Неожиданный исход

За неделю до Нового года комната дышала иным, томным ожиданием. За окном, в чёрном бархате раннего вечера, уже лежал рыхлый, недавно выпавший снег, подсвеченный оранжевыми шарами уличных фонарей. Но здесь, внутри, царствовал другой свет — неровный, разноцветный, мигающий. Ёлка, некрупная, пушистая, стояла в углу, усыпанная гирляндой из теплых лампочек. Они мерцали тихим, гипнотическим ритмом: красный, жёлтый, зелёный, синий — их отражения прыгали по стенам, скользили по потолку, заливали бледными пятнами спинку дивана и края книжных полок. Воздух был густо пропитан хвойным, смолистым ароматом, смешанным со сладковатым запахом мандариновой кожуры, забытой на журнальном столике. Блестящая мишура, сорвавшись с ветки, тонкой серебряной змейкой лежала на полу, а под ногами слегка похрустывали засохшие, опавшие иголки. Эта комната, обычно строгая и организованная, сейчас походила на маленькую, потаённую пещеру, украшенную для какого-то личного, интимного праздника, до которого оставалось всего несколько дней. И в этом волшебном, иллюзорном свете, подмигивающем из угла, всё — и обыденные вещи, и само пространство между двумя людьми — казалось чуть более острым, чуть более значимым и пронизанным скрытым электричеством предвкушения. — Ты специально, да? — слова Саши повисли не вопросом, а обвинением, выдохнутым с дьявольской интонацией. Горе виляла задом, словно щенок, ищущий удобное место, но в её движениях была хищная, кошачья грация. Взгляд её, тёмный и бездонный, прожигал оппонентку азартным, вызывающим пламенем. В нём читалась целая библиотека подтекстов — насмешка, вызов, нетерпение, просьба, — словно она сумела втиснуть в мгновение целый том энциклопедии по искушению. Чужая, Сашина, рука тут же отозвалась — мягко хлопнула по напряжённому бедру и легла на него. Это было не просто прикосновение. Это было возвращение на законное место, точное попадание в предназначенную ячейку, будто ключ, наконец-то найденный после долгих поисков. — Саша… ну Саш… — проскулила Лиза. Голос её был тонкой, игривой проволокой, обвивающей сознание. Она не просила — она дразнила, зная силу этого тона. Язык её провёл задумчивый круг за губами, будто пробуя на вкус предвкушение. Всё её тело ерзало на сбитых простынях, излучая нетерпеливую, щенячью энергию ожидания. — Просто скажи, чего ты хочешь, — голос Саши прозвучал хрипло, будто ей пришлось грубо, через силу, протолкнуть воздух через внезапно сузившееся горло. Голубые глаза, обычно спокойные, как озеро в безветрие, теперь впивались в откровенность чужой позы, в каждый изгиб, подаренный мягким светом сумерек. Она знала эти изгибы наизусть, блуждая по ним в памяти в долгие вечера, любила каждый неприметный поворот, каждую линию, составлявшие ту самую, дразняще привлекательную фигуру. — У меня работа, ты же знаешь, — попыталась выстроить барьер из здравого смысла Саша, но не успела. Ответом стали рваные, приглушённые выдохи в подушку. Кареглазая уткнулась в неё лицом, и спутанные фиолетовые пряди разметались по белой наволочке, словно пролитые чернила, абстрактная картина мгновенного поражения. — Прекрати, — в голосе блондинки уже звучала не просьба, а приказ, окрашенный собственной слабостью. Её ладонь смелее оставила лёгкий, горячий отпечаток на чужом бедре, а тело навалилось, проталкивая девушку глубже в пружинящую бездну матраса. В этом движении была вся её противоречивая суть — желание остановить и в то же время страх, что это прекратится. Горе нарочито шумно, почти театрально выдохнула в ткань, а затем резко оглянулась, цепляясь взглядом за малейшую трещину в чужом самообладании. И трещина была. На обычно невозмутимом лице Саши проступила волна — непонимание смешалось с замешательством, а по скулам разлился лёгкий, предательский румянец. Она старалась дышать ровно, но расширенные зрачки выдавали её с головой. — Нравится, когда я так делаю? — кареглазая спросила драматично и жалобно, а следом выпустила довольный, звонкий смешок, даже не пытаясь его скрыть. Это был звук победы, маленькой и пока что пиратской. Саша пыталась удержать взгляд, пыталась сохранить маску, но углы её губ предательски дрогнули, отражая ту же игривую эмоцию. Это была открытая, наглая провокация, и на такое молчание было уже выше её сил. — Кто тебе сказал? — выпалила она, и сама удивилась этой оброненной фразе, этой детской попытке отбиться. А фиолетовая фигура уже подкрадывалась ближе, как охотник, чувствующий слабину. Кареглазая поползла, будто змея, нагретая солнцем, к её уху. Тёплое дыхание коснулось раковины, заставив мелкие волоски на затылке встать дыбом. Она продолжала тереться щекой о плечо, бормоча что-то невнятное, сладкое и ядовитое одновременно. Слова тонули в шелесте, но их смысл был ясен — они обжигали, как капли раскалённого воска, падающие на нежную кожу шеи. Саша вздрогнула, непривычно резкий контраст температур пронзил её, заставив сердце ударить с непривычной силой. Не давая опомниться, Горе приблизилась ещё, почти сливаясь с ней, и уже полностью контролируя тиски нарастающего напряжения, выдохнула прямо в пронизанное нервными окончаниями ухо: — Ты так хорошо держишься. Это стало последней каплей. Фраза просочилась сквозь кожу, кость, прямо в мозг, вызвав там мгновенный, хаотичный взрыв. Голубоглазая ощутила, как по телу растекается волна жара, ударившая где-то глубоко в горле, перехватив дыхание. Инстинктивно, почти без мысли, её пальцы вцепились в чужие тонкие, хрупкие запястья. Это была попытка — отчаянная, грубая — остановить цунами, взять под контроль бурлящую стихию, подавить это нахальное, всесокрушающее наступление. Лиза моментально вывернулась, гибкая и злая, недовольно шикнув. Её руки, будто живые существа, тут же вернулись на свои провокационные посты, продолжая давить на Сашино достоинство, на ту прочную, но дающую трещины баррикаду её самообладания. Она издала сдавленный, торжествующий звук, нарочито закусив нижнюю губу так, что на ней выступила белая полоска. В её позе, в полуприкрытых глазах читалось искреннее, почти болезненное наслаждение от этой игры на грани. Нервы Саши сдали. Рука, больше не слушаясь доводов рассудка, рванулась к вороту чужой кофты, дыхание споткнулось на целую вечность. Контроль, сладкий и головокружительный, на миг ощутился в её пальцах. Но это была ловушка. На её уверенное движение, на сосредоточенный, победоносный взгляд последовал мгновенный и яростный ответ — резкий, болезненный укус в область кисти. Боль, острая и яркая, заставила светловолосую аж передёрнуться и с выдохом, шипящим сквозь стиснутые зубы, отдернуть руку. — Какого хрена? — её голос, редко повышаемый, прозвучал низко и хрипло. Раздражать её могли многие вещи, но эта игра, эта постоянная балансировка на лезвии между лаской и агрессией, выводила из себя больше всего. Она тосковала по тихой стабильности, по молчаливому пониманию, а не по этим вечным битвам за власть. Хотя, возможно, где-то в глубине, там, куда она боялась заглядывать, таилась иная правда. На лице Горе не было ни капли раскаяния. Только вызов, смешанный с холодным любопытством. И этого было достаточно. Рука Саши, ещё помнящая жгучую боль, устремилась к плечу и с силой, в которой выплеснулось всё накопленное раздражение, завалила девушку на спину, придавив к матрасу. Сил было много. Горенская нахмурилась, брови сошлись в тёмной, недовольной стрелке. Её руки грубо упёрлись в чужие, пытаясь создать хоть какое-то противостояние, но та была сильнее, тяжелее, ослеплённой внезапной яростью. А потом всё изменилось. Сашина ладонь скользнула на тонкую ткань спортивных штанов, на жаркую кожу бедра, и легла под него, мягко, но неумолимо раздвигая ноги. — Этого хочешь? — вопрос повис в наэлектризованном воздухе, прямой, лишённый намёков и недомолвок. Он был как удар по стеклу — резкий, звонкий и обнажающий всё, что пряталось за ним. Обе знали, о чём речь. Игры в невинность были позади. — С чего такие выводы? — буркнула Горе, собирая на лице все возможные краски негодования и непонимания. Она была невероятно убедительна: складка между бровями, ровное, чуть презрительное дыхание, взгляд, полный искреннего возмущения. Не зная её, Саша, без сомнения, отпрянула бы, почувствовав себя неправильно. Но она знала. Знала каждую уловку, каждую маску этой сложной, ранимой и безумно строптивой девочки. — Почему тогда не сопротивляешься? — голубоглазая сделала акцент на собственном положении: обе её руки теперь касались чужого тела, одна — уязвимо близко к тем зонам, прикосновение к которым было санкцией, пропуском в совершенно иное измерение их отношений. А Горе… Горе просто лежала. Лицо её было искажено гримасой, она кусала изнутри щёку, чувствуя металлический привкус крови, но её тело было странно пассивно, будто заворожённое. — Ты же знаешь… — начала светловолосая, и в её тоне уже зазвучали знакомые, нудные нотки лектора. В такие моменты её всегда прорывало на поучения. Это было её оружием, её щитом — заговорить ситуацию, обложить её со всех сторон логикой и моралью, пока та не станет безопасной. И это сводило Горе с ума. В таком положении хотелось не слов, а действий. Молчания, прерываемого только дыханием и шелестом простыней. Чувствовалось, будто Саша считает её глупым ребёнком, неспособным осознать последствия. Разница в возрасте была мизерной, но в такие моменты она ощущалась как пропасть. Хотелось, чтобы Саша просто отдалась моменту, перестала думать. — Да заткнись ты уже! — вырвалось у Лизы раздражённым шипением. Свободная от давления нога дёрнулась и отпихнула голубоглазую — не сильно, но демонстративно, по-детски. Этот бессовестный, инфантильный жест переключил что-то в блондинке. Внимание мгновенно сменило фокус. Рука, только что лежавшая на бедре, вжала ляжку в матрас, а вторая упёрлась во вторую, фиксируя положение. Получилось что-то вроде безжалостной «бабочки», обездвиживающей и делающей невероятно уязвимой. Лицо кареглазой исказилось. Тихая ярость сменилась паникой, а затем хлынул поток сдавленных, хриплых матерных слов, вырывающихся как пар из перегретого котла. Ноги, уверенные и сильные, задрожали и попытались противостоять давлению, мышцы пресса напряглись, пытаясь приподнять тело. На адреналине у неё почти получалось — тело изогнулось, как тетива, — но дыхалка сдавала быстро. Воздух вырывался рваными, свистящими глотками, его катастрофически не хватало. В глазах потемнело от напряжения. Саша, зная, что за такой вспышкой последует глухая, ядовитая обида, сменившаяся ледяным молчанием, ослабила напор. Фиолетовая копна волос свалилась на простыни, и комната наполнилась звуком тяжёлого, хриплого дыхания, похожего на рыдания. И тогда, движимая смесью вины, желания и неожиданной нежности, Саша скользнула ладонью под чужой лонгслив. Её пальцы, чуть прохладные от волнения, коснулись разгорячённой, гладкой кожи живота. Горе вздрогнула, как от удара током, втянув живот и поморщившись. Голубоглазая провела ногтями — лёгкая, едва уловимая царапина, белая полоска на бледной коже, которая тут же налилась розовым. — Убери… свои ебучие руки, — буркнула Лиза почти в пустоту, закусывая собственную руку, чтобы не выдать иного звука. Но слова были произнесены, и Саша их уловила. Она не убрала руку. Наоборот, пальцы поползли чуть выше, к рёбрам, едва касаясь края белья. И тогда чужая рука, быстрая, как змеиный удар, вцепилась в её запястье. Ногти впились в кожу болезненно и глубоко, с такой яростью, что боль проявилась не сразу — сначала было лишь ощущение ледяного жжения, а потом волна нарастающей, пульсирующей агонии. Блондинка ахнула, отдернув руку. На запястье уже проступали багровые полумесяцы. Боль, чистая и ясная, вытеснила все остальные чувства. Взгляд её, полный шока, устремился к нахальному, торжествующему лицу. Тогда её собственная рука, пылающая от боли и ярости, метнулась к Лизе — не к лицу, а к шее, и легла на чувствительный участок, неприятно, угрожающе сжимая. Горе зашипела, отклоняя голову, пытаясь уменьшить давление. Всё её тело заерзало, пытаясь вывернуться, а руки вцепились в чужие, но не отталкивали в полную силу — парадоксальный страх, что давление усилят, сковывал. — Хорошо. Будем играть по твоим правилам, — голос Саши прозвучал низко и раздражённо прямо у самого уха. Он был отточенным, как лезвие. Чужая рука на её запястье дрогнула. И в этот миг светловолосая, не теряя времени, свободной рукой рванула к поясу спортивных штанов. Движение было резким, решительным. Ткань поддалась, и пальцы почти мгновенно просочились под тонкий хлопок трусов. Горе вздрогнула всем телом, будто её ударили. Глаза её плотно зажмурились, брови сдвинулись, создавая складку боли или наслаждения — сейчас это было неразделимо. Пальцы коснулись чувствительной, горячей точки, уже влажной от внутреннего напряжения. От прикосновения пробежала судорога, кожа вспыхнула, а Горе выгнулась, вжавшись спиной в матрас, и… усилила давление на чужую руку у своего горла, заставляя мышцы гореть от боли, вынуждая ту ослабить хватку. — Блять. Убери руку, — прошипела кареглазая сквозь стиснутые зубы. Глаза её открылись, и в них не было ничего, кроме ядовитого, выжидающего вызова. Два взгляда столкнулись в немой битве, где ставкой было что-то большее, чем просто физический перевес. — Помолчи, — уже более игриво, с придыханием прошептала Саша, чувствуя, как под её пальцами всё меняется, как тело отзывается, вопреки яростному протесту в глазах. И прежде чем Лиза смогла реализовать угрозу и вгрызться ей в шею, её палец, нахальный и уверенный, проник внутрь. Горе зашипела по-новому — этот звук был вырван из самой глубины, гортанный и дикий. Она вжалась в кровать, беспомощно задрожав, но её бёдра, предательски, сами собой подались навстречу. Палец двигался грубо, исследуя, проверяя на прочность и её выдержку, и собственную. — Блять! Больно, сука! — крик Лизы был уже не шипением, а сдавленным воплем. Она оттолкнула руку от своего горла и откашлялась, пытаясь приподняться на локтях, вернуть хоть тень контроля. Но Саша была неумолима. Ладонь вжалась в её плечо, пригвоздив к месту. — А мне, по-твоему, не больно, когда ты дерёшься? — в голосе вновь зазвучали нотки назидания, но теперь они были окрашены хриплой страстью. Ирония ситуации не ускользала от неё самой: она читала нотации, доказывая ту же самую силу, против которой якобы выступала. В чём-то они были двумя сторонами одной медали. Не дав кареглазой выпалить новую порцию яда, блондинка наклонилась ниже и втянула её в поцелуй. Он был неловким, угловатым, их зубы стукнулись. Лиза отвечала вяло, сквозь сомкнутые губы, всё ещё пытаясь саботировать, не играть по чужим правилам, не сдаваться. Но Саша настаивала, двигая рукой в прежнем, неумолимом ритме, заставляя чужое тело подстраиваться, сокращаться в такт, предательски подрагивать навстречу. Воздух заканчивался, в лёгких горело, и в этот миг Лиза грубо, со всей силы укусила её за нижнюю губу. Боль, острая и солёная от крови, заставила Сашу отстраниться с резким выдохом. На её обычно спокойном лице промелькнула гримаса — она действительно не любила боль. В ответ, движимая новой волной раздражённого желания, она грубо отодвинула чужую руку, вжала её в простыню и втиснулась в образовавшееся пространство, устремляясь губами к её шее. Там, в пространстве между ключицами, бился бешеный пульс — дикий, испуганный, живой. Саша прижалась губами к этому месту, ощущая вибрацию жизни под тонкой кожей. Дыхание её, горячее и прерывистое, смешивалось с запахом кожи, духов и пота — густым, пряным, опьяняющим ароматом. Язык провёл по солёной коже, и она почувствовала, как тело под ней содрогнулось уже не от сопротивления, а от чего-то иного. Рука её продолжала своё движение, теперь уже находя отклик не в борьбе, а в синхронном, пульсирующем ответе. Она слышала, как дыхание Лизы срывается, превращаясь в прерывистые, сдавленные всхлипы, как ногти впиваются ей в спину, цепляясь, а не отталкивая. Сумерки за окном сгустились до темноты индиго, и в комнате остались только они — два силуэта, слившиеся в один на сбитых простынях, их дыхание, сплетённое воедино, да тихий, влажный звук, который был теперь главной музыкой этого странного, болезненного, страстного примирения. Амплитуда внутри увеличилась — движение стало глубже, увереннее, почти безжалостным. И в ответ, словно отражение этого внутреннего вторжения, губы Саши прижались к оголённой шее, а затем впились в неё грубым, показательным укусом. Это была не ласка, а оттиск, печать, маленькая месть за все укусы и царапины, что уже пылали на её собственной коже. Горе вжалась лицом в её плечо, и сдавленный, непроизвольный стон, сорвавшийся с её губ, был таким же влажным и горячим, как сам укус. Кровь прилила к лицам, залив щёки алым маревом, а сердцебиение превратилось в общий, глухой гул, бившийся где-то в пространстве между их телами — дикий, несинхронный барабан, отбивающий такт этого странного танца. Хотелось одновременно крикнуть «стоп» и «продолжай», чувства спутались в тугой, нераспутываемый узел. Оставалось только одно — раствориться в моменте, в этом подвешенном состоянии между болью и наслаждением, между сопротивлением и капитуляцией. На тонкой коже Лизы остался чёткий, багровый след — немой свидетель их минутного разногласия. Но Горе теперь было глубоко всё равно. Её сознание начало таять, как сахар в кипятке, под неустанным, гипнотическим движением чужих пальцев. Она растворялась, теряя берега, и только тело её откликалось всё яростнее, подчиняясь найденному, неумолимому ритму. Саша, чувствуя эту капитуляцию, позволила себе дразнить. Её губы, то мягкие, то острые, снова заскользили по шее, покусывая и целуя чувствительную кожу у ключицы. Каждое прикосновение вызывало мгновенную реакцию — резкое сокращение мышц, судорожный вдох, а затем долгое, томное расслабление, будто тело само просило пощады, но получало лишь новую порцию огня. Было слышно, как Лиза закусывала собственную губу, пытаясь загнать обратно те звуки, что рвались наружу. Но они вырывались — хриплые, сиплые постанывания, больше похожие на скулёж раненого зверька или на глухую, бессловесную мольбу. Она дышала тяжело, прерывисто, и её взгляд был упрямо устремлён в потолок, в тень от карниза, куда угодно, только не в Сашины глаза. Смотреть в них сейчас было невозможно. Это было бы сдачей последнего рубежа, признанием не только физической, но и эмоциональной уязвимости. Слишком смущающе, слишком лично, слишком откровенно — эти голубые озёра видели бы её насквозь, видели бы ту томительную, унизительную нужду, что клубилась внизу живота. А нужда эта росла, становясь всё нестерпимее. Внутри неприятно, навязчиво ныло от недостаточного темпа, от того, что движение, хоть и верное, было словно на грани, но не пересекало её. Сказать об этом вслух — показалось бы страшным, почти богохульным признанием. Признанием в том, что она хочет большего, что она зависит, что она ждёт. Поэтому она молчала, стиснув зубы, терпела, пока хватало выдержки. А отталкивать, сопротивляться — этого желания уже не было. Оно испарилось, оставив после себя лишь вакуум, жадно втягивающий в себя каждое прикосновение. Блондинка, словно прочитав её молчаливую мольбу, вновь наклонилась и втянула её в поцелуй. На этот раз он был не борьбой, а захватом. Язык её был требователен и жаден, он забирал остатки воздуха, смешивал дыхание, стирал границы. Саша сама горела, всё её тело казалось раскалённой грелкой, от которой исходили волны почти физического жара. Кареглазая издала невнятный, хриплый стон прямо в чужие губы — попытку выразить и нарастающее недовольство, и томительную нужду. Но прежде чем этот звук мог обрести форму, она, смущённая собственной пылкостью, чуть отстранилась. Горе зажмурилась, пытаясь спрятать в темноте под веками всю свою искренность, всю свою открытость. И, проклиная себя внутренне за эту слабость, поддалась бёдрами навстречу движению пальцев. Это был крошечный, почти незаметный жест, но в нём — целое признание. Она знала, что Саша заметит. Знала, что та прекрасно в ней разбирается. И от этого знания внутри всё сжималось от стыда и странного, щемящего восторга. Тело её полностью растаяло, превратилось в податливую, горячую массу. Руки, потеряв агрессию, цепко обвили чужие плечи, впились пальцами в ткань её футболки, искали опору в этом водовороте ощущений, якорились в ней. А потом чужие пальцы, скользнув, нашли то самое, сверхчувствительное место, едва касаясь его подушечкой. Эффект был мгновенным, как удар тока. Горе выгнулась, будто её дернули за невидимую нить, из её груди вырвался неконтролируемый, громкий стон, который она тщетно пыталась задавить, закусив губу до боли. — Хочешь что-то сказать? — голос Саши прозвучал у самого уха, низко, почти буркнуто. Она не сбавляла темпа, наоборот, движение её руки стало ещё более властным, глубоким, полностью подчиняющим. Она управляла чужим телом изнутри, как опытный кукловод, зная, какая ниточка какую эмоцию дёрнет. Её свободная рука переместилась, накрыла небольшую, упругую грудь через тонкую ткань лонгслива, сжала — утверждая власть. Горе шикнула, глаза её мгновенно разлепились, в них вспыхнула знакомая ярость, но тут же померкла, затуманенная наслаждением. Она сглотнула комок в горле. — Прекращай, блять, сука… — прошипела она, но в этой фразе не было силы приказа. Это был намёк, зашифрованное послание, крик о помощи на её собственном, гордом языке. Ей было недостаточно, но сказать об этом прямо, попросить — означало унизиться, опуститься на колени. Она не могла позволить себе такой слабости, даже сейчас. — Потерпи ещё немного, — прозвучал в ответ голос, окрашенный фальшивой, сладкой заботливостью. Саша знала, что ни о каком «немного» речи не шло. Это была игра, и правила в ней диктовала она. И чтобы подчеркнуть это, она успокаивающе, почти медицински точно добавила второй палец внутрь. Тело Лизы отозвалось судорожным вздрагиванием. Она втянула живот, её дыхание окончательно сбилось, превратившись в серию коротких, хриплых выдохов. Губы её, уже покусанные, снова зажались, и на них выступила алая точка. Пальцы двигались внутри в унисон, как единый, живый организм, амплитуда их движений стала шире, заполняя собой всё пространство, и девушке оставалось лишь сжиматься вокруг них, вжиматься в продавленный матрас, теряя последние остатки контроля. Чтобы хоть как-то унять нарастающую, сладкую панику, Горе сама потянулась к Саше. Её рука обвила её шею, пальцы вцепились в волосы у затылка, и она втянула её в поцелуй. На этот раз он был не сопротивлением, а приглашением, мольбой, попыткой слиться, чтобы хоть как-то справиться с обрушивающимся шквалом. Поцелуй стал влажным, отчаянным, ненасытным. Она не хотела отстраняться, боялась, что если их губы разлепятся, она издаст такой звук, после которого уже невозможно будет ничего отрицать. Этот немой диалог, эта передача огня через прикосновение губ, разжигала пламя ещё сильнее. Внизу всё горело, пульсировало, требовало. Держаться было невозможно. И Саша, в такие моменты, преображалась. С неё слетала оболочка рассудительной, слегка занудной девушки. Её охватывало что-то древнее, требовательное, почти демоническое в своей концентрации. Она не была грубой или злой — она была абсолютно поглощённой, ушедшей в это с головой, потерявшей себя в другом человеке. Она снова повела поцелуй, став его полновластной хозяйкой. Её рука при этом действовала уже без намёков на нежность — движения стали грубее, увереннее, почти исследующими, выискивающими самые сокровенные, самые уязвимые точки. Горе сбивалась, её дыхание путалось, превращаясь в прерывистые всхлипы, которые она пыталась заткнуть, вливая их прямо в чужие губы. И вдруг наступил тот переломный миг. Фиолетовая копна волос замерла, раскинутая по подушке. Всё тело Лизы затрепетало мелкой, частой дрожью, как лист на ветру. Дыхание её окончательно сорвалось с катушек, превратившись в открытый, хриплый звук. Она перестала сдерживаться. Пальцы её впились в Сашину спину, цепляясь за ткань, будто пытаясь найти точку опоры в этом свободном падении. Всё её существо напряглось, выгнулось в одну тугую, прекрасную дугу. Звуки, вырывавшиеся из её горла, стали требовательными, дикими, лишёнными всякого стыда. Она была совсем другой — не той строптивой, язвительной фурией, а плавящейся, податливой, послушной субстанцией в чужих руках. Она потакала каждому движению, каждый мускул её тела пел в унисон с ритмом, заданным извне. И в этот самый момент, когда она уже висела на самой грани, когда мир сузился до точки жгучего, белого света где-то в глубине сознания, Саша резко остановилась. Движение прекратилось. Давление исчезло. Всё внутри замерло в мучительном, невыносимом ожидании. Тишина, наступившая после грохота ощущений, была оглушительной. В ушах звенело, и этот звон заглушал всё, кроме бешеного, неистового стука сердца, который казался теперь единственным звуком во вселенной. — Верни… — голос Лизы прозвучал хрипло, обрывисто. В нём смешались грубость и мольба, ярость и полнейшая беспомощность. Всё её тело медленно, судорожно расслаблялось, отливая от пика напряжения, и это возвращение было почти болезненным. Она разлепила глаза, и в их карих глубинах, на самых ресницах, выступили крошечные, предательские бриллианты влаги. — Но ты ведь изначально этого не хотела, да? — Саша бросила фразу играюще, но в её голубых глазах, теперь таких близких, плавала не просто власть, а целая вселенная дозволенного торжества. Это была та власть, что ей так нравилась, та, ради которой, возможно, и затевалась вся эта сложная, извилистая игра. Зрачки Лизы, широкие, почти чёрные, подрагивали. Её карие глаза, всегда такие колючие, казалось, потемнели, стали глубже, в них отражался весь её внутренний хаос. Их взгляды сплелись в мертвой хватке, в безмолвной схватке, где уже не было рук, только воля и желание. — Верни, блять… — повторила Горе уже более раздражённо, пытаясь поёжиться, сместиться, своим движением заставить блондинку вновь начать. Но Саша была непоколебима, как скала. Она лишь приподняла бровь, наблюдая, как по лицу возлюбленной пробегают тени отчаяния и досады. Фиолетовые волосы, раскиданные по простыне, казались разлившимися чернилами. Щёки у обеих пылали одинаковым румянцем, слиянием стыда, злости и неукротимого возбуждения. — О чём мы с тобой говорили касательно грубости? — тон Саши сменился, стал серьёзнее, почти педагогическим. Она заглядывала в эти беспомощные, насквозь искренние сейчас глаза, читая в них полное подчинение и одно-единственное, оголённое желание. Казалось, Лиза готова была на всё, лишь бы получить продолжение. Но Саша-то знала. Знала, что её слова и истинные эмоции — часто две параллельные вселенные. Она не была грубой из злого умысла. Она просто боялась. Боялась открыться, оказаться слабее, уязвимее, полностью во власти другой. И Саша понимала это каждой клеткой. Она не собиралась причинять ей настоящего зла — ни сейчас, ни потом. Просто в этот раз ей хотелось, чтобы та открылась сама. Хотя, возможно, это была и месть — изощрённая, сладкая месть за все её укусы, её язвительность, её невыносимое, прекрасное упрямство. — Сука… — выдохнула кареглазая, и в этом слове звучала целая гамма: разочарование, признание поражения, раздражение и что-то ещё, очень хрупкое. Саша не стала ждать больше. Она вновь втянула её в поцелуй. Но это уже не была атака или требование. Этот поцелуй был страстным, разжигающим, но в нём была и доля милосердия, награды за ту крошечную уступку. Он заставлял Лизу выгибаться, тянуться вверх, терять остатки мыслей. От этого соединения губ, от обещания, которое он нёс, внизу вспыхнуло с новой, неистовой силой. Казалось, уже ничто не может утолить этот пожар. Всё тело пульсировало единым, требовательным ритмом, низ живота ныл тупой, сладкой болью неудовлетворённости. Это была самая изощрённая пытка — быть так близко и не получать ничего. И Саша, будто услышав эту немую мольбу, во время поцелуя резко, без предупреждения, возобновила движения пальцев. На этот раз — быстрые, точные, безжалостно эффективные. Горе отпрянула от поцелуя с резким, почти кашляющим выдохом, её тело дёрнулось, ноги инстинктивно расставились шире, губы вновь закусились. Но… движение снова прекратилось. Так же внезапно, как и началось. Это была уже сознательная, почти жестокая игра на износ. Саша выжидала, мучила, вытягивала на свет ту самую, неприкрытую искренность, которой так боялась Лиза. — Я ещё долго так смогу, — обозначила блондинка, и в уголках её глаз проползла та самая, едва уловимая, торжествующая улыбка. Она наблюдала, как на любимом лице снова сменяются маски: раздражение, досада, физическая мука, которую можно было почти пощупать. — Чего ты хочешь..? — вопрос вырвался у Лизы на выдохе, обессиленно. Она произнесла его, глядя куда-то в сторону, в полумрак комнаты. Это была позволенная слабость, но произнесённая сквозь зубы, с таким стыдом, будто она выдавала государственную тайну. — Извинись, — парировала Саша почти мгновенно. Эти два слова висели между ними — коронная фраза, почти мем, но сейчас она звучала иначе. Лично, неудобно, сокрушительно. В таком положении, на краю физического и эмоционального обрыва, это требование переворачивало все внутренние установки, сводило с ума. Лиза замерла. Её грудь тяжело вздымалась. Она тупо выдохнула в сторону, пытаясь собрать остатки гордости, но тело её снова сделало предательское движение, пытаясь унять нестерпимое жжение, и от этого желание стало только острее, яснее, невыносимее. Она прокляла себя мысленно тысячу раз. Молчать было пыткой. Говорить — капитуляцией. Секунды растягивались в мучительные часы. В комнате было тихо, только тяжёлое, сбитое дыхание и далёкий гул города за окном. И наконец, сквозь стиснутые зубы, будто выдирая слова из самой глубины души, она прошептала: — Я не хотела тебя задеть. Фраза была выброшена себе под нос, нарочито небрежно, с налётом подросткового драматизма. Будто она и не раскаивалась вовсе. Но Саша знала. Она слышала напряжение в каждом слоге, видела дрожь ресниц. Это был её максимум. Предел откровенности, на который она была способна. Большего она не дала бы ни за что на свете, скорее провалилась бы сквозь землю. И Саша знала, что таких слов, пусть и обёрнутых в колючую упаковку, она не скажет больше никому. Только ей. Этого было достаточно. Движение возобновилось немедленно — не то, что было раньше, а нечто новое. Быстрое, глубокое, безостановочное, милосердное. Горе вязко, протяжно простонала, и её тело мгновенно, благодарно подстроилось под заданный ритм, наконец-то получив то, чего так отчаянно жаждало. Их поцелуй возобновился — горячий, благодарственный, такой же желанный, как и само движение. Он был нужен, как воздух, интимен, как признание, и разжигал огонь в груди с новой силой. Они погрузились в это с головой, забыв обо всём: о делах, задачах, целях, об успехах и неудачах за окном этой комнаты. Всё растворилось, оставив только их — две энергии, сплетённые в единый, бурлящий поток. Они падали в эту бездну вместе, уже не борясь, а доверяя друг другу так, как не доверяли, пожалуй, никому и никогда. Тьма за окном стала абсолютной, поглотив город, и лишь их сбившееся, синхронное дыхание нарушало тишину, смешиваясь со звуком кожи о кожу и глухим, влажным шёпотом, ставшим главным звуком вселенной. В этом странном, болезненном, совершенном танце они, наконец, нашли своё хрупкое, временное равновесие.