И на этих стульях, в неестественных, скованных позах, сидели две девушки, туго перетянутые верёвками. Их глаза, полные страха и немого вопроса, ловили взгляд Жени, и в них она увидела отражение собственного ужаса. И там была… Горе? Дыхание перехватило, а тело на мгновение окаменело, будто её окатили ледяной водой. На втором стуле, с неестественной грацией откинувшись на спинку, сидела та самая блондинка из клуба — та, что тогда так навязчиво пыталась завести разговор. Что она здесь делала? Пазл не просто не складывался — его кусочки разлетелись в разные стороны, не оставляя надежды на понимание. И тут блондинка заговорила, её голос, холодный и отточенный, прорезал шум ветра, устремляясь прямо к зелёным глазам. — Ты помнишь её имя, верно? — произнесла Алёна. Почва этого вопроса была абсолютно тёмной, неясной. Неужели ей действительно было нужно это имя? Разве она не могла спросить его сама или, на худой конец, выпытать у пленницы? Какая, в сущности, разница Жене, как зовут эту девушку, которую она видела лишь раз в жизни, да и то мельком, в дымной атмосфере клуба? Она не понимала, пыталась прочесть ответ в чужих глазах, но видела лишь бушующее в них море негативных чувств — злость, раздражение, презрение. Неужели Алёна всерьёз злилась из-за такой мелочи? Чёрт. Мысли в голове у Жени закружились в бешеном водовороте, она пыталась нащупать в памяти хоть какой-то след, обрывок, звук — но ничего. В тот вечер её волновало совершенно иное: поиск укромного уголка, куда можно было бы сбежать, и телефона, по которому можно позвонить. Но эта пьяная, навязчивая девчонка постоянно ей мешала, перебивая неуместным флиртом. И что теперь с ней стало? Теперь она оказалась в сетях, расставленных сумасшедшей, и Женя не могла поручиться даже за собственную безопасность, не то что за чужую. Она не знала, на что способна Алёна в моменты агрессии, и одни лишь предположения вызывали леденящий душу страх. Этой глупой блондинке следовало тогда просто отдать Жене её злополучный телефон и бежать без оглядки, улететь из страны, скрыться в другом конце света — но кто мог подумать, что Алёне вдруг понадобится именно она? Взгляд красноволосой снова скользнул в сторону Горе. Смотреть на неё было и страшно, и безумно трепетно. Она переживала за подругу так, как никогда ещё в жизни, но показывать свои чувства было нельзя ни в коем случае. Вина Горе, если верить обрывочным словам Таси, была в том, что она покинула отель и натворила что-то, о чём теперь приходилось горько жалеть. С одной стороны, Женя невольно восхищалась её отчаянной смелостью, а с другой — поражалась её бездумности и слепому, почти детскому бесстрашию. — М..? — это хриплое, затяжное звукосочетание, сорвавшееся с губ светловолосой, заставило почву под ногами поплыть. В её карих, всегда таких спокойных глазах, теперь плясали искры откровенной злости и раздражения. Естественно, красноволосая не могла знать наверняка, что стало причиной такого всплеска, но смела предположить, что корень был в этой абсурдной, невыносимой ситуации. Нужно было думать, решать, разгадывать эту чудовищную загадку, словно она в одночасье стала отважным детективом, от которого зависели жизни людей. В чём заключалась суть этой изощрённой игры? Что можно было успеть сделать, пока не стало окончательно поздно? В отчаянии Женя метнула взгляд к небу, и его вид на мгновение приковал её к себе. Над головой, в проёме между небоскрёбами, раскинулся багровый, тронутый фиолетовыми и алыми прожилками закат. Он был до боли красивым, таким, каких она не видела никогда в жизни — яростным, прощальным, почти апокалиптическим. Она бы с наслаждением смотрела на него часами, забыв обо всём на свете, если бы этот день не оказался для неё судным. Ветер продолжал свою неистовую пляску, трепал её распущенные волосы, заставляя постоянно откидывать их с лица, и настойчиво забирался под тонкую ткань одежды, вызывая мурашки и заставляя вздрагивать от внезапных прикосновений холода. О чём она мечтала в этот момент? О самом простом: сесть в уютное кресло где-нибудь здесь же, на этой крыше, ощутить под пальцами шершавую ткань подушек, выпить большую чашку горячего, ароматного кофе, может быть, даже две. И закусить его свежим круасаном, с хрустящей, слоёной корочкой, или кусочком шоколадного брауни, тающего во рту. Чем-то обычным, земным, тёплым — чем угодно, только не тем кошмаром, что разворачивался вокруг. Внезапно пронзила мысль: она бы даже обрадовалась сейчас тому неловкому, лёгкому поцелую с Алёной, если бы он происходил на фоне этого величественного неба. Потому что это было бы до безумия романтично, пронзительно и красиво, и она бы отчаянно хотела запечатлеть этот миг так, как это делают нормальные люди — на фотографии, в памяти, в сердце, — а не так, как это, по-видимому, собиралась сделать Алёна. Неужели она, с её пронзительным взглядом, не видела всей этой ослепительной красоты? Что с ней вообще происходило? Поток мыслей был грубо прерван резким толчком охранника в плечо, вернувшим её из созерцания малинового заката обратно, в холодные объятия реальности. Почему всё, связанное с Алёной, вызывало в сознании образ ягод — спелых, сладких, но ядовитых? Женя не хотела из-за этих жутких ассоциаций разлюбить малину и клубнику, но, впрочем, кто бы её теперь спросил? Блондинка всё так же смотрела на неё тем же испепеляющим взглядом. Её светлые волосы, словно серебристый шёлк, развевались на ветру, создавая вокруг её головы ореол из хаотичных прядей. Щёки слегка порозовели от колючего холода, и на фоне этого великолепного, угасающего неба, на головокружительной высоте, она выглядела поразительно, сюрреалистично красивой. Но этот вечно холодный, отстранённый взгляд, словно осколок льда, постоянно разрушал очарование. Как можно было полюбить такое существо? Такую ледяную, неприступную, грубую и пугающую? И в то же время — такую завораживающую, гипнотизирующую, чарующую своей опасной, тёмной энергией. Возможно, Женя уже была в неё влюблена, по уши, без памяти, но просто отказывалась признаваться в этом даже самой себе. Даже сейчас, в этой стрессовой, невыносимой ситуации, все её мысли крутились только вокруг Алёны, вокруг тех редких, обрывочных моментов, что они провели вместе. Интересно, а думала ли блондинка о ней? Могла бы она измениться, стать мягче, добрее, если бы Женя попросила? Снова эти вопросы, вечные, как мир, и такие же безответные, навязчиво вторгались в сознание, не спрашивая разрешения. Может быть, этот закат обладал дурманящим, опьяняющим действием, а может, зеленоглазая теперь навсегда останется пьяна этой странной, извращённой любовью и той болью, что она неизбежно приносила. — Не ври о том, что ты забыла, — вновь прозвучало из её уст. Губы Алёны, слегка пересушенные ветром, она машинально облизывала и покусывала, и Жене на мгновение захотелось… помочь ей, провести пальцем по шершавой поверхности, увлажнить их своим дыханием… Так, стоп. Поток сознания вновь уносил в сторону, явно не туда, куда следовало. Она с усилием вернула взгляд к кареглазой, которая продолжала сверлить взглядом, прожигать насквозь, словно пытаясь проникнуть в самые глубины мозга и выудить оттуда заветную информацию. — Из головы вылетело... — прошептала красноволосая, пытаясь растянуть губы в наигранной, нервной ухмылке. Она перевела взгляд на другую пленницу — ту самую блондинку из клуба, чьё имя теперь висело между ними невидимой, но такой острой угрозой. Та уже почти не сопротивлялась, её тело обмякло в верёвках, но взгляд, полный ненависти и обиды, был направлен прямо на Женю. В нём читалось немое обвинение, словно это именно она её предала, подставила. А вдруг и впрямь? Секунды тянулись, как раскалённая смола. По небу, окрашенному в багровые тона, медленно проплыла стая крупных птиц. Это были не вороны — слишком велик был размах крыльев, слишком чётким и стройным был их клин. Неизвестные пернатые путники добавляли и без того сюрреалистичной картине последний, завершающий штрих, словно сошедший с полотна какого-то великого мастера. Наверное, Женя просто отчаянно пыталась переключить внимание, найти точку опоры. Хотелось хотя бы на миг забыться, порадоваться красоте природы, к которой она так долго была прикована в своём номере-заточении. А ведь раньше она могла гулять часами, не ценя этой простой, такой естественной свободы. Как верно говорится — мы начинаем ценить что-то лишь тогда, когда безвозвратно теряем. — Если ты не можешь ответить, давай поступим проще, — голос светловолосой прозвучал тише, но в нём слышалось опасное шипение закипающей воды. Что творилось в её голове в этот момент? Была ли это лишь игра, холодный расчёт, или нечто большее? Но было заметно одно — её взгляд не смягчился, напротив, он стал ещё темнее, гуще, мрачнее, чем обычно. Она медленно, с демонстративной небрежностью окинула взглядом привязанных девушек, словно оценивая товар на полке. — Выбери одну из них, — произнесла она, и сердце замерло, а потом рванулось в бешеной скачке, отдаваясь глухими ударами в ушах. В горле пересохло настолько, что стало трудно дышать. Все мысли, все попытки анализа разом испарились, оставив после себя лишь страх и леденящую душу тревогу за этих двух незнакомок, чьи судьбы теперь оказались в её руках. И за странную, непредсказуемую Алёну, которая никогда не отличалась ни милосердием, ни состраданием. — Кого ты хочешь спасти? — закончила фразу Алёна, и её взгляд, тяжёлый и пристальный, снова упал на зелёные глаза. И в эту секунду в глубине карих зрачков мелькнула крошечная, но яркая искорка — словно финальный штрих в чётко выверенном плане, кульминация созданного ею сценария. Обе девушки на стульях забились с новой, отчаянной силой, их сдавленные крики, заглушаемые кляпами, превратились в невнятное, утробное мычание, которое едва пробивалось сквозь завывания ветра. До сознания Жени смысл произнесённого дошёл не сразу. А когда, наконец, слова обрели свой ужасающий смысл, мир вокруг потерял последние следы гармонии. Великолепный багровый закат — то ли в её воспалённом воображении, то ли и вправду — начал наливаться густым, кроваво-красным цветом, словно сама природа предупреждала о неминуемой беде. Стало по-настоящему, до тошноты страшно. Спасти? От чего спасать? Пока Женя в ужасе смотрела под ноги, пытаясь справиться с накатывающей паникой, с ощущением, что пространство сжимается, а воздух становится густым и тяжёлым, в изящных пальцах Алёны появился небольшой предмет. Она ловко, почти фокуснически, покрутила его в воздухе, и бледный свет лампы на мгновение отразился в чём-то стеклянном. Зеленоглазая попыталась всмотреться, но непокорный ветер вновь бросил ей в лицо прядь волос, мешая сфокусироваться и заставляя снова и снова отбрасывать мешающие красные локоны. Это вызывало раздражение, ещё больше рассеивая и без того расшатанное внимание. Когда ей наконец удалось поймать взглядом тот самый предмет, её мир остановился. Звуки — вой ветра, прерывистое дыхание, собственное бешено колотящееся сердце — разом стихли, словно кто-то выдернул штекер из розетки. Она словно оглохла. Когда её зрение наконец сфокусировалось, Женя различила в элегантных, ухоженных пальцах блондинки маленький стеклянный предмет, холодно поблёскивавший в угасающем свете. Остановка сердца, ледяная волна, прокатившаяся по жилам. Это же шприц. На мгновение мир замер в абсолютной, оглушительной тишине — звуки ветра, отдалённый гул города, даже собственное дыхание исчезли, словно кто-то вырвал вилку из розетки вселенной. Женя почувствовала себя погружённой на дно глубокого, беззвучного океана, где голос Алёны доносился сквозь толщу воды, искажённый и приглушённый. — Здесь... волшебное зелье, — произнесла блондинка, и её голос прозвучал с почти религиозным благоговением. Она поворачивала шприц в пальцах, словно это была не медицинская принадлежность, а древний артефакт, драгоценная реликвия. Жидкость внутри была абсолютно прозрачной, кристально чистой, и это делало её лишь страшнее — невидимая угроза, скрывающаяся за стерильным стеклом. Обе связанные девушки, уловив изменение в атмосфере и прочитав ужас на лице Жени, начали метаться в своих креслах с новой, отчаянной силой. Тихие, подавленные стоны стали громче, в них слышалась животная мольба о пощаде. Когда взгляд Горе скользнул по блестящему объекту в руках Алёны, её собственное сердце провалилось куда-то в бездну, а по спине пробежала колония ледяных мурашек. Она несколько секунд вглядывалась в этот предмет, пытаясь силой мысли разгадать его назначение, предугадать свою судьбу. И когда осознание накрыло её — прозрачная жидкость предназначена для введения в вену, — дышать стало физически невозможно, словно грудь сдавили стальные тиски. У обеих пленниц открылось второе, отчаянное дыхание, и они забились в своих верёвках с такой силой, что кожа на запястьях и лодыжках протёрлась. Они напоминали попавших в капкан зверьков, обречённо рвущихся на свободу, захлёбывающихся собственными слезами и ужасом. Они знали, что не разорвут эти тугие узлы, но инстинкт самосохранения был сильнее разума. Весь этот маленький, искажённый мирок, в котором оказалась зеленоглазая, был до мелочей спроектирован и выстроен Алёной. Данная ситуация не являлась исключением — она была кульминацией, финальным актом тщательно прописанной пьесы. Изначальный сценарий предполагал, что Тася выманит Женю из номера под благовидным предлогом и ненавязчиво столкнёт её с Май, которую для этого и поселили в соседнем номере — всё для удобства контроля, ведь финал этой истории задумывался отнюдь не счастливым. Но план дал трещину, и Тасе пришлось в панике импровизировать, организуя их неловкую, случайную встречу в клубе — факт, о котором Алёна, к счастью, не узнала благодаря лояльному охраннику. Блондинке было необходимо расставить все точки над и, наглядно продемонстрировать Жене расстановку сил. Доказать, что она не просто капризная девчонка, а сила, с которой приходится считаться. В её хрупком, выстроенном на силе и власти мире, подобные уроки были азбукой. Ей требовалось показать — ярко, жёстко, безвозвратно — что случится, если зеленоглазая посмеет сблизиться с кем-то, позволит себе романтический интерес, а может, и просто дружескую привязанность за её пределами. Май была идеально подходящей кандидатурой — девушкой, способной вызвать симпатию, закодрить, увлечь. Идеальной мишенью для последующего урока о том, сколь пагубно заставлять Алёну ревновать и каковы будут последствия. На самом деле, сама эта девушка была для неё пустым местом — пешкой, которую можно без сожаления убрать с доски. Она не видела в этом акте ничего из ряда вон выходящего, лишь наглядное пособие, дабы Женя впредь не распускала чувства на сторону и отдавала себе отчёт в цене непослушания. Кареглазая даже не скрывала своего желания обладать красноволосой целиком и полностью, безраздельно. Для обычного человека подобное прозвучало бы как маниакальная одержимость, но для Алёны это было естественным порядком вещей. Она могла позволить себе всё — даже взять её в заложницы. Так почему бы не позволить себе её исключительность? — Стой... пожалуйста... давай п-подумаем... — голос Жени прерывался, превращаясь в шёпот, а на её зелёных, как весенняя листва, глазах выступили предательские бриллианты слёз. Руки мелко дрожали, а по коже бежали противные, холодные мурашки. Отчасти это была игра, отчасти — самая что ни на есть настоящая, всепоглощающая паника. — Мм... О чём же ты хочешь поразмышлять? — язвительно протянула Алёна, проводя кончиком языка по нижней губе. Её взгляд был снисходительным, полным осознания собственного могущества. Сегодня она чувствовала себя не просто участницей событий, а демиургом, вершащим судьбы, властительницей этого ночного царства на крыше. — Они обе... Не сделали ничего.. плохого, — пыталась найти хоть какую-то логику, отыскать зацепку в этом безумии Женя. Её взгляд метался между двумя привязанными фигурами — Май, с её искажённым гримасой ужаса лицом, и Горе, в чьих глазах читалась не просто боль, а расстеряность и вопрос. Обе выглядели измождёнными, на грани своих сил, и это зрелище сжимало сердце стальными щупальцами. — Ну, это как посмотреть, — парировала блондинка с лёгкой, почти томной грубостью. Она не скрывала своего превосходства, а, напротив, лелеяла его, культивировала, словно редкий, ядовитый цветок. Хотя новые эмоции на чужом лице не приносили ей удовольствия. Женя чувствовала, как пол уходит из-под ног в буквальном смысле. Ноги стали ватными, в глазах заплясали тёмные пятна, а сердце колотилось где-то в горле, бешеным, неровным барабанным боем. Одно её неверное слово, один жест — и она может стать соучастницей чьего-то убийства. Сама мысль об этом была чудовищной, не укладывающейся в голове. Жизнь определённо не готовила её к таким поворотам, да и вряд ли кто-то из обычных, здравомыслящих людей был готов к подобному. В висках застучало, зрение заволокло серой пеленой. И в этот момент Женя вспомнила о плане — о наигранной панической атаке. Используя накатившую слабость, она начала медленно, почти плавно опускаться на колени. Жёсткий, шершавый бетон впился в кожу сквозь тонкую ткань штанов. Этот жест был одновременно и актом отчаяния, и попыткой капитуляции — униженной мольбой о пощаде, попыткой выйти на диалог через демонстрацию полной покорности. Может, её раскаяние, эти слёзы, эта беспомощность тронут чужое каменное сердце? — Чего ты хочешь..? — выдохнула она, уже стоя на коленях и смахивая с ресниц тяжёлые, солёные капли, застилавшие обзор. Её голос был хриплым, разбитым. — Хмм... — это негромкое мычание блондинки прозвучало с такой же лёгкостью и непринуждённостью, с какой человек решает, что ему съесть на завтрак. Она слегка наклонила голову, рассматривая Женю, словно редкий, интересный экспонат. Её пальцы всё так же перебирали шприц, и свет угасающего заката, пробиваясь сквозь стеклянный корпус, отбрасывал на её руку маленькие, дрожащие зайчики. Слёзы продолжали заливать лицо красноволосой, превращая мир в размытое акварельное пятно, где фигуры Горе, незнакомки и самой Алёны расплывались, теряли чёткие очертания, становясь призраками в этом кошмаре. — Может, сыграем в камень, ножницы, бумага? — предложила блондинка, и в её голосе прозвучала неподдельная, почти детская игривость. Казалось, исход этой смертельной игры для неё не имел ровно никакого значения — лишь бы было интересно, лишь бы поддерживалось это напряжённое, сладостное ожидание. Ей была важна только реакция Жени, эта бурлящая смесь из сильных эмоций. — Пожалуйста.. Алён.. — прошептала Женя, давясь собственными слезами. В голове проносились самые чёрные, самые ужасные картины. Мысль о том, что она может стать причиной смерти Горе — её опоры, её хорошей подруги, человека, без которого рухнула бы вся вселенная, названная ELEVATE, — была невыносимой. Это звучало как бред сумасшедшего, как самый страшный кошмар, после пробуждения от которого отходишь несколько часов, пытаясь вернуться в реальность. Но сейчас это и была реальность — жёсткая, безжалостная и пахнущая холодным металлом и страхом. — Почему ты так защищаешь эту незнакомку? Привязалась к ней за один вечер? — Алёна окинула Май оценивающим, холодным взглядом. Та продолжала биться, издавая хриплые, заглушённые кляпом звуки, её тело выгибалось в немом отчаянии. Интересно, что она чувствовала, зная, что её жизнь зависит от решения зеленоглазой незнакомки, которая, в свою очередь, сама была игрушкой в руках потерявшей голову девушки. Голову Жени сжали невидимые тиски, и мир поплыл перед глазами. Она судорожно, с отработанным присвистом стала ловить ртом воздух, намеренно сжимая грудь до болезненного спазма. Это была паническая атака, но частично — спектакль. Пока её тело изображало онемение, а в ушах назойливо звенело, её сознание не утекало, как песок, а, напротив, было сконцентрировано на одном: режиссировать этот приступ, подкрашивая искренний испуг искусственным ужасом. Что-то вроде «Блять...» — вырвалось у Алёны, но Женя уже почти не слышала. Звуки доносились будто из-за толстого стекла. Она схватилась за горло, словно могла своими силами расчистить путь для жизненно необходимого кислорода. Кареглазая что-то резко крикнула охранникам, и её голос прозвучал уже без прежней томности, с ноткой внезапной тревоги. Она стремительно ринулась вперёд, чтобы поднять красноволосую. Но Женя не поддавалась, её тело обмякло, стало непослушным и тяжёлым. Она лишь глубже склонила голову, втягивая плечи.

***

— Что нам делать, если это не сработает? — слова вылетали из Тасиных губ частыми, нервными порывами, похожими на трепет испуганной птицы. Она металась по комнате, её пальцы с беспокойной настойчивостью скользили по полированной поверхности мини-бара, пока не наткнулись на матовое стекло морозилки. Игнорируя ряды безалкогольных напитков, её рука потянулась к углу, где притаилась стройная бутылка с золотистой жидкостью, обещающей забвение. — Сымитируем непредвиденную ситуацию, — глухо, словно сквозь слои ваты, прозвучал ответ Дрейка. Он полулежал на кровати, всё в той же кашемировой толстовке, но теперь застёгнутой на все пуговицы, будто пытаясь создать хоть какую-то защиту от собственных мыслей. В его руке покачивалась тёмная банка с алкоголем, и каждый глоток отдавался в тишине комнаты мягким щелчком. Блондинка с трудом отвинтила крышку, её пальцы скользили по резьбе, не слушаясь. Она зажмурилась и сделала большой глоток, надеясь, что огненная волна смоет ком тревоги, застрявший в горле, и придаст ей ту самую решимость, что светилась в глазах ранее. Но жидкость оказалась обжигающе-крепкой, а едкий вкус вызвал спазм в гортани. — Будь готова держать меня в заложниках, — ухмыльнулся Дрейк, его взгляд был прикован к потолку, где причудливые тени от бра сплетались в неузнаваемые узоры. В его голосе сквозила отстранённая ирония, будто он наблюдал за абсурдным спектаклем со стороны. Блондинка подавилась, кашель разорвал тишину. Алкоголь ударил в голову, затуманивая сознание, и она с сожалением осознала, что переоценила свои силы. Охранник меж тем приподнялся, его движения были плавными и точными. Он потянулся к прикроватной тумбе, открыл потайной ящик, откуда достал тонкий складной нож. Лезвие, извлечённое из рукояти, блеснуло в полумраке холодным, зловещим светом, словно жидкая сталь. — Если она отреагирует так, как нужно, то во всеоружии останутся только… парни, — его голос был низким, почти интимным, но слова несли в себе леденящий душу смысл. Он поманил её рукой, и Тася, повинуясь необъяснимому импульсу, сделала несколько неуверенных шагов вперёд. Дрейк вложил холодную рукоять ножа в её дрожащую ладонь, предварительно проведя подушечкой большого пальца по острой кромке. На медовой коже тут же выступил белый след. Пространство между ними сжалось, наполнившись густым электрическим напряжением, будто перед грозой. Его пальцы обхватили её руку, направляя лезвие к собственному горлу. Взгляды их встретились — в её ореховых глазах плескался ужас, в его тёмных, как смоль, читалась странная, почти болезненная решимость. Остриё коснулось кожи у его кадыка, и Тася почувствовала, как по её спине пробежали ледяные мурашки. — Если они хоть немного дорожат моей жизнью, они должны прийти, — прошептал он, и его голос прозвучал хрипло, будто лезвие уже перерезало ему дыхание. Он усилил давление, и тонкая рубиновая полоска выступила на его шее. Девушка инстинктивно рванула руку назад, но его хватка была железной. — А если нет… — он снова притянул её руку, и лезвие углубилось в кожу, оставляя более явный след. — Убьёшь меня, — закончил он, и на его губах играла та же игривая ухмылка, но в глазах, на долю секунды, мелькнула искра чего-то настоящего. — Эй-эй-эй… — зашипела Тася, её сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она вырвала руку из его захвата, и нож с глухим стуком упал на густой ковёр. Не думая, она протянула пальцы к его шее, к тому месту, где сочилась алая нить. Её прикосновение было холодным, дрожащим, но невероятно нежным. Она собирала капли крови, словно драгоценные рубины, боясь причинить ещё больше боли. Кожа под её подушечками была тёплой, живой, и это осознание заставляло её трепетать. — Расплатишься за мою доброту… позже, — его голос прозвучал тихо, почти ласково, и в нём не было прежней насмешки. Он чувствовал, как её пальцы, лёгкие как бабочки, касаются его раны, и это прикосновение отзывалось в нём странным теплом, разливаясь по телу вопреки всей боли и абсурду ситуации. Блондинка что-то недовольно пробормотала, но в её ворчании сквозила скорее растерянность, чем злость. Она тяжело вздохнула, её грудь вздымалась порывисто, и, отвернувшись, направилась в ванную. Ванная комната встретила светловолосую ослепительной белизной и резким запахом хлора, смешанным с остатками его дорогого геля для душа. Она щёлкнула выключателем, и свет от матовых плафонов залил пространство, отражаясь в бесконечных зеркалах. Её собственное отражение показалось ей бледным, почти призрачным. Она подошла к раковине из чёрного мрамора, та же, что и несколько часов назад, но теперь в её чаше лежал одинокий окурок, словно призрак их недавнего разговора. Она открыла кран, и вода, холодная, почти ледяная, хлынула мощной струёй. Она подставила под неё пальцы, смывая с них алые разводы. Вода розовела, закручиваясь в воронку, унося с собой частичку его боли, его крови, его странной, извращённой жертвенности. Она посмотрела на своё отражение — глаза были по-прежнему широко раскрыты, в них читался испуг, но где-то в глубине, за пеленой страха, теплился крошечный огонёк надежды. Возможно, этот безумный план сработает. Возможно, ему можно доверять, этому загадочному, жестокому и такому непонятному человеку, чья кожа до сих пор будто жгла её кончики пальцев. Она вытерла руки мягким полотенцем, ощущая, как по телу разливается дрожь — не только от холода, но и от осознания той опасной игры, в которую они ввязались.

***

Ключ с глухим скрежетом повернулся в замке, будто нехотя впуская её в это царство тьмы. Сердце Саши колотилось где-то в горле, отчаянно и гулко, словно пытаясь вырваться из клетки рёбер. Каждый мускул был скован ледяным страхом не за себя, а за неё, за Лизу. Но страх перед встречей с охраной, готовой обрушить на них в два раза больше боли, был острее и жгучее. Однако дверь поддалась, и навстречу хлынула не тишина, а густая, звенящая тишь, полная невысказанных угроз и пыльных теней. Люк отворился с сухим стоном, и блондинку окатила волна свежего, почти холодного ночного воздуха. Он пах свободой, бескрайностью и далёким дымом мегаполиса. И закат… Закат был не просто ало-тёмным. Это была открытая рана на теле неба, глубокий, пульсирующий багровый рубец, из которого сочился последний свет. По краям его полыхали оттенки синевы и фиалки, словно синяки вокруг ушиба. Безумная, гибельная красота, от которой замирало сердше. Девушка, едва ступив на грубую, шершавую поверхность крыши, метнула взгляд по сторонам, пытаясь пронзить сгущающиеся сумерки. Солнце уже скрылось, утянув за собой последние ленты дня, и мир погружался в индиговые, бархатные сумерки. И тут… тут её панический, летящий взгляд, отсканировав пространство, наткнулся. Нашёл. Две точки, два тёмных озера, полных немого ужаса и безграничного вопроса. Карие глаза, поймавшие её синие. В тот миг всё остальное перестало существовать — пыль, ветер, холод поверхности под ногами. Весь мир сузился до этой прямой, невидимой линии, связавшей их через хаос. Она рванулась вперёд, не замечая ничего на своём пути. Ноги сами несли её, обходя непонятные ящики и свисающие кабели, будто ведомые незримым компасом, стрелка которого указывала только на неё. Картина, открывшаяся была вырвана из самого мрачного сюрреалистичного кошмара. В центре, слабо освещённая тусклым, мерцающим светом одинокого прожектора где-то сбоку, стоял стул. Он выглядел жалко и зловеще, его тень, искажённая и растянутая, ползла по бетону, как некое чудовище. На нём была Горе. Её фигура, скованная верёвками, казалась хрупкой и беззащитной. Фиолетовые пряди волос сейчас были растрёпаны и липли ко лбу и щекам. Из-за широкого кляпа, грубо впивавшегося в уголки губ, доносилось приглушённое, хриплое посвистывание — звук загнанного, отчаявшегося зверька. А по щекам, отражая бледный свет, струились слёзы, оставляя мокрые блестящие дорожки на запылённой коже. Это была сцена из триллера, но осознание того, что это реальность, било током, больнее любого удара. В голове у светловолосой не осталось ни единой мысли, кроме одной: спасти её. Только она. Её безопасность, её дыхание, её жизнь. Всё остальное было прахом. Холодная игла страха пробежала по позвоночнику, а встречный ветер, словно в насмешку, нежно раздувал её светлые локоны, играя ими, будто в беззаботный день. И тут взгляд скользнул чуть в сторону. Рядом, в такой же неестественной, сломанной позе, сидела ещё одна девушка. Её состояние не внушало ни капли оптимизма — бледная, с остекленевшим от шока взглядом, она казалась куклой, чьи нитки оборвались. Вся эта композиция — гнетущая тьма, пустынная бетонная крыша, пронизывающий ветер, две привязанные жертвы в пятне жутковатого света — дышала эстетикой низкобюджетного, но оттого ещё более правдоподобного хоррора. А в груди у Горе, в тот самый миг, когда силуэт Саши возник в проёме люка, вспыхнула безумная, пьянящая эйфория. Как только похитители скрылись из виду, её пульс взлетел до небес, превратившись в сплошной, оглушительный гул в висках. Она ждала этого. Ждала спасения, нуждалась в нём с каждой клеточкой своего измученного тела. Страх оказаться в лапах той, другой блондинки — холодной, сводящей с ума, сыгравшей с ними в эту жуткую игру, — был всепоглощающим. Она мысленно взывала к Богу, к вселенной, к любым высшим силам, и вот, казалось, её молитвы были услышаны. Глаза застилали слёзы, но это были слёзы дикой, невероятной радости. Она смотрела на Сашу и поражалась её храбрости. Этой, казалось бы, такой хрупкой девушке, чья улыбка могла озарить самую хмурую комнату. Лиза могла с уверенностью сказать, что поступила бы так же на её месте, но эти попытки, это бесстрашие, эти шаги навстречу опасности — всё это значило для Горе невероятно много. Вообще, Саша занимала в её жизни пространство, которое давно уже стало не просто важным, а фундаментальным. Огромным, как небо, и таким же необходимым, как воздух. Перед её внутренним взором всплыли картинки: они беззаботно потягивают кофе после изнурительной тренировки, и Саша что-то щебечет, её глаза смеются, а уголки губ подрагивают в сдерживаемом хихиканье. Её улыбка не была чем-то сверхъестественным, нет, Лиза видела её часто, почти каждый день, но почему-то именно сейчас, в этом аду, она вспоминалась с такой болезненной остротой. Она не была просто фоном, нет. Она была тем, что заполняло внутреннюю пустоту, раскрашивало серые будни в яркие, кислотные цвета, заставляло проживать каждый день на максимальной скорости, с ощущением полёта. Александра была вдохновением, её скрытым моторчиком, и этого нельзя было отрицать. Её мотивационные тирады, её сильные, пламенные речи, которые, честно говоря, нужны всегда и всем, — вот что было их общим достоянием. Всем им, их маленькой команде, так повезло, что она была с ними. Её упорство, её стремление идти до конца, её вечный, почти наивный оптимизм и боевой настрой — всё это было неотъемлемой частью Саши, её ДНК. И это было то, что Лиза ценила больше всего. Вообще, ей, казалось, нравилось в блондинке абсолютно всё, она не находила в ней ни единого изъяна. Хотя нет, один всё же был. Вспомнились их старые, частые и такие жесткие из-за своей нелепости ссоры. Они цеплялись друг за друга, как щенки, делящие одну игрушку, обижались на пустяки, говорили обидные слова. Что это было? Конфликт интересов? Разное восприятие мира? Сейчас уже было сложно сказать, кто был прав, а кто виноват в тех детских войнах. Ясно было одно: они нашли свой компромисс, свой уникальный баланс, и теперь сочетались идеально, как чашка крепкого эспрессо с облачком парного молока, как сладкая пенка зефира в чашке горьковатого какао. И Лиза никогда по-настоящему не держала на Сашу зла. Скорее, она не понимала, почему та злилась на неё, и потом бывало до безумия стыдно за свои слова и поступки. Но из-за своего гордого, своенравного характера она не могла просто подойти и извиниться. Однако сейчас, оглядываясь назад, она ни о чём не жалела. Ведь каждый их спор, каждая ссора, каждое примирение привели их сюда, в эту точку. А где, собственно, они сейчас находятся? Ах, да. В заложниках у участницы их же собственной группы. Великолепно. Её мысли прервал давящий дискомфорт. Дурацкий кляп, эта жёсткая полоска кожи, впивалась в углы рта и пережимала горло, мешая сделать полноценный вдох. А Саша, добежав до неё, сама дышала прерывисто и часто — то ли от нахлынувших эмоций, то ли от спринтерского забега по крыше. Она буквально вцепилась в девушку, когда наконец достигла её, словно преодолела полосу препятствий в самом пекле. Кареглазая вздрогнула от неожиданного прикосновения, но её взгляд, полный слёз, тут же поймал встревоженный, но бесконечно родной взгляд подруги. В нём читалось столько — и страх, и отчаяние, и безграничная радость от того, что поиск увенчался успехом. Саша, заметив кляп, через который Горе пыталась что-то мычать — звуки, похожие то ли на стон раненого животного, то ли на отчаянный призыв, — мгновенно забежала за её спину. Её пальцы наткнулись на узлы. Они были затянуты с такой жестокой, бесчеловечной силой, будто тот, кто их вязал, не просто хотел обездвижить, а стремился врезать верёвки в плоть. Возможно, это было сделано специально, чтобы девушки, когда начнут биться в судорогах от того адского зелья, что им вкололи, не смогли бы вырваться и будут мучиться до самого конца, встречая смерть в этих жалких путах, но хотя бы в обрамлении красивого, эстетичного заката. Прямо как в очень драматичном артхаусном фильме, после просмотра которого все четверо точно должны были бы возненавидеть своих похитителей всеми фибрами души. В руках у Саши были лишь холодные ключи да это всепоглощающее, слепое желание спасти. Больше ничего не имело значения. Никакие мысли о последствиях, никакой страх за себя — только жгучая необходимость освободить подругу. Тем временем в голове у второй пленницы, Май, царил полный, абсолютный хаос. Возможно, сегодняшний день в прямом смысле перевернул её представление о людях и мире с ног на голову. Казалось бы, она, привыкшая врать, манипулировать, виртуозно играть на чувствах и извлекать выгоду, должна была быть готова ко всему. Но сегодня явно был не её день. Это был крах. Полный и безоговорочный провал всех ожиданий и жизненных установок. Наверное, она до сих пор не верила в происходящее, искренне надеясь, что это всего лишь дурной, кошмарный сон. Так было гораздо легче — списать всё на разгулявшуюся фантазию. Верить в то, что её, такую изворотливую и осторожную, могли запросто, почти по щелчку пальцев, убить практически ни за что, казалось верхом абсурда, бредом сумасшедшего. Её мозг отказывался принимать эту реальность. Она ловила себя на мысли, что если бы сейчас кто-то дал ей пощёчину, она бы даже обрадовалась — это стало бы доказательством, что это не морок, а явь. Уснуть с такими мыслями было бы попросту невозможно. Хотя, как вообще можно спать, зная, что эти люди, возможно, уже запомнили её лицо? Что у них, наверняка, имеются огромные связи, позволяющие отыскать её, как иголку в стоге сена, и прихлопнуть, как назойливую муху, в этой большой, жестокой игре? Мысль была ясна и неумолима: ей нужно бежать. Валить из этого города как можно скорее, а в идеале — и из этой страны. Но сначала — удостовериться, что это не сон. Тем временем Саша, стиснув зубы, с нечеловеческим усилием дёрнула верёвки. Они не поддавались, впиваясь в ладони, сдирая кожу. Она уперлась ногами в ножку стула, используя его как рычаг. Естественно, не без помощи самой Горе, которая, кряхтя от бессилия и боли, пыталась помочь руками, оставляя на них новые багровые полосы, заставляя верёвки впиваться ещё глубже. Это был дуэт страдания и надежды. И вот, наконец, с сухим, рвущим нервы треском, узлы поддались. Не без помощи ключей, конечно. Кареглазая, почти падая, вырвалась из плена, тело, затекшее и онемевшее, с трудом слушалось. Первым делом она, дрожащими пальцами, принялась расстёгивать ненавистный кляп. Ремешок соскользнул, и она швырнула его прочь, словно это была не кожа, а ядовитая змея, виновница всех её бед. Глубокий, судорожный вдох обжёг её пересохшее горло. Она оперлась на колени, потирая шею и тяжело дыша, словно только что пересекла финишную черту марафона, цена которому — жизнь. Голубоглазая, с облегчением выдохнув, наконец перевела взгляд на вторую пленницу. Чужой взгляд был пустым, выжженным, но в самой его глубине тлела крошечная искра мольбы. Тёмные зрачки были воспалены от слёз, а контактные линзы съехали, исказив зрение — теперь мир для неё был расплывчатым, мутным пятном, что лишь усиливало ощущение нереальности происходящего. И Саше, внезапно, стало до боли страшно даже за эту незнакомку, которая, возможно, сама была замешана в этом абсурде. Но кем была она, Саша, чтобы пройти мимо? Она была добрым, честным и, что важнее всего, не бездушным человеком. Она помогла бы ей, даже зная о её причастности, ведь благо, чистоту своей души и сердца она ещё не растеряла в этой грязной, жестокой «дыре». И терять не собиралась никогда. Её твёрдые жизненные устои были крепостью, и она готова была унести их с собой в могилу, даже если бы пришлось пожертвовать ради них всем, включая собственную жизнь. Она снова принялась за верёвки, но в этот раз всё шло хуже. Пальцы не слушались, заживая от предыдущих усилий. Девушка, почувствовав прикосновение, дёрнулась и обернулась, пытаясь разглядеть, что происходит. В её мутных глазах читался не просто испуг, а животная подозрительность: точно ли эта светловолосая девушка пытается помочь, а не добить? Когда верёвка наконец начала ослабевать, к процессу подключилась кареглазая. Она встряхнула онемевшими руками и, стараясь не задеть саму пленницу, принялась рвать ослабленные волокна. Май оставалось лишь издавать хриплые, непонятные звуки, пытаясь не подавиться и отклониться на спинку стула, давая Горе больше пространства для манёвра. И вот последняя петля разомкнулась. Лиза буквально вырвала верёвку, освобождая блондинку. Та, едва почувствовав свободу, попыталась резко встать, но её тело, сковываемое долгой неподвижностью и пронизанное страхом, подвело. Ноги подкосились, она закачалась и чуть не рухнула на Горе, но та вовремя подставила плечо, став живой опорой. Девушка, не говоря ни слова, наклонилась, непослушные, дрожащие пальцы нашли пряжку на своём собственном кляпе и, наконец, сорвали его. Он упал на бетон с глухим стуком. Горло, долго сдавленное, было пересохшим и не слушалось, зрение плыло. И тут она почувствовала на своём плече чью-то руку — это была Саша, пытавшаяся её успокоить. Девушка вздрогнула, как от удара током, буквально отскочила назад и выкрикнула что-то невнятное, обрывок слова, полный первобытного ужаса. — Ты в порядке? — проговорила запыхавшаяся Лиза, голос был хриплым, но она пыталась поймать зрительный контакт, чтобы понять, насколько адекватна их новая спутница. В ответ девушка лишь начала нервно, почти судорожно почёсывать руки, шею, любое доступное место на своём теле, а её глаза метались по крыше, выискивая пути к отступлению. Она уже сделала неуверенный шаг в сторону от них. — Как ты сюда попала? — продолжила напряжённая Саша, выходя из-за стула и осторожно беря Лизу за руку, пытаясь мягко направить. Но Май, увидев, что за ней идут те, кто пока не внушал доверия, инстинктивно ускорила шаг. И пошла не туда. — Выход там, — попыталась окликнуть её голубоглазая, указывая рукой в противоположную сторону, туда, где зиял тёмным прямоугольником спасительный люк. Но до девушки, стоящей на грани нервного срыва, слова доходили с трудом. Видимо, сегодня она справляла своё второе день рождения, и это было чертовски верное наблюдение. Потому что Женя, не знай она частично плана изначально, долго бы билась в истерике, но в итоге, с большой вероятностью, выбрала бы Горе. Потому что Лиза для неё была практически семьёй, огромной, незаменимой частью жизни, чью смерть она бы просто не пережила. Они прошли через столькое вместе, в отличие от этой незнакомки, которая, конечно, любезно довела её до туалета и почти предложила заветный звонок в полицию или родным, но по итогу тоже всё испортила. А может… может, это и была частью плана? В любом случае, ни Саша, ни Горе не были готовы жертвовать своими жизнями ради этой перепуганной, неадекватной девушки. Обменявшись быстрыми, понимающими взглядами, они быстрым, решительным шагом устремились к заветному люку, в тёмный проём, ведущий вниз, к призрачной надежде на спасение. Ветер гнал по крыше клочья тумана, словно пытаясь замести следы их бегства, а багровый шрам заката на небе медленно чернел, превращаясь в бархатный, беззвёздный потолок ночи.

***

Сердце колотилось, а кулаки стучали о дерево двери — казалось, сама дверь вот-вот разлетится щепками под этим бешеным натиском. Адреналин, острый и жгучий, всё ещё плясал в крови, заставляя пальцы непроизвольно сжиматься, а в висках отдаваться тяжёлым, учащённым пульсом. Они стояли перед заветным номером, запыхавшиеся, с лицами, залитыми уличным ветром и отблесками пережитого ужаса. Дверь отворилась почти мгновенно, будто Тася ждала их, прильнув к глазку. Её лицо, обычно такое спокойное, было искажено маской тревоги. Она втянула их внутрь, в тёплый, но тревожный полумрак номера. — Всё в порядке? Лиза, с тобой всё хорошо? Цела? Она не успела ничего сделать? — слова вылетали из её пересохших губ пулемётной очередью, спотыкаясь и перебивая друг друга. Язык заплетался от немого ужаса, что сковывал всё то время, пока они отсутствовали. У обеих вошедших, казалось, не осталось ни сил отвечать, ни душевных ресурсов, чтобы осмыслить всё произошедшее. Но они заставляли себя, превозмогая пустоту в голове. Саша, не говоря ни слова, промчалась в ванную, громко хлопнув дверью. Её слышное сквозь перегородку прерывистое, тяжёлое дыхание было попыткой заглушить подступающие слёзы — те самые, что нельзя было проронить тогда, в эпицентре хаоса, когда нельзя было показать и тени слабости, ненадёжности, сомнения. Потому что если не она, то кто? Тася рассказала ей максимально быстро только самое главное — что нужно будет сделать, если всё пойдёт по плану. К тому же для неё выходить было практически самоубийственно, ведь ей нужно было контролировать всю остальную ситуацию. Голубоглазая в этой истории стала щитом и мечом, но даже героям свойственно бояться — они просто умеют перебарывать свой страх. А эмоции требовали выхода, и сейчас, в относительной безопасности, им можно было позволить просочиться наружу. — Да… вроде… Всё нормально, — выдавила из себя Лиза, старательно избегая встречи взглядом с кареглазой. На её лице не было ни кровинки, оно напоминало выбеленный холст, и чувствовалось, что любая прочитанная эмоция — любое сочувствие, любое облегчение — могло быть прочитано неправильно, запустив новый виток самоедства и паники. А этого сейчас нельзя было допустить ни в коем случае. Ведь у них получилось, они справились, невзирая на леденящую душу опасность. Не было причин для уныния, хоть и осадок от пережитого был горьким и едким. Тася, видя замкнутость и отстранённость Лизы, понимала, что та не в состоянии сейчас выносить даже молчаливый диалог глазами. Не позволяя Горе ретироваться в уединение ванной, она шагнула вперёд и обняла её, обвив руками шею. Глубокий, сбивчивый выдох утонул в фиолетовых прядях волос — безмолвное послание, в котором было всё: и страх, и облегчение, и глубокая, невысказанная благодарность, желание поддержать, придать сил. Горе ответила неловким, угловатым движением, обвив чужую талию, и на мгновение ей показалось, что слёзы, которых она так стыдилась, вот-вот хлынут ручьём от этой внезапной, непривычной искренности. Они никогда не были так близки, их объятия всегда были довольно быстрыми и формальными. Когда Тася отступила, Горе похлопала её по плечу, мельком, почти стыдливо скользнув взглядом по лицу, и тут же юркнула в заветное убежище ванной, по-прежнему пытаясь убежать от давящей реальности. Ванная комната встретила влажным, прохладным воздухом, пахнущим мылом и влагой. Под тусклым светом матовой лампочки у раковины стояла Саша. Её плечи были напряжены, а кожа лица и рук покраснела от трения о грубую ткань полотенца, в которое она с силой втиралась, словно пытаясь стереть с себя не только пот и уличную грязь, но и сам отпечаток пережитого. В этом жесте была отчаянная надежда, будто полотенце — это святая реликвия, способная смыть скверну и вернуть душевное равновесие. Заметив непривычную мягкость и уязвимость на обычно собранном лице голубоглазой — ту самую, что тщательно скрывала и её подруга, — Горе почувствовала внезапный прилив нежности. Подождав, пока та закончит свой болезненный ритуал и повернётся к ней, она шагнула вперёд и притянула её к себе, неуклюже обвив чужую шею руками. Жест был лишён грации, но в нём бился ключом искренний, неподдельный порыв. Голубоглазая ответила мгновенно, прижавшись к ней так сильно, словно в этих объятиях заключалась её отдушина, единственное спасение от трясины страха. Вся сцена, освещённая тёплым светом и отражающаяся в большом зеркале над раковиной, напоминала кадр из короткометражной драмы — две фигуры, застывшие в немом диалоге боли и поддержки. Саша уткнулась лицом в её плечо, слегка меняя положение их тел, искажая их отражение. — Ты мой герой… — прошептала Лиза, и слова, горячие и сдавленные, утонули в ткани чужой одежды. Она явно не хотела, чтобы их слышал кто-то, кроме них двоих, и у светловолосой, к счастью, был прекрасный слух. В ответ Саша лишь беззвучно улыбнулась в пространство над чужим плечом, не прекращая ритмично поглаживать её спину — твёрдые, успокаивающие круги, говорящие больше любых слов. Тася осторожно приоткрыла дверь, беспокоясь об их состоянии после такого нервного истощения, но, увидев в зеркале эту трогательную, полную безмолвного понимания картину, невольно задержала дыхание. В груди что-то ёкнуло — не зависть, а скорее тихая, светлая радость за них. Она позволила себе на мгновение стать сторонним наблюдателем, шиппером этой внезапно вспыхнувшей близкости, и, прикрыв дверь, оставила их наедине с этим хрупким моментом, чувствуя, как и её собственное сердце понемногу успокаивается. Главное в такие минуты — не раскиснуть, не позволить страху и раздражению разъедать изнутри, а держаться вместе, быть тем цельным, неразрывным монолитом, в котором можно черпать силы и находить опору. И все они это понимали. Наконец, Лиза отстранилась, непривыкшая к столь долгим и тесным объятиям. Её руки, будто нехотя, остались лежать на плечах блондинки, а взгляд, тёплый и трепетный, на мгновение метнулся к чужим губам, прежде чем опуститься вниз. Она понимала, что не выдержит сейчас погружения в эти голубые, бездонные глаза-океаны, таящие в себе и бури, и штиль. Отступать было некуда — в ходе их долгих объятий её мягко прижали к прохладной столешнице с раковиной, но пока рядом была Саша, это не вызывало в ней протеста. А голубые лагуны Сашиного взгляда читали её, как открытую книгу, видя всё, что она пыталась скрыть, — может, даже больше. Она видела смущённый взгляд, чуть дрожащие пальцы, вцепившиеся в ткань её футболки, и ту самую, чистую, неприкрытую искренность, что светилась на лице кареглазой. Такую игру подделать невозможно — её можно только пережить. И блондинка ловила себя на мысли, что этот сбитый, растерянный, но настоящий образ Лизы нравится ей куда больше всех её привычных, защитных масок. Медленно сместив руки с её спины на талию, Саша сама потянулась к ней, инициируя поцелуй. Поцелуй застал Лизу врасплох, обрушившись на неё целым водоворотом неожиданных ощущений. Такого она, может, и желала в самых сокровенных грёзах, но никак не ожидала в реальности, особенно от Саши. Что случилось с ней за этот безумный день? Кареглазая ответила на поцелуй почти рефлекторно. Сначала это было нежное, почти робкое прикосновение, смесь запаха комнатного, свежего одеколона, уличной прохлады, задержавшейся на коже, и чего-то неуловимого, чисто её. Потом, осмелев, она сама аккуратно сместила руку на шею, притягивая ближе, глубже. Звук их встречающихся губ был тихим, но оглушительным в наступившей тишине — влажное, нежное соприкосновение, за которым последовал такой же мягкий отрыв. Но затем в поцелуе голубоглазой проступила новая, незнакомая напористость — или, скорее, безоговорочное согласие с тем, что ещё недавно казалось абсолютным табу. Эта перемена заставляла в животе Лизы распускаться странному, новому чувству — тёплому, трепетному и пугающему своей интенсивностью. Оно было незнакомым, непривычным в контексте их прежних, таких определённых отношений. Блондинка, увлекаясь, сминала ткань чужой футболки, и её холодные от волнения пальцы нечаянно коснулись обнажённой кожи на талии. Прикосновение, резкое и ледяное, вызвало волну мгновенных мурашек и короткий, сдавленный выдох, а затем — инстинктивную попытку Лизы отстраниться. Взгляды встретились вновь, когда кареглазая, потеряв равновесие, ещё сильнее прогнулась в спине, опираясь о столешницу. Голова кружилась, и мир вместе с ней, но пока её держали эти руки, она чувствовала себя в безопасности. Сердце колотилось где-то в висках, заглушая собой все мысли и звуки. В тёплых глазах плескалась целая буря — искреннее, почти детское удивление, смешанное с пьянящим наслаждением и теми самыми искорками надежды, что делали её взгляд беззащитным и невероятно очаровательным. Прочитать же эмоции на лице Саши было куда сложнее — её глаза снова и снова возвращались к губам, сложно было поверить в реальность происходящего, в то, что та девушка, которую все знали как образец сдержанности, сейчас здесь, в её объятиях. И когда из её слегка приоткрытых губ, сдавленным, хриплым шёпотом вырвалось: — Не отстраняйся, — у Горе окончательно подкосились ноги. Земля ушла, а комната будто перевернулась, перенеся её в параллельную вселенную, ту самую, из самых смелых и заветных грёз, где всё было именно так, как она мечтала. Она была всем существом «за» — всем сердцем, всеми мыслями, всеми губами, — но казалось, что её сердце, не выдержав этого шквала и такой резко проснувшейся в блондинке страсти, вот-вот разорвётся на части в самый желанный миг жизни. Ноги предательски дрогнули, заставив Сашу прервать попытку и инстинктивно поддержать её, не давая упасть. Кто бы мог подумать, что она, всегда такая стойкая и сильная, окажется столь впечатлительной. Внутри тут же поднялась буря самоосуждения — она ругала себя за то, что сбила этот хрупкий, волшебный настрой. Но Саша, найдя опору для её спины и не видя больше преград, тихо, но властно приказала: — Садись… — и её ладонь легла сбоку на чужое бедро, готовясь помочь ей взобраться на прохладную поверхность. В голове у кареглазой царил полный хаос из обрывков мыслей и невероятных поворотов событий. Если бы её сейчас спросили, сколько будет два плюс два, она бы, наверное, не смогла ответить, настолько её сознание было перегружено. Она послушно убрала руки с чужой шеи, оперлась на них и попыталась приподняться, чтобы усесться на столешницу. Руки были ватными, непослушными — такими слабыми они не были даже после самых изматывающих тренировок под тренерским, неусыпным надзором. Удивительно, как любовь — а это, должно быть, была она — могла так сносить все внутренние укрепления, буквально валя с ног. Саша помогла ей, руки скользнули по чужим ногам в шортах, и случайное, лёгкое прикосновение к обнажённой коже вызвало мелкие, предательские мурашки. Устроившись поудобнее, она сама потянула блондинку к себе в поцелуй, желая вернуть потерянную связь, возобновить прерванный танец. Этот жест заставил блондинку наклониться ближе, оказаться в пространстве между её расставленных ног, прикосновения к коже стали смелее, вызывая новые волны трепета. Ноги Лизы нервно слегка сомкнулись, но всё же оставили девушке место, впуская её в своё личное пространство. Ладонь на шее светловолосой чувствовала горячую кожу, пульсацию крови в венах, учащённый, неровный ритм сердца. И тогда Саша, словно движимая внезапным порывом, на который больше не хватало сознательного контроля, провела кончиком языка по чужим губам. Жест был стремительным, почти мгновенным, и тут же, словно спохватившись, она уменьшила напор, отступила на миллиметр — сначала действие, потом осмысление. Горе, очевидно, абсолютно не ожидала такого смелого шага. Её дыхание перехватило, а тело отреагировало мгновенно — новой волной жара, разлившейся по всему телу. Желая показать, что этот жест был не просто допустим, а безумно желанен, она снова ухватилась за чужую шею обеими руками, притягивая к себе, не давая отдалиться. Но голубоглазая, кажется, уже успела отругать себя, её поцелуи стали снова скромнее, осторожнее, в них проскальзывала тень сомнения. И Горе не могла позволить ей уйти в себя, спрятаться за привычные барьеры. Она сама углубила поцелуй, возобновив его с новой силой, и, слегка прикусив её нижнюю губу, словно прося, умоляя не останавливаться. В ответ послышался сдавленный, короткий вздох — звук удивления и, возможно, пробудившейся боли, — и попытка вновь отстраниться. Но Лиза не позволила, только сильнее притянула, и, чувствуя, что чужие губы приоткрыты, робко, почти несмело запустила свой язык в чужой рот. Пространство там было тёплым, влажным, язык двигался неуверенно, боязливо, будто она страшилась спугнуть эту новую, хрупкую Сашу своей внезапной страстью. Она тянула её к себе, не отпуская, сливаясь в одном дыхании. И голубоглазая ответила. Ответ был такой же неловкой, но искренней попыткой углубить поцелуй, словно она соглашалась с этим безумием, но не полностью, а с оглядкой, с лёгким страхом и остатками сомнения. Равновесие было окончательно потеряно, и Саша, чтобы не упасть, оперлась руками о столешницу по обе стороны от Лизы. Воздух стал густым и тяжёлым, его катастрофически не хватало. Цепляясь за раскрепощённую, откликающуюся Сашу, словно утопающий за соломинку, Лиза наконец оторвалась, чтобы вдохнуть, хотя всё её существо протестовало против этой разлуки. Звук, который сопровождал этот разрыв, получился громким, влажным, мычащим. Горячее дыхание обожгло их губы и щёки. Кареглазая, сама смущённая этой откровенностью, попыталась подавить следующий вздох, оставив в воздухе лишь тяжёлое, прерывистое дыхание. — Будь тише, — прошептала светловолосая, и её голос, ставший низким и бархатистым, приобрёл новые, незнакомые нотки нежности. Она наклонилась к чужому уху, и её горячее дыхание, коснувшись раковины, вызвало новый, мощный разряд мурашек, побежавших по спине. Не желая терять и секунды этого хрупкого времени, но всё ещё жаждая продолжения, голубоглазая от уха скользнула вниз, к открытому участку шеи. Горячее дыхание окутало кожу, а следом за ним пришёл влажный, жгучий поцелуй на прохладную, нежную поверхность. Горе сдавленно выдохнула, её нога непроизвольно дёрнулась, а пальцы вцепились в ткань на плечах Саши. Она откинула голову, подставляя шею, открывая больше пространства для чужих губ, и её глаза сами собой закрылись, погружаясь в ощущения. Но блондинка вдруг резко отстранилась, тихо шикнув, пытаясь поймать её взгляд. Сделать это было невозможно — лицо Лизы заливал предательский, яркий румянец, который было стыдно показывать, который говорил обо всём сокровенном и сокрытом слишком громко. Кареглазая, не находя слов, просто перенесла свою руку обратно на шею, притягивая, безмолвно умоляя продолжить. Сашу тоже захлёстывала нарастающая волна страсти, заглушающая голос разума. И, понимая, что другая девушка находится на грани самоконтроля, понимая, к чему это может привести, но уже не в силах сопротивляться, она снова склонилась. Она оставила ещё один, более влажный и продолжительный поцелуй чуть ниже предыдущего, и тело кареглазой дрогнуло в ответ, спина изогнулась, а пальцы с новой силой впились в её кожу и одежду. Невозможно было обманывать себя — ей безумно нравилась эта реакция, эта власть, которую она сейчас имела. Подумав считанные миллисекунды о том, что если уж смущать, то до конца, она оставила очередной горячий поцелуй ещё ниже, на самой чувствительной, трепетной коже у ключицы. А затем, обдав это место горячим дыханием, слегка, почти невесомо прикусила её. Видимо, она нашла особую, скрытую точку, потому что реакция последовала незамедлительно. Из губ Горе вырвался прерывистый, короткий стон. Её плечи вздрогнули, непроизвольно сведясь внутрь, пальцы сжались на шее и плечах с такой силой, что, казалось, оставят синяки, а голова в следующее мгновение упала на чужое плечо. Горе прерывисто вдыхала воздух, пытаясь найти точку опоры, теряясь в ткани футболки, сгорая от стыда за свою непозволительную чувствительность, которая, как ей казалось, могла отпугнуть Сашу. Хотя на самом деле работало с точностью до наоборот. И тут же, совершенно незаметно для увлечённых процессом, дверь с лёгким скрипом приоткрылась. — Я вообще-то не глухая, — раздался с порога сухой, отрывистый голос Таси. Её взгляд скользнул по сцене, которая могла бы быть мечтой любого шиппера, но в реальности выглядела одновременно абсурдно и поразительно гармонично, будто так и должно было случиться между ними, будто они шли к этому годами. — Можно поберечь мою психику и не заниматься этим, пока я нахожусь с вами в одном номере?! — почти выкрикнула она, с силой ударяя на последних словах. Сейчас она звучала не хуже самой вспыльчивой Жени, но, по сути, была права. Девушки буквально отскочили друг от друга, как ошпаренные, их лица, залитые краской смущения, были обращены в пол. Тася, не говоря больше ни слова, с громким, выразительным хлопком захлопнула дверь, за которой, без сомнения, последовало громкое, театральное закатывание глаз.

***

Женю перенесли буквально на руках — её тело, измождённое непрекращающейся дрожью и подавляемое волнами истерики, отказывалось подчиняться, ноги подкашивались, не в силах выдержать груз обрушившихся на неё эмоций. Охранники, действуя скорее как бездушные механизмы, чем живые люди, доставили её в соседний номер и мягко уложили на прохладное полотно кровати. Вокруг царила суета, в которой металлась Алёна, отдавая тихие, но чёткие распоряжения невидимым слушателям. Её голос резал воздух, холодный и властный. Красноволосая девушка, едва оставшись одна, снова съёжилась, зарылась лицом в колени, словно пытаясь спрятаться от всего мира в складках собственной одежды. Её плечи судорожно вздрагивали, а тихие, унылые всхлипывания казались единственным звуком в этой внезапно обрушившейся тишине. Интерьер комнаты был до боли знаком — та же стандартная мебель отеля, те же безликие картины на стенах, что и в их номере. За огромным окном, чьё стекло было чёрным зеркалом, отражающим лишь свет изнутри, лежала густая, непроглядная темень ночи. Внутри же пространство тонуло в приглушённом свете: мягкий ореол от прикроватной лампы на тумбочке сливался с тёплыми лучами основного освещения, создавая иллюзию уюта, который был сейчас такой же фальшивой декорацией, как и её собственные слёзы. Алёна появилась внезапно, словно тень, возникшая из самого воздуха. Прежде чем красноволосая успела опомниться или выстроить хоть какую-то психологическую защиту, блондинка уже оказалась на кровати, нарушив незримый барьер личного пространства. Её движение было стремительным и безжалостно точным. Затем последовало прикосновение — лёгкое, почти невесомое, к внешней стороне чужой ладони. От этого касания по телу зеленоглазой пробежала электрическая судорога. Чужие пальцы, прохладные и уверенные, мягко, но неумолимо разомкнули её сцепленные в замок пальцы, высвобождая из плена сведённых от напряжения суставов. Она взяла дрожащие руки в свои и принялась поглаживать, выводить на горячей, влажной коже замысловатые узоры — методика, способ успокоить паническую атаку. Но сейчас это было частью спектакля, в котором она играла главную роль. Внутренний план, тщательно выстроенный и просчитанный, требовал от неё одного — убедительно изобразить, что её накрывает приступ паники. Всё было поставлено на кон: она знала, что блондинка дорожит ею, какое странное, болезненное внимание та к ней питает. Это был рискованный ход, ставка в игре с непредсказуемым исходом. И он сработал. Алёна отреагировала даже лучше, чем можно было надеяться. — Жень… эй… посмотри на меня… — прозвучал голос блондинки. В нём сквозила непривычная мягкость, попытка сгладить привычные острые углы, но подлинной нежности в нём не было — язвительность и грубость, казалось, навсегда вросли в самую суть её натуры. Женя нарочно не отзывалась, лишь чуть ослабила хватку в чужих руках, изображая полную прострацию и апатию. Она пыталась забрать руки обратно, в безопасное пространство собственных объятий, — так было спокойнее, да и выглядело правдоподобнее. Заметив это слабое движение, кареглазая отпустила чужие ладони, но тут же переместила свои на ляжки девушки, по обе стороны, ближе к краю кровати, пока та ещё не успела снова закрыться. Прикосновение было властным, заявляющим права. Зеленоглазая попыталась усилить плач, но силы были на исходе. Слёзы, казалось, высохли, выжжены изнутри; осталась лишь пустая, ноющая оболочка. Или, быть может, эта навязчивая, душная забота, которой окружала её Алена, сама по себе действовала как наркотик, заставляя инстинкты утихомириваться. Блондинка тут же воспользовалась моментом — она придвинулась ближе, пальцы перекочевали на уши красноволосой, прижатые к коленям, и принялись массировать их с неожиданным знанием дела. Её руки были прохладными, как морской голыш, и это прикосновение было резким контрастом на фоне разгорячённого, заплаканного лица Жени. — Ничего тебе не угрожает.. ты в безопасности… — прошептала светловолосая, наклоняясь к мокрому от слёз уху. Её шёпот, подобно ледяным иголкам, пробежал по коже, вызывая противную дрожь, в которой странным образом смешались отвращение и зарождающееся удовольствие. Женя всё так же цепко держалась за собственные лодыжки, изображая содрогания и ложные всхлипы, пытаясь зарыться в ноги ещё глубже, сопротивляясь этим провокационным жестам и ядовитой заботе. Ведь что будет потом? Что произойдёт, когда Алена узнает, что все эти слёзы — искусная ложь? Или когда Женя наконец перестанет притворяться? Она приведёт сюда девушек и заставит играть в свою смертельную «американскую» рулетку? Или придумает нечто более изощрённое? Мысль о том, что блондинка просто великодушно отсрочит расправу на день, два, неделю, не приносила утешения. Дальше этого плана Женя не загадывала, и сейчас, в этой комнате, в этом тесном пространстве, насыщенном чужим ароматом, нужно было заставить свой мозг работать, искать выход. И тогда случилось нечто, к чему она не была готова. Мягкий, почти невесомый поцелуй опустился на её красную макушку. Он был настолько неожиданным, настолько нежным, что напомнил о давно забытых материнских ласках. В этом жесте не было ничего от той Алёны, которую она знала — циничной, расчётливой, жестокой. Женя отчаянно захотела взглянуть в её глаза, в эти кофейные, бездонные озёра, чтобы прочесть в них истинный замысел — искреннюю ли это помощь или лишь очередная, более тонкая манипуляция? Но она не могла. Роль жертвы, мученицы нужно было отыгрывать до конца. — Я буду целовать, пока ты не посмотришь на меня, — произнесла блондинка, и в её голосе было что-то помимо жалости или сочувствия. Он сочился бесконечным, томным наслаждением, словно происходящее было для неё не наказанием, а высшей наградой. Не дав Жене и секунды на осмысление, она вновь переместила руки, теперь на её колени, мягко поглаживая их, и потянулась для нового поцелуя, который обжёг соседний участок кожи на макушке. — Ты просто соскучилась, не так ли? — в этой фразе вновь зазвучала привычная язвительность, та самая, что была её визитной карточкой, что шла ей так безумно, что даже в этом было нечто пугающе притягательное. Возможно, Женя и впрямь сходила с ума, если начинала находить необъяснимую прелесть даже в чужих самых ужасающих недостатках. — Могла бы просто сказать, не стоило устраивать такой балаган… — с наигранной, почти театральной грустью продолжила кареглазая, не отдаляясь ни на миллиметр. Её личное пространство по отношению к Жене, казалось, просто не существовало, было фикцией, над которой можно лишь посмеяться. Карие, хитрые глаза сузились, в них мелькнула тень какого-то нового замысла. Она слегка отстранилась, давая красноволосой вдохнуть воздух, не насыщенный её сладким, цветочным парфюмом, но тут же, словно пружина, склонилась к её рукам, лежащим чуть ниже колен. Она приблизилась так близко, что дыхание опалило кожу, а затем последовал поцелуй — безумно мягкий, желанный, полный такого скрытого напряжения, будто она пыталась спровоцировать извержение вулкана, дремавшего под слоем льда. Этот поцелуй был словно признание, будто Женя была для неё самым желанным существом, объектом такой всепоглощающей, необъяснимой любви, что она была готова перекроить саму себя ради неё. Зеленоглазая сдавленно вдохнула сквозь зубы, напрочь забыв о необходимости импровизировать. Выдерживать этот натиск становилось невыносимо. Её стратегия, столь тщательно просчитанная, трещала по швам. Единственным разумным решением казалось избежать контакта, дать понять, что это вредит ей, — лишь бы выиграть заветные минуты, часы, любое время. Она медленно, с невероятным усилием подняла голову. Растрёпанные, ещё пахнущие ветром волосы падали на лицо. Нехотя, исподлобья, она встретилась с взглядом блондинки. Тот был исполнен такого торжества, какого она никогда прежде не видела. Чужие глаза, часто холодные, как кофе, казалось, растопились, превратились в горячий, почти обжигающий шоколад. Видимо, блондинке до безумия нравилась эта картина абсолютного подчинения, эта возможность безнаказанно совершать с девушкой всё что угодно, не встречая отпора, словно она вдруг обнаружила, что её стакан не просто полон, а переливается через край. — Хочешь поцелуй куда-нибудь ещё? — протянула кареглазая, и на её губах играла мягкая, но ехидная улыбка. Зрачки значительно расширились — верный признак того, что она смотрит на нечто, доставляющее ей глубочайшее удовольствие, на того, в кого, быть может, по-своему, по-тёмному, влюблена. Алёна сместила руки чуть ближе и снова сократила дистанцию, заставляя красноволосую отвести в сторону зареванное лицо, на котором, помимо красных глаз, теперь проступал и предательский румянец на щеках. — Молчание — знак согласия… — сладко прошептала светловолосая, потянувшись к открытой, пылающей щеке. Но поцелуй не состоялся. Движение прервала чужая рука, вцепившаяся в плечо её рубашки. На лице Алёны не мелькнуло ни тени раздражения; игривая улыбка не покинула его. Она мягко поймала эту дрожащую руку и перевела к своей шее, прижимая ладонь Жени к коже, заставляя ощутить ровный, на удивление спокойный ритм сердца и исходящее от неё тепло. Женя заметно напряглась, пытаясь не смотреть в эти всевидящие глаза, но смущение, предательское и явное, делало её слабой, уязвимой перед девушкой, которая, казалось, читала её как открытую книгу. Кареглазая провела по чужой руке своей щекой, от соединения кисти до самой ладони, и, глядя прямо в зелёные, полные смятения глаза, не отводя взгляда, мягко поцеловала её кожу. После чего ухмыльнулась ещё шире. Казалось, девушка доставляла ей самое большое наслаждение в этой жизни, и трудно было представить, что ещё могло вызвать на её лице такой приток эндорфинов, такую полную, почти детскую радость. Женя не была рада этой роли, но её, собственно, никто и не спрашивал. — Ты угрожала моей подруге, — полушёпотом, почти прошипела Женя, корча злую гримасу и показушно одёргивая руку. Это движение было резким, неприятным, задевающим. — Простии, но таков был договор… — с напускной, театральной виной извинилась блондинка. В её тоне не чувствовалось и капли искреннего раскаяния, но она прекрасно знала, насколько это было важно для красноволосой. Она ловила взгляд зелёных, заплаканных глаз, словно это были падающие звёзды, и вглядывалась в них с привычной пронзительностью, словно пытаясь загипнотизировать и проникнуть в самую душу. — Который вы добровольно… подписали, — игривым тоном продолжила она, видя, как Женя пытается закрыться. Она сделала особый акцент на слове «добровольно», словно дразня её, показывая, что прекрасно знает — ни о какой доброй воле там не было и речи. — У нас не было выбора, — грубо бросила Женя, словно камень, который должен был создать рябь на гладкой поверхности воды. — Сейчас у тебя был выбор, но ты всё же позволила себя поцеловать.. — протянула Алёна, и на её лице вспыхнула победоносная ухмылка. Прищуренные глаза абсолютно точно давали понять — в этой дуэли ей не победить. Женя тяжело вздохнула, с раздражением закатив глаза. — Ну признай, что ты любишь меня… — снова, растягивая слова, произнесла блондинка, ловя взгляд оливковых глаз, которые сейчас просто полыхали пламенем непонимания и раздражения. Притворялась ли она глупой или нарочно выводила из себя — Женя не знала, но в этот момент она чертовски переигрывала. Даже охранник, не выдержав напряжения, отвёл взгляд и тихо удалился, и Женя сейчас его прекрасно понимала. — Не хочу я всего этого… отцепись от меня… — шикнула напряжённая красноволосая, словно разъярённый кот, и отодвинулась чуть дальше, вкладывая в свои слова максимум раздражения и показной ненависти, которых на самом деле в таком накале не было. Но нужно было попытаться отпугнуть её, выиграть время. Может, эта тактика сработает? Может, та, видя, что Женя может дать отпор, отстанет? Стоило попробовать. — Это, конечно, не моё дело, но говорят, что врать себе — это плохо… — язвительно пробормотала блондинка и, прежде чем Женя успела среагировать, раздвинула её ноги обеими руками. Ошеломлённая, зелёноглазая на мгновение опешила, и этой доли секунды хватило блондинке, чтобы ловко вклиниться телом между чужих бёдер и опереться рукой на матрас рядом с её талией, заполнив собой всё окружающее пространство, всё сознание. На этот раз её парфюм пах иначе — более сладко, с нотками сладости и ночных цветков. Неужели её вкусы изменились? Она притянулась ближе для поцелуя, и Женя, теряя контроль, в ответ на это захватила её плечи, пытаясь отстранить. Блондинка же смотрела на неё такими жалобными, по-кошачьи просящими глазами, словно в этом поцелуе заключалось всё её спасение. — Я исправлюсь ради тебя… — слетело с её губ почти шёпотом, и это прозвучало на удивление искренне. Женя, не ожидавшая такой резкой, обезоруживающей нежности, слегка ослабила хватку. И этого мгновения слабости хватило девушке, чтобы поймать её губы в поцелуй. Несмотря на всю свою игривость, он был на удивление мягким, нежным, вопрошающим, будто она проверяла почву, искала отклик. Замечая, как тает под этим напором, под чарующим ароматом духов и этой обманчивой, но такой желанной нежностью, красноволосая отстранилась, разрывая контакт с влажным, глухим звуком, от которого по её спине пробежали мурашки. Кареглазая не теряла ни секунды. Она склонилась к чужому уху, опаляя раковину горячим дыханием. — Ну прости меня… — вырвался сладостный, манящий шёпот. Скорее всего, это была лишь очередная, тонко сплетённая манипуляция, но устоять перед такой Алёной было невыносимо трудно. Женя лишь тяжело выдохнула, её тело напряглось, а по щекам разлился предательский румянец. — Солнце… — добавила блондинка игривым шёпотом, и было слышно, что она сама смущена, пропуская на свои скулы лёгкую краску. Скорее всего, это прозвище родилось из-за ника Жени — Sunkill, но красноволосая, не уловив параллели, была попросту ошарашена таким фамильярным выпадом. Она позволяла светловолосой многое, но переход к таким интимным, родным прозвищам означал пересечение черты, за которую она не была готова зайти. Эти отношения не были близкими, и Женя не планировала, чтобы они стали таковыми. — Не… — тут же буркнула она, пытаясь оттолкнуть чужие плечи, но тщетно. — Солнце… — повторила блондинка, на этот раз более нежно, словно осознав, что перегнула палку, и теперь пыталась сгладить углы, но не отступая. — Не называй… меня… так, — выдавила Женя прямо в чужое ухо, всё ещё переваривая шквал эмоций и унизительность положения, в котором оказалась. Её пальцы впились в плечи блондинки, явно демонстрируя недовольство. — А если я хочу..? — с привычной язвительностью продолжила блондинка, утыкаясь взглядом в чужие растерянные глаза, в которых полыхали незнакомые ей, но оттого не менее притягательные эмоции. Ей было до безумия интересно, до чего может завести эта игра, к какому краю она их приведёт. И хотя злить Женю по-настоящему она не хотела, в глубине души она искренне считала, что это ласкательное имя ей подходит — ведь она и правда всегда освещала собой мрак её существования, заряжала, вдохновляла, цепляла своей энергией, и это качество Алёна в ней безумно ценила. Красноволосая, не ожидавшая такой наглой атаки на свои последние рубежи, не придумала ничего лучше, чем ответить симметрично. Её рука стремительно взметнулась и вцепилась в болтающийся чёрный галстук. Она туго накрутила шёлк на запястье и резко, провокационно дёрнула на себя, принуждая блондинку склониться. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Ты слышишь? — агрессивно прошипела она в чужое ухо, вдыхая её цветочный, опьяняющий аромат ещё глубже. В этот миг Женя, казалось, забыла, кто здесь на самом деле в заложниках, возможно, всё ещё злость на тот беспощадный, кровожадный поступок, который совершила Алёна, и невозможность это скрыть. На что она вообще надеялась? Если бы с её подругой что-то случилось, Женя бы никогда не простила этого, никогда не приблизилась бы, а при первой же возможности отомстила. Неужели она не понимает таких очевидных вещей? — Не нравится? — всё тем же сладостным, почти поющим шёпотом произнесла Алёна, словно получая удовольствие от этой агрессии, от этой близости, от её гнева. Усталость накатывала волной, мышцы ныли от напряжения, и Женя, не ожидая от себя такой смелости, слегка отпрянула назад, чуть ослабив хватку. Их взгляды встретились вновь, дыхание смешалось, а тяжёлый, сладкий аромат заполнил собой всё — каждый уголок комнаты, каждую клеточку её сознания, превратив пространство между ними в единое, пульсирующее напряжение, в котором грань между ненавистью и страстью была окончательно стёрта. Внезапно весь свет потух, погрузив комнату в абсолютную, густую тьму. Это была не просто темнота, а физически осязаемая бархатная пелена, которая обволакивала всё — мебель, стены, две их замершие фигуры. Мир сузился до пределов кровати, до звуков собственного сердца, стучавшего в висках как отчаянный заключённый, и до учащённого дыхания, которое теперь казалось оглушительно громким. Девушки застыли в немой сцене, словно на них вот-вот должна была обрушиться не ядерная бомба, а нечто более древнее и неотвратимое — сама ночь, впустившая в себя их тайну. — Извините, забыл сообщить, что предупреждали о возможных лёгких перебоях с электричеством в ночное время, — послышался из коридора голос охранника, прозвучавший неестественно громко в этой тишине. В его интонации чувствовалась вина, смешанная со страхом перед гневом блондинки, но, похоже, сегодня её гнев был направлен в иное, куда более приятное русло. Ответа не последовало. Вместо него в темноте раздался едва уловимый шорох — звук сменившей тактику охотницы, которой сама вселенная сегодня благоволила. Женя почувствовала, как горячее дыхание окутало её лицо, а затем губы Алёны снова нашли её губы, но на этот раз без намёка на нежность. Это был стремительный, властный захват, немедленная попытка углубить поцелуй, разомкнуть её челюсть и проникнуть внутрь. Зеленоглазая, ослеплённая внезапностью и мраком, инстинктивно вцепилась в плечо Алёны, её пальцы всё ещё сжимали шёлк галстука, словно это был единственный якорь в опрокинувшемся мире. Она потеряла воздух не только от поцелуя, но и от страха перед этой непредвиденной ситуацией, и с трудом отстранилась, выдохнув в пространство между ними сдавленный, влажный стон. Но это лишь подлило масла в огонь. Алёна снова набросилась на неё, поцелуй стал ещё более жадным и требовательным. Горячий, проворный язык вторгся в рот, настойчиво исследуя, оспаривая каждую частичку пространства. Темнота, опьяняющий цветочный аромат духов, подавляющая близость Алёны — всё это смешалось в головокружительный коктейль, и Женя, уже не в силах сопротивляться, неловко ответила движением собственного языка, втягиваясь в эту немую, страстную борьбу за доминантсво. Блондинка, почувствовав её слабость, использовал свой вес, ещё больше заваливая её на кровать, приковывая к матрасу. Всё продолжая вдавливать её в упругие пружины, она запустила свою свободную руку под край футболки. Её пальцы, будто игривые и в то же время целеустремлённые змейки, принялись бродить по горячей коже живота, скользя по рёбрам, поднимаясь всё выше, словно в слепом поиске сокровища в тёмной пещере. Рука, не долго думая, осмелев от безнаказанности и покорности другой девушки, наконец достигла своей цели и прикрыла ладонью её грудь, нащупывая под тонкой тканью бюстгальтера мягкую кожу. Женя вздрогнула всем телом, как от удара током, и выпустила в чужой рот горячий, прерывистый воздух, сопровождаемый хриплым, влажным звуком, который был громче любого признания. Её рука, та самая, что сжимала галстук, судорожно устремилась к запястью кареглазой, пытаясь остановить это стремительное вторжение. Но хватка была слабой, больше похожей на мольбу, чем на запрет — пальцы дрожали, цепляясь за прохладную кожу Алёны, но не в силах оторвать её. Это была жалкая, тщетная попытка сохранить остатки контроля над ситуацией, которая уже давно вышла из-под контроля. Видимо, сегодня эти двое собирались устроить охраннику за дверью настоящее психологическое испытание, личное шоу, за которое он, ко всему прочему, даже не платил. Алёна, игнорируя её слабый протест, снова втянула её в пучину поцелуя, не давая ни шанса отстраниться или отдышаться. Её тёплые, настойчивые пальцы нашли лямку бюстгальтера и ловко справились с ней, проникнув под последний барьер. Непосредственное прикосновение к обнажённой, сверхчувствительной коже заставило Женю резко отстранить блондинку за плечи, разорвав поцелуй с громким, смущающим, влажным звуком. — С-с-стой… — прошептала она, её голос был прерывистым, заплетающимся, слова тонули в густой темноте, едва долетая до чужих ушей. Но её мольбу не услышали, а скорее, проигнорировали, воспользовавшись приоткрытыми устами, чтобы вновь запустить в рот горячий, требовательный язык. Женя, побеждённая, выгнулась в ответ, её тело отозвалось предательским согласием. Она крепче вжалась пальцами в чужое плечо и руку, ощущая, как её собственное сердце бьётся с оглушительной, неистовой скоростью, угрожая выпрыгнуть из груди. Чужая рука, получив молчаливое разрешение, скользнула под тканью глубже, её пальцы стали более смелыми, изучающими, они обводили контуры, заставляя каждый нерв петь от напряжения. Женя хрипло вздохнула носом, уже не развивая поцелуй, а лишь позволяя ему происходить, и ещё больше прогнулась в пояснице, инстинктивно втягивая живот, когда ладонь полностью обхватила её грудь. А когда пальцы сжали напряжённый сосок, она дрогнула, словно от боли, но боли сладостной и желанной. Ноги её свелись судорожным движением, а из горла вырвался вязкий, гортанный звук неожиданности и наслаждения, потерявшийся в чужом рту. Она всё ещё выгибалась, её губы частично соприкасались с губами Алёны, опаляя вдобавок её щёку своим горячим дыханием. Она уже с новой, отчаянной силой впивалась в чужие плечи, держась за них, словно за борт единственной спасательной лодки в бушующем океане, полном опасных, пугающих хищников. Пальцы Алёны, кружащие вокруг самого чувствительного места, заставили Женю издать протяжный, скулящий стон, от которого у неё самой перехватило дыхание. Она отвернулась, зажмурившись, пытаясь спрятаться от собственной реакции, её пальцы переползли к шее блондинки, впиваясь в неё с немой мольбой. Светловолосая тут же устремилась к этой обнажённой, уязвимой части её шеи, оставляя на горячей коже не просто поцелуй, а лёгкий, провокационный укус, который тут же превратился в влажный, тёмный засос. Женя глухо, тяжело выдохнула, стараясь сдержать рвущиеся наружу откровенные звуки, хотя сделать это было практически невозможно — её тело уже не принадлежало ей, оно было инструментом в умелых руках. — Почему ты сдерживаешься? — так же хрипло, не скрывая торжествующей улыбки, прошептала блондинка прямо в её ухо. Её голос, низкий и вибрирующий, вызвал новый побег ледяных мурашек по спине Жени. Ответить было не просто смущающе, а попросту невозможно — слова застревали в горле, превращаясь в беспомощный шёпот. Алёна прекрасно это понимала и продолжала дразнить, получая садистское удовольствие от каждой её реакции. — Тебя он.. смущает? — продолжила она, язвительно выделяя слово «он» и явно намекая на охранника, который, по всей видимости, всё ещё не решался покинуть свой пост перед дверью. — М..? Просто ответь… — ухмыляясь, снова прошептала она в ухо задыхающейся Жене, которая лишь тяжело дышала, вся напряжённая, цепляясь за чужое тело и послушно ожидая дальнейших действий, словно загипнотизированная. Кареглазая наклонилась ещё ближе, её влажный, горячий язык скользнул по завитку уха, а зубы слегка прикусили мочку, посылая новый электрический разряд прямо в основание позвоночника. Одновременно с этим она снова дотянулась подушечками до обнажённого соска, и её прикосновение, теперь уже без барьера в виде ткани, заставило Женю вздрогнуть и выгнуться с новой силой, словно её пронзила молния. Женя шумно, сдавленно выдохнула, отвернувшись в сторону, и её губы прошептали что-то невнятное, умоляющее, мольбу, в которой смешались и «нет», и «прошу», и «не останавливайся». Она убрала руку с чужого плеча и прижала её к собственному рту, пытаясь заглушить предательские вздохи, которые рвались наруху. Она закусила свою собственную кожу до боли, словно на секунду превратившись в мазохистку, пытающуюся через физическое страдание обуздать страсть, захлестнувшую её с головой. — А это... нравится? — снова, язвительно и хрипло, бормотала Алёна, покрывая чужую шею, плечи и ключицы целой россыпью влажных, горячих поцелуев, каждый из которых оставлял на коже невидимый, но пылающий след. И в этот самый миг свет так же внезапно включился, залив комнату ослепительным, безжалостным электрическим сиянием. Обе девушки зажмурились, их зрачки, расширенные темнотой, резко сузились от болезненного удара яркости. Блондинка тут же отстранилась, пытаясь восстановить зрение и собрать с лица маску хотя бы подобия самоконтроля. Женя, чуть раньше прикрывшаяся рукой, успела слегка адаптироваться. Она тут же, дрожащей, непослушной рукой, нащупала под своей футболкой чужую, всё ещё дерзко лежащую на её груди, и насильно оттянула её вниз. Это движение сопровождалось содроганием всего тела, втянутым от судорожного вздоха животом и болезненным прищуром. Её грудь быстро вздымалась, выписывая в воздухе частый, неровный ритм. Зрелище, которое увидела кареглазая, когда её зрение наконец немного восстановилось, было ошеломительным и, должно быть, до безумия прекрасным. Запыхавшаяся красноволосая девушка, прячущая часть своего пылающего лица за дрожащей ладонью, второй рукой отчаянно оттягивающая край футболки, пытаясь хоть как-то прикрыть открытое пространство, куда так настойчиво стремились чужие руки. Её лицо почти слилось по цвету с огненными прядями волос, а зелёные, распахнутые глаза блестели влажным, совершенно новым блеском — смесью стыда, остатков паники и пробудившегося, дикого желания. Зрачки были бездонно расширены, вбирая в себя весь свет комнаты и отражая лишь смятение. Растрёпанные волосы красным ореолом разметались по подушке, довершая картину абсолютной, сокрушительной победы. Хотелось бы блондинке видеть её такой каждый день, а лучше — каждую секунду своей жизни. Но, к великому сожалению, это сладостное желание, похоже, так и оставалось безответным. Хотя...