Неожиданный исход

Женя лежала в гамаке, словно в колыбели из воздуха и света. Белый полупрозрачный халат мягко струился по её изгибам, обнажая чёрный купальник и кожу, уже подернутую лёгким загаром. Где-то на краю мира, на Мальдивах, где вода — это не просто стихия, а живое, дышащее существо. Она переливалась всеми оттенками синего: от аквамариновой прозрачности на отмели до глубокого, почти фиолетового сапфира у горизонта. Под водой виднелись причудливые тени кораллов, а песок был настолько белым и мелким, что напоминал рассыпанную сахарную пудру. Пляж был пустынен, и это одиночество казалось невероятной роскошью — целый райский уголок, арендованный лишь для неё одной. Тишину нарушал лишь ленивый шёпот волн и далёкий крик чайки. В её руке покачивался высокий прозрачный стакан, изнутри покрытый инеем. Мохито — свежая смесь лайма, мяты и клубники, с едва уловимым, почти призрачным шлейфом рома, той самой «искринкой», что делала каждый глоток волшебным. Она причмокнула губами, ожидая привычного лёгкого жжения, но его почти не было — только освежающий холод, стекающий по горлу. Капли конденсата, словно бриллиантовая роса, медленно сползали по стенкам стакана на её пальцы. Закатное солнце, огромное и багрово-золотое, медленно тонуло в океане, окрашивая небо в персиковые и лиловые тона. Воздух был густым, сладким от запаха соли и тропических цветов. Женя потягивалась, чувствуя, как каждый мускул расслаблен, а мысли текут плавно и беззаботно. «За что мне такое счастье?» — мелькнуло в голове. «С какого момента жизнь превратилась в эту совершенную сказку?» Впереди, на соседних островах, темнели силуэты поросших джунглями холмов, манящих таинственной прохладой. «Вот бы погулять там», — подумала она, закрывая глаза. Но вдруг тепло сменилось жаром. Приятное тепло превратилось в навязчивый, давящий зной. Она снова поднесла стакан к губам, сделала глоток — и вздрогнула. Напиток был тёплым, почти горячим, а вместо освежающей кислинки в горле вспыхнуло неприятное, обжигающее жжение от алкоголя, которого раньше почти не чувствовалось. Лёд бесследно растаял. Она моргнула, сбитая с толку. Солнце, ещё недавно ласковое, теперь било лучами, словно раскалёнными иглами. Сквозь тёмные линзы очков светило казалось неестественно большим и близким. Неужели коктейль всё ещё даёт о себе знать? Но нет. Солнце не просто светило — оно надвигалось. Оно росло в размерах, заполняя собой всё небо, пожирая лиловые краски заката ослепительной, невыносимой белизной. Жара стала физически ощутимой, плотной, как одеяло из расплавленного свинца. Воздух выгорел, стало нечем дышать. В горле застрял ком, раскалённый докрасна, словно она проглотила уголёк. Паника, острая и леденящая, сковала её даже сильнее, чем жар. Бежать некуда. Белоснежный песок, прозрачная вода — всё это исчезло в ослепляющем свете, который теперь не согревал, а испепелял. Мысль о неминуемой гибели пронзила сознание ледяной иглой. И вдруг — рывок, падение в пустоту. Она проснулась. Резко, с судорожным вздохом, будто вынырнула из глубины. Тело обдало липким холодным потом, сердце колотилось где-то в горле. Она давилась, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха в лёгких будто осталась та самая жгучая лава. Над ней нависало лицо. Сонное, с растрёпанными прядями соломенных волос, падающими на щёки. Алёна. Её карие глаза были полуприкрыты, но в их глубине уже танцевала лукавая искорка. Белая рубашка расстёгнута на пару пуговиц, обнажая ключицы, галстук бесследно исчез. Она молча смотрела, и когда заметила, что Женины зрачки фокусируются, на её губах расползлась медленная, довольная, подозрительная улыбка. Несколько секунд длилась тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием Жени. Она пыталась прийти в себя, отлепить сознание от кошмара. Взгляд скользнул вниз, на скомканное одеяло, и она застыла. Под её собственной футболкой лежала чужая рука. Тёплая ладонь плотно прижималась к её талии, а пальцы слегка впивались в кожу, обнажая бок. Ощущение было настолько интимным и неожиданным, что тело среагировало раньше сознания. Она дёрнулась, как ошпаренная, откатываясь к стене и сбивая с себя это прикосновение. Рука Алёны, теперь лишённая опоры, мягко шлёпнулась на её оголённое бедро. Штанов… На ней не было вчерашних штанов. В висках застучал тяжёлый молот похмелья, мир слегка поплыл. Но этот туман был моментально разорван новым, живым и очень конкретным жаром. Алёна, нимало не смущённая, не убрала руку. Напротив, её пальцы сжались, ощутимо, почти властно, на нежной коже бедра, а затем начали медленное, целеустремлённое движение вверх по внутренней стороне ноги. Холодный ужас от сна странным образом переплелся с внезапной волной мурашек, побежавших от этого дерзкого прикосновения. Женя шипяще втянула воздух. — Не убежишь… — прошептала Алёна, и в её голосе звучала сладостная, хищная убеждённость. Она приблизилась. Так близко, что Женя почувствовала тепло её тела и уловила знакомый запах — дым, кофе и что-то ещё, горьковато-сладкое, её собственный парфюм. Её разум, всё ещё затуманенный сном и алкоголем, отказывался обрабатывать происходящее. Это казалось продолжением кошмара, но настолько другим… Алёна наклонилась, и её губы, чуть шершавые от сна, мягко коснулись Жениных. Поцелуй был лёгким, пробным, но в нём чувствовалась вся настойчивость её натуры. Женя замерла, не отвечая, парализованная неожиданностью и странной апатией. Алёна отстранилась на сантиметр, оценивая эффект, и, не найдя сопротивления, вернулась. На этот раз её поцелуй стал увереннее, настойчивее. Она оттянула чужую нижнюю губу, тихо что-то промычав — звук, полный нетерпения и одобрения одновременно. Это была по-настоящему ненасытная ласка. Жене, наконец, потребовался глоток воздуха, и она, сдавшись под грузом утренней слабости и этой неумолимой настойчивости, слегка приоткрыла рот. Это была не капитуляция, а скорее усталое позволение. Но Алёна восприняла это как приглашение. Её поцелуй углубился, стал влажным, жарким, абсолютно бесцеремонным. Язык скользнул в её рот, настойчивый и требовательный, принося с собой насыщенный, горьковатый привкус вишнёвого табака. Это было так интенсивно, словно она сама сделала первую утреннюю затяжку. Запах и вкус дыма смешались с её собственным сном, создавая дурманящую, почти галлюциногенную смесь. Кареглазая не отпускала, её рука продолжала своё движение вверх по бедру, а другая запуталась в красных волосах Жени, мягко, но неуклонно запрокидывая её голову назад. Женя инстинктивно вцепилась пальцами в мятый хлопок чужой рубашки на её плечах, чувствуя, как спина прогибается, упираясь в стену. Всё её тело отозвалось на этот напор противоречивой волной — сопротивлением и странным, глубоким содроганием где-то внизу живота. Когда язык Алёны снова настойчиво коснулся её нёба, Женя нашла в себе силы. Она рванулась, оттолкнув её ладонью в грудь. Раздался влажный, смущающе громкий звук разъединяющихся губ. — Не… н-не… с утра… — выдавила она хрипло, голос был грубым от сна и непривычной деятельности. Алёна отпрянула, но в её карих глазах не было ни капли обиды или разочарования. Напротив, там вспыхнул азартный, радостный блеск. — Значит, потом можно? — выпалила она, и её выражение лица в этот момент напоминало озорного ребёнка, выпросившего лишнюю конфету. Не дожидаясь ответа и видя лишь растерянное молчание, она наконец слезла с кровати, её движения были плавными и грациозными, как у большой кошки. Женя, оставшись одна, судорожно огляделась. Утренний свет, уже не слепящий, а золотой и пыльный, лился через большое окно, подсвечивая частицы пыли в воздухе и выхватывая из полумрака комнаты детали: смятые простыни, пустую бутылку на тумбочке, её сумочку на стуле. Красота этого утра была теперь отравлена смущением. — Где мои… штаны..? — прозвучал первый логичный вопрос, когда она снова посмотрела на свои длинные, бледные ноги, покрытые мурашками от прохлады. Алёна, уже стоявшая у комода и что-то искавшая, обернулась. В её позе читалась расслабленная, почти торжествующая небрежность. — Пришлось тебя переодеть после вчерашнего. Ты же вырубилась у меня на руках, — пояснила она, и в её ровном тоне явственно слышалось сдерживаемое удовольствие, улыбка, спрятанная в голосе. Женя попыталась напрячь память, выудить из тёмного омута похмелья хоть какие-то обрывки. Осознание пришло вместе с новой волной паники. Она скользнула рукой под футболку — да, лифчика тоже не было. Тело под тонким хлопком казалось чужим, уязвимым. — Подожди… ты… — слова вязли, как в паутине. Горячая краска залила её лицо, шею, уши. Она потупила взгляд, надеясь, что распущенные волосы скроют этот предательский румянец. — Не переживай… я тебя не лапала, — с напускной, театральной обидой протянула светловолосая, запрокидывая голову и закатывая глаза, как великомученица. Жестикуляция была утрированной, игровой. — Не обязательно было… это делать, — уже с капелькой раздражения, но всё ещё тихо, пробормотала Женя, всё ещё не решаясь поднять глаза. Алёна повернулась к ней. В её руке уже была тонкая сигарета, которую она с небрежной ловкостью подцепила с полки. Она сделала на неё элегантный акцент, как фехтовальщик на шпагу. — А где моя благодарность? Может, отплатишь поцелуем? — Она крутанулась на месте, совершив легкий, почти танцевальный разворот, и подошла ближе. Щелчок зажигалки прозвучал резко в утренней тишине. Она затянулась, и дым, вязкий и вишнёво-сладкий, поплыл в луче света, разделявший их. Алёна приподняла бровь, ожидающе. — Молчание — знак… — Спасибо… спасибо… — Женя выпалила, срываясь с кровати и ощущая, как холодный паркет бьёт по босым ступням. Она, кутаясь в чужую футболку, которая болталась на ней мешком, бросилась к двери, ведущей, как она надеялась, в ванную. — Собирайся, солнце, нам нужно ехать, — донёсся вслед её голос, ленивый и полный скрытой насмешки. Женя, уже за дверью, прислонилась к прохладной стене, слушая, как в комнате раздаётся мягкий звук падения пепла на пол. В ушах ещё гудело от странного пробуждения, а на губах оставался горьковатый, обжигающий привкус дыма и чего-то безрассудно дерзкого, что теперь, кажется, навсегда ворвалось в её размеренную жизнь.

***

Мужская рука в чёрной перчатке без пальцев медленно, почти церемониально поправила картонную банку с попкорном, половина золотистых лопнувших зёрен при неловком движении норовила высыпаться на смятую постель. Позже те же пальцы, осторожные и неуверенные, коснулись спутанных каштановых кудрей, слегка поглаживая, словно пытаясь унять чей-то тревожный сон. Тася тут же проснулась — не от прикосновения, а от внутреннего сигнала тревоги, что разорвал плёнку дремоты. — К-какого хрена… ты делаешь? — раздражённо, едва разлепив слипшиеся от сна глаза, пробормотала она, увидев перед собой смутный силуэт в чёрном. Дрейк лишь чуть скривил глаза — в чёрной маске, скрывавшей нижнюю часть лица, только они и выражали эмоции. Уголки глаз смягчились, обозначив невидимую улыбку. — Нам нужно ехать. Разбуди их, — проговорил он уже более тёплым, но не терпящим возражений тоном. Он подмигнул, тяжёлый и плавный взмах ресниц, и бесшумно покинул комнату, растворившись в полумраке коридора. Тася медленно приподнялась с кровати, утопая в хаосе из разбросанной одежды, пустых стаканов и обёрток. Экран плазменного телевизора, призрачно сиявший в темноте, показывал уже лишь застывшее главное меню Netflix, мерцающую пиксельную карту невыбранных возможностей. Она развернулась, чтобы оценить ситуацию. Рядом, вложившись всем телом в её бок, сопела Горе — та завалилась на Сашу так, что её голова устроилась на чужих коленях, а рука бесцеремонно раскинулась на соседнем теле. Саша уснула полусидя, откинувшись на спинку дивана, её шея была выгнута под неудобным углом, а губы чуть приоткрыты. Зрелище было одновременно трогательным в своей беззащитности и удручающе комичным — они напоминали не то бунтующих подростков, заснувших после марафона, не то очень вежливых и уставших алкашей. Тася, с трудом высвободив ногу, потрепала Горе за бедро — та лишь глубже зарылась в складки одежды. Раздражённый выдох прозвучал громче, чем музыка в титрах. К счастью, Саша дрогнула, её веки затрепетали, и она открыла глаза раньше, чем у Таси созрел план с ледяной водой.

***

Ехали они в той же громадной чёрной машине, больше похожей на бронированный фургон. Посадили, впрочем, не в салон, а в пустой, прорезиненный багажник, сухо бросив, что путь недолог. Обещание оказалось жестокой шуткой. На крутых поворотах девушки, как куклы в коробке, летали по холодному металлическому полу, пытаясь совладать с равновесием. Тася, упёршись ладонью в стену, всё же подвернула лодыжку и больно ударилась коленом о выступ, сдавленно ахнув. Женя же, словно пушинка в вихре, носилась по всему пространству, цепляясь за ничего не значащие ручки, и её смех — то ли истерический, то ли нарочито безумный — звенел под аккомпанемент скрежета шин. От дикой качки и собственного слабого вестибулярного аппарата её начало мутить, во рту вставал медный привкус. Горе, обычно ловкая, спуталась с мечущейся Женей, а затем, не удержавшись, свалилась на Сашу, случайно поставив ей подножку. Они рухнули вместе, грузно и неловко, оказавшись в странном переплетении конечностей на расстоянии смущающей близости. На секунду воцарилась тишина, и они застыли, ощущая тепло и учащённое биение чужих сердец сквозь слои ткани, не решаясь пошевелиться, чтобы не разрушить это внезапное, неловкое укрытие. Когда машина наконец резко затормозила, все они были измяты, помяты и наполнены тихой, кипящей злобой. Дверь багажника со скрежетом отъехала вверх, ослепив их полуденным солнцем. Воздух, чистый и прохладный, пахнущий асфальтом и далёкой зеленью, был сладким облегчением после спёртой металлической коробки. Улица была пустынна и безлика. Прямо напротив, словно мираж, высилось здание клуба — отдельно стоящее, монолитное, с зеркальными стёклами, отражавшими безоблачное небо. Саша, щурясь от света, первой заметила цель. — Зачем нам клуб? — пробормотала она, больше себе, чем Горе, которая уже пыталась отряхнуть с брюк невидимую пыль. Вопрос повис в воздухе, но ответ стал очевиден, когда охранники плотным полукругом подались вперёд, а Алёна, выйдя из тени салона, без тени сомнения двинулась к тяжёлым дверям. Ночной клуб. Над входом горели неоновым багрянцем английские буквы: «Dark Prince» — «Тёмный Принц». — Танцевать идём? Она решила продемонстрировать нам свои сети клубов? Я не удивлена, богачка, откуда у тебя столько денег… — бубнила Лиза, пока её, как самую непредсказуемую, не подтолкнули вперёд первой. Внутри, в просторном холле, охрана клуба — двое рослых мужчин в идеально сидящих тёмных костюмах — увидев Алёну, преобразилась. Они выпрямились, как по команде, поправили галстуки, их лица застыли в масках почтительного служебного рвения. Было ли это из-за того, что девушки, пусть и против воли, были одеты в предоставленную им одежду, нарочито клубную, или из-за безраздельного влияния самой Алёны — оставалось загадкой. Наряды девушек сложно было назвать их собственным выбором, но они работали, подчёркивая и одновременно искажая их суть: На Тасе была короткая серая юбка в складочку. А сверху — огромная чёрная рубаха из лёгкой, развевающейся ткани, которая всё время сползала с плеча. Выглядело это странно и ей было очень неудобно. На Жене был огромный длинный красный свитер, почти как плед. Под ним — простая майка и широкие тёмно-красные штаны. Вся одежда была сильно велика, и казалось, что она в ней просто прячется. Саша была одета в синюю куртку-жилет с карманами и в серые штаны, которые были очень широкие сверху, как шаровары, и сужались книзу. Вся одежда сидела на ней очень свободно. На Горе были широкие чёрные шорты с кучей карманов и плотная серая футболка с длинным рукавом на широких лямках. Этот просторный, но собранный наряд смотрелся дерзко и удобно, что ей больше всего и подходило. Сама Алёна и её охранники остались верны своей фирменной униформе — безупречный, всепоглощающий чёрный, который резко выделялся на фоне кураторски подобранных, но всё же более живых образов девушек. Этот контраст лишь подчёркивал, кто здесь хозяин положения, а кто — временные гости, облачённые в красивые, но чужие маски. За тяжёлой дверью их накрыла волна звука, света и движения. Клуб «Тёмный Принц» внутри оказался царством контрастов. Основное пространство тонуло в полумраке, разрываемом лишь вспышками стробоскопов и лазерными лучами, режущими дымную пелену, как раскалённые клинки. Центр зала занимал огромный танцпол из светящегося стекла, под которым пульсировали ритмичные узоры. По периметру, в нишах, напоминавших готические кельи, располагались полузакрытые ложи с низкими диванами. Но главным сюрпризом была музыка — оглушительный, идеально сведённый K-pop-трек, тот самый, что они когда-то в шутку назвали своим саундтреком. Ирония ситуации была горькой и совершенной. На барных стойках из полированного чёрного мрамора, подсвеченных снизу синим, работали баристы и танцовщицы в футуристических костюмах. Их движения у шестов были отточенным, холодным искусством, а взгляды, скользнувшие по вновь прибывшим, — оценивающими и чуть насмешливыми. Народу было немного — рассеянные группы в тенях, одинокие фигуры у бара, — но атмосфера была густой, насыщенной дорогими духами, алкоголем и предвкушением ночи, ещё не наступившей за стенами. Девушки инстинктивно сбились в тесную, дрожащую группу, как испуганные птицы в чужой клетке, не желая отпускать друг друга. Алёна, едва переступив порог, сделала паузу, вбирая в себя атмосферу своего владения. Затем она обернулась, и её взгляд, скользнув по растерянной стайке, нашёл и зацепился за Женю. Что-то мгновенно изменилось в её осанке — исчезла формальная строгость, плечи расслабились, а в тёмно-карих глазах вспыхнули знакомые Жене опасные огоньки. Она двинулась обратно, к ним. — Хочешь прогуляться по клубу? — спросила Алёна, адресуя вопрос только одной девушке. Её слова почти утонули в бите, и Женя скорее прочитала их по губам, чем услышала. — Эээ… — замялась красноволосая, переминаясь с ноги на ногу и бросая взгляд на подруг, будто ища у них разрешения или спасения. — Ну… я же не целую тебя на глазах у всех… — почти прохрипела Алёна, нарочито низким, бархатным басом. Она приблизилась так, что между ними осталось всего несколько сантиметров, а её лицо приклонилось к чужому уху. Тёплый выдох, несущий слова, обжёг кожу. Ладони Алёны легли на тонкую талию девушки, пальцы скользули под свитер, заявив права. Женя вздрогнула всем телом, словно её ударили током, и снова метнула испуганный взгляд на подруг — те, к счастью, были слишком потрясены обстановкой. — Хотя могу… — прошептала Алёна, уже отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть каждую эмоцию на лице Жени — панику, стыд, непроизвольное любопытство. Яркий луч света проскользнул по её смущению, выхватив алые щёки и широко раскрытые зелёные глаза. — Мы… Ради этого сюда приехали..? — наконец выдавила из себя красноволосая, и в её голосе прозвучала не только растерянность, но и крошечная, предательская надежда. Алёна только ухмыльнулась, и эта улыбка, полная тайных знаний и обещаний, заставила похолодеть внутри. — Пойдём.. Узнаешь ради чего, — бросила она сквозь полуулыбку, и в этих словах было словно больше угрозы, чем приглашения. Её пальцы сплелись с пальцами Жени в жёсткий, неразрывный замок, и она потянула её за собой, прочь от группы, к неприметной, задрапированной чёрным металлической лестнице в дальнем конце зала, что вела на второй этаж. Как по сигналу, трое охранников оживились. Двое направились к Горе и Саше, отсекая их от бара, третий — Дрейк — мягко, но настойчиво отвлёк Тасю от заворожённого наблюдения за танцовщицами. — Нужно идти, — буркнул он своим неизменным, низким голосом, и на его лбу под маской легла тень морщины. Тася вздрогнула и обернулась, пойманная на месте преступления, с внезапным чувством детской вины. И в этот момент её взгляд поймал вдали последний миг — фигуры Алёны и Жени, скрывающиеся в тени лестницы, их сплетённые руки. Что-то в ней ёкнуло и закипело. — Она угробит её, — прошипела Тася, так яростно закусив губу, что на языке появился вкус крови. Её пальцы впились в собственные ладони. — Ты же знаешь… — устало, но с неподдельным сочувствием произнёс Дрейк. Его рука в перчатке легла ей на плечо, тяжёлая и тёплая. — Знаю что? Что она одержимая психопатка, которая хочет угробить жизнь моей подруги? — голос Таси сорвался на повышенные тона, даже когда пара уже исчезла из виду. Дрейк мягко, но неумолимо развернул её и подтолкнул в нужном направлении. Тася фыркнула и резко скинула его руку, будто это была раскалённая докрасна железная скоба. — Тебе-то легко, конечно. Не твоя же подруга, — бросила она ему острое, отравленное жало. Дрейк лишь молча принял удар, его спина на мгновение выглядела сгорбленной под этим грузом, а затем выпрямилась вновь, когда он двинулся следом, бесстрастный солдат на чужой войне. Тем временем Горе, улучив момент, когда внимание охранника на секунду ослабло, резко дёрнулась в сторону. — Дайте мне хотя бы сбегать в туалет. Просто. Быстро. Туалет, понимаете? — её голос был напитан металлическим раздражением. Охранник, мужчина с каменным лицом, лишь окинул её безразличным, усталым взглядом. Но Лиза уже не ждала разрешения. Резким движением она свернула с навязанного курса и зашагала к значку с изображением силуэта, что виднелся в арке. Саша, поняв её маневр и осознав, что теряться поодиночке здесь смерти подобно, ринулась за ней, как тень. — У вас пять минут, — донёсся до них грубый окрик, но его тут же поглотил вселенский грохот басов. Они уже были в коротком коридоре, ведущем к санузлам. Главное было — сбежать. Передохнуть. Украсть эти минуты у судьбы и попытаться найти в этом блестящем аду хоть какую-то щель, намёк на выход. Кто знал, что их ждало дальше, после этой странной остановки в храме ночных наслаждений? А после безумной поездки в трясущемся чреве железного зверя каждая из них чувствовала подкатывающую тошноту и головокружение, делающие мир ещё более неустойчивым и враждебным.

***

Отделённая от подруг, Женя покорно последовала за пылкой блондинкой. Та тянула её в пустующее крыло, будто намеревалась заполнить чем-то особенным саму эту пустоту. Едва в голове мелькнула тревожная догадка, как Алёна уже щёлкнула ключом в массивной двери, распахнула её с преувеличенной галантностью и жестом, достойным истинного джентльмена, пропустила красноволосую вперёд. Женя проскользнула в полумрак, и тут же дверь с грохотом захлопнулась, а её саму прижало к прохладной стене. От неожиданности и резкого звука она вздрогнула всем телом. Блондинка тут же ухмыльнулась, её взгляд, тяжёлый и пристальный, пополз от испуганных зелёных глаз вниз, к губам, и замер там. Она приближалась медленно, неотвратимо, и весь мир сузился до этого узкого пространства, пахнущего пылью и её парфюмом. Женя, понимая тщетность сопротивления, зажмурилась и приняла поцелуй — но не в губы, а в нежную кожу шеи, чуть ниже мочки уха. Горячее дыхание обожгло, по телу пробежали предательские мурашки. Чужие, уверенные руки нашли путь под свитер, к разгорячённой коже, а зубы слегка сомкнулись, оттягивая кожу, — и из груди Жени вырвался приглушённый стон. Воздуха катастрофически не хватало, в ушах звенело, и ей казалось, будто за ними наблюдают сквозь стены, лишая и без того хрупкую близость последних крупиц интимности. Ладони Алёны, холодные от уличного воздуха, коснулись рёбер, и Женя вновь вздогнула, бессильно опустив голову на чужое плечо, в складки дорогой ткани. — П-подожди… — выдохнула она дрожащим шёпотом прямо в ухо блондинке, когда пальцы начали неумолимое движение вверх. Руки лишь слегка замедлили ход, но не отступили. — Не здесь… п-потом… — голос набрал крупицу уверенности, и Женя попыталась отстраниться, втягивая живот, но её удерживала цепкая хватка. Кареглазая лишь сильнее впилась пальцами в её талию, и это движение, полное собственничества, заставило зеленоглазую дёрнуться и сдавленно вдохнуть. — Прошу тебя… — сорвалось с губ, и в этих словах капитулировали все барьеры, все внутренние запреты. В этот миг Женя ощутила себя совершенно иной — податливой, мягкой, чувственной до дрожи. Это странное преображение нельзя было объяснить ничем, кроме любви, запутанной и колючей. Страх не мог породить такие вихри в крови, такое безумное ускорение сердца. Алёна, словно смилостивившись, оставила на коже жгучий, почти колющий след кончиком языка и наконец отстранилась, неспешно убирая руки. — Ладно, сейчас действительно важное дело, — её лицо, будто по мановению волшебной палочки, сменилось на строгое и немного обиженное, словно Женя несправедливо её обделила. На миг красноволосую пронзило острое чувство вины. Пространство вокруг будто расширилось, и дышать стало легче. Она огляделась: длинный коридор тонул в полумраке, лишь слабые лучи из редких окон выхватывали из темноты потёртый паркет и голые стены. Алёна уже шла вперёд, её ботинки отчётливо стучали по полу. Они миновали несколько невзрачных кабинетов с тусклыми окнами, за которыми клубился серый городской день. Женя на секунду задержалась у одного из них, выпустив блондинку из виду. На улице плакал ребёнок, а его отец, неуклюжий и растерянный, безуспешно пытался его утешить. Картина была одновременно трогательной и безнадёжной. — Вот здесь… у нас серверная. Здесь хранится всё самое важное в цифровом формате, — голос Алёны прозвучал чуть впереди. Она приблизилась к массивной, похожей на сейф двери. И в этот миг та самая дверь, через которую они вошли, с тихим скрипом приоткрылась. Мелькнула мысль об охранниках или подругах. Но на пол прокатился небольшой металлический цилиндр, будто живой, примагнитился к дверному полотну — и мир взорвался. Оглушительный рёв разорвал тишину, волна сжатого воздуха ударила в грудь, отшвырнув Женю, как тряпичную куклу, к дальней стене. Всё поглотил хаос — рвущий лёгкие едкий дым, клубящаяся известковая пыль, обломки штукатурки, падающие с потолка, словно слепой снег. На секунду воцарилась оглушительная, звенящая тишина, а затем её сменили далёкие крики и приглушённые выстрелы откуда-то снизу. Женя, оглушённая, с звоном в ушах, пыталась подняться, её тело пронзала тупая боль. И тогда её взгляд, через пелену пыли, нашёл Алёну. Блондинка лежала неподалёку, неестественно скрюченная, присыпанная осколками гипса и обломками карниза. Близость к эпицентру взрыва обошлась ей дорого — её светлые волосы были седыми от пыли, а тело казалось безжизненной куклой, брошенной в углу. Взрывная волна искорёжила и трубы газового пожаротушения, и теперь из разорванных стыков со свистом вырывался какой-то едкий газ. Стальная дверь серверной была лишь вдавлена внутрь, но выстояла. Ужас, холодный и острый как лезвие, пронзил Женю. Она забыла о боли, о страхе, о стреляющих внизу. Мир сузился до этой неподвижной фигуры. На адреналине, с силой, о которой не подозревала, она подползла, начала сбрасывать с Алёны обломки, хватая её под мышки и оттаскивая прочь, к тому самому окну, где минуту назад наблюдала за плачущим ребёнком. Тело было обманчиво тяжёлым и безвольным. — Алёна..? — её собственный голос прозвучал хрипло и чужо, словно из глубокого колодца. Ответа не было. Женя припала ухом к её груди, пытаясь уловить биение, шум крови — лишь гулкая тишина. Ни вздоха, ни трепета. Паника, чёрная и всепоглощающая, подступила к горлу. Воздух в лёгких стал тяжёлым, в глазах поплыли тёмные пятна. Она распахнула окно — ворвался леденящий поток свежего воздуха, смешанный с городским смогом и гарью. Она оглядывалась по сторонам, ища помощи, но коридоры были пусты и гибельны. Звуки боя снизу лишь приближались. И тогда в ней родилось решение — отчаянное, безумное, единственное. Она не умела этого делать. Только смутные воспоминания со школьных уроков, обрывки сцен из фильмов. Но перед ней лежало тело того, кого она, спутав ненависть со страстью, страх с преданностью, искренне любила. Жизнь этой сложной, жестокой, непостижимой девушки теперь зависела от её неумелых рук. Женя набрала полную грудь холодного воздуха, зажала Алёне нос, прижалась губами к её безжизненным, ещё тёплым губам и вдохнула. Потом ещё раз. И ещё. Её руки, дрожащие и неловкие, легли на грудную клетку блондинки, и она начала ритмично давить, считая в ухе, сбиваясь, чувствуя, как под ладонями хрустят рёбра — страшный звук, от которого хотелось выть. Но она продолжала. Воздух — компрессия. Воздух — компрессия. Монотонный, ужасающий танец жизни и смерти. — Пожалуйста, — шептала она между вдохами, слёзы капали на бледное, запылённое лицо Алёны, оставляя чистые дорожки. — Пожалуйста, очнись. Алёна. Прошу тебя. Она вглядывалась в эти черты, такие знакомые и сейчас чужие в своей неподвижности. Вспоминала её ухмылку, высокомерие в глазах, редкие мгновения незащищённости. Ненавидела её за властность, за жестокость игры, но в этом отчаянном миге понимала — она не представляет мира без этого человека. Эта мысль была страшнее взрыва, темнее дыма. Неужели всё закончится вот так, в грязном полуразрушенном коридоре? Неужели последним, что она запомнит, будут эти холодные губы под своими? Неужели она никогда больше не услышит её колкий, насмешливый голос? Руки немели от усталости, губы онемели, в висках стучало. Казалось, прошла вечность. И вдруг — лёгкий, едва уловимый трепет под ладонями. Потом ещё. Женя замерла, не веря. Это показалось? Галлюцинация от переутомления и шока? Но нет — грудная клетка Алёны сама, судорожно и хрипло, взметнулась. Глаза, те самые, холодные и насмешливые, теперь застланные болью, резко открылись. Последовал мучительный, надрывный кашель, тело изогнулось, переворачиваясь на бок, чтобы выплюнуть пыль и копоть. Женя отпрянула, не в силах вымолвить ни звука. Существовало только это — хриплое, трудное дыхание, знак возвращающейся жизни. Весь окружающий ад — треск, крики, свист газа — отступил, растворился в белом шуме облегчения. Алёна, откашлявшись, устремила на неё растерянный, не фокусирующийся взгляд. По её лицу стекала тонкая струйка крови из рассеченной брови, алая и яркая на фоне белой пыли, заливая светлые волосы зловещим розоватым оттенком. Не думая, движимая слепым порывом, Женя рухнула и вцепилась в неё, обвивая руками, вжимаясь в окровавленную одежду, в сбившиеся волосы, в живое, дышащее, спасённое тело. Рыдания вырывались наружу, неконтролируемые, глубокие, сотрясающие всё её существо. Она плакала от пережитого ужаса, от беспомощности, от запоздалого понимания глубины своего чувства, от дикого, всепоглощающего облегчения. Алёна, всё ещё слабая и оглушённая, на секунду застыла. Потом её рука — поцарапанная, в кровоподтёках — медленно, неуверенно приподнялась и легла на вздрагивающую спину Жени. Лёгкое, едва ощутимое прикосновение, но в нём было больше, чем во всех прошлых страстных объятиях. Благодарность. Признание. Немая просьба о пощаде. Она ещё не осознавала до конца, что произошло, не понимала, чьи губы делились с ней дыханием, чьи руки вернули её из небытия. Но в этом простом жесте, в тишине, нарушаемой лишь далёкой стрельбой и прерывистыми всхлипами Жени, рождалась новая, хрупкая и пронзительная реальность.

***

Туалет клуба оказался островком неестественной, вымученной тишины, отрезанным от бьющего в стены техно-пульса. Воздух здесь был густым, пропитанным сладковатой парфюмерной смесью, с горьковатой нотой хлорки и табачного дыма, въевшегося в стены. Стены, облицованные крупными плитами чёрного полированного мрамора, холодно отражали рассеянный свет. Он струился не от привычных ламп, а от скрытых за матовыми панелями на потолке источников, отливая призрачным золотом и тёплым янтарём, словно застывший мёд. Это придавало всему — и воздуху, и отражениям в зеркалах — медовый, сонный оттенок, контрастирующий с ледяной гладкостью поверхностей. Под ногами, поглощая звук, лежал густой ковер цвета запёкшейся крови. Ряды раковин из белоснежного оникса, подсвеченные изнутри, казались инопланетными цветами, вырастающими из столешницы чёрного гранита. В зеркалах, в которые так пристально смотрелась Горе, мир удваивался, уходя в золотую, тревожную бесконечность. Пространство было пустым, почти стерильным, но в этой стерильности чувствовалась дорогая, давящая театральность — словно сцена, на которой вот-вот должен был начаться спектакль. Лиза потянулась к раковине, её пальцы, тонкие и нервные, нащупали стильный хромированный рычаг. Холодная вода хлынула бесшумным потоком. Она наклонилась, смывая с лица не столько пот, сколько невидимый налипший пепел паники, унижения, вечной настороженности. Капли, скатываясь по её скулам, смешивались с чем-то солёным, что упрямо проступало в уголках сомкнутых глаз. — Бля, как меня это всё заебало… — её выдох не был просто фразой; это был стон, вырвавшийся из самой глубины, из места, где копилась усталость тяжелее свинца. Он растаял в золочёной тишине, но эхо его застряло в мраморных стенах. Саша приблизилась беззвучно, её тень накрыла девушку, отгородив от бездушного блеска зеркал. Её рука легла на напряжённое плечо подруги — не просто касание, а твёрдое, тёплое утверждение присутствия. Кожа под ладонью была горячей, будто изнутри её прожигал маленький, испуганный огонь. — Мы справимся, Лиза. Пока мы все вместе, нас не сломить, — голос Саши был тем якорем, за который так отчаянно цеплялась Горе. В нём звучала привычная, почти ритуальная уверенность, которую Саша, как щитом, прикрывала и себя, и её. И щит на мгновение сработал. Тело кареглазой под этим прикосновением дрогнуло и медленно потекло, сдавая напряжение, как ледник под лучом несуществующего здесь солнца. В её карих глазах, таких тёмных, что зрачки почти сливались с радужкой, мелькнула тень доверия — хрупкого, как первый утренний лёд. — Пока я с тобой… — прошептала она уже тише, почти в себя, и эти слова повисли в воздухе интимным, связующим заклинанием. Это был миг вне времени. Золотой свет ласкал профиль Саши, выхватывая синеву её глаз — обычно яркую, как полярный лёд, но сейчас приглушённую, тёплую. Саша наклонилась чуть ближе, её дыхание смешалось с влажным дыханием Лизы у раковины. Между ними возникла та напряжённая, незримая нить, что тянется между двумя людьми на краю пропасти, когда мир сужается до точки — до взгляда, до биения сердца в груди друг у друга. Губы Саши приоткрылись, будто она собиралась сказать что-то, что уже не было мотивационной речью, а было чем-то более личным, более опасным… И в этот миг хрустальной, зыбкой интимности внешний мир ворвался внутрь с грубой силой. Сначала — приглушённые, искажённые толстыми стенами крики. Потом — тяжёлый, сухой треск, не оставляющий сомнений. Выстрелы. Не один, а каскад, словно кто-то рвал гнилую ткань тишины длинной очередью. Звук был не таким, как в кино; он был плоским, мерзким, физически осязаемым ударом по барабанным перепонкам. Девушки замерли, превратившись в две статуи из страха и мрамора. В глазах Лизы, только что начинавших оттаивать, вспыхнул чистый, животный ужас. Мысли понеслись вихрем: Террористы? Теракт? Цель — Алёна? Её собственная хозяйка, владелица этого златого гнезда, была одновременно и щитом, и мишенью. В голове пронеслась абсурдная, леденящая мысль: Сколько же можно получить за её голову? Но когда снаружи, совсем близко, раздались резкие окрики, лязг чего-то металлического и тяжёлые, беспорядочные шаги, картина сложилась в чёткую, ужасающую мозаику. Голоса охраны — но не спокойные, а сдавленные, полные адреналиновой паники. И другие голоса — чужие, грубые, отрывистые. Не грабители. Конкуренты. Те, кто пришёл не воровать, а отвоёвывать. Кровь и власть. И они с Лизой оказались в самой гуще этого смертельного шторма, в ловушке из блестящего камня и зеркал. Их взгляды встретились — и в этой точке пересечения не было уже ни романтики, ни намёка на неё. Был лишь холодный, ясный расчёт и страх за другую, в десятки раз более острый, чем страх за себя. Горе инстинктивно, с силой, оставляющей синяки, впилась пальцами в запястье блондинки. Ни слова не было сказано. Они ринулись прочь от зеркал, от света, в глубину помещения, к ряду кабинок. Кабинки действительно были просторными, как маленькие комнаты, с дверями из толстого матового стекла и тёмного дерева. Последняя, крайняя, стала их целью. Горе, движимая адреналином, рванула дверь на себя, втолкнула Сашу внутрь и впрыгнула следом. Защёлка — массивная, стальная — щёлкнула с тихим, таким жалким и ненадёжным звуком. За этой щелью в палец толщиной теперь лежала вся их жизнь. Внутри пахло ароматизатором с запахом шампанского, едким и фальшивым. Они вжались в угол, на холодный кафельный пол, прижавшись спинами к стене, рядом с сияющей белизной унитаза. Пространство было тесным, их тела вынужденно сплелись — колени к коленям, плечо к плечу. Лиза вся дрожала, как в лихорадке, её дыхание рвалось частыми, прерывистыми рывками, грудная клетка вздымалась, задевая руку голубоглазой. Она пыталась приподняться, чтобы через щель над дверью увидеть хоть что-то, но Саша была быстрее и жёстче. Она развернулась, поменяла их местами одним сильным, властным движением. Теперь она оказалась ближе к двери, став живым барьером между Лизой и миром снаружи. Одной рукой она прижала подругу к стене, зафиксировав её, и этот жест не был нежным — он был повелительным, полным отчаянной решимости. — Если вдруг что, я выйду первой, а ты оставайся здесь. Они не знают, что нас здесь двое, — прошипела Саша, её глаза, такие ясные обычно, стали подобны туманным озёрам: блёклыми, пустыми, в них плавала лишь одна-единственная тревожная искра. Её губы, которые только что могли улыбаться, подрагивали, выдавая колоссальное внутреннее напряжение. Она старалась говорить твёрдо, но в голосе, на самом донышке, звенела та самая «трещина» — тончайшая нить паники. Лиза поняла её с полуслова. И этот план, эта жертвенная готовность обожгли её сильнее страха. — Ты с ума сошла? Ты никуда не пойдёшь! — её шёпот был обжигающим, полным шипящей ярости и такого ужаса, что перехватывало дыхание. Она вцепилась в руку Саши уже не просто рукой — а всем существом, ногти впились в кожу так, что та непроизвольно дёрнулась. — Я не позволю тебе умереть из-за меня. Я не переживу этого. Уж лучше я, — сквозь стиснутые зубы прорывался голос блондинки. В её взгляде читалась неоспоримая, страшная правда: она уже всё решила. Это было в её природе — принять удар на себя, стать щитом до конца. В глазах Лизы заплясали чёрные точки от нехватки воздуха и нахлынувшей ярости. Она попыталась рвануться, оттолкнуть её, но пространство не давало развернуться. Мысли путались, превращаясь в сплошной, бессильный внутренний вопль. И в этот момент дверь в туалет снова открылась. Тяжёлые, грузные шаги. Не один, а несколько. Звук тяжёлого, размеренного дыхания. Шаги не спеша прошлись по ковру, приглушённо, но неумолимо. Щелчок открывающейся соседней кабинки. Скольжение двери по полу. Пауза. Ещё щелчок. Они методично, без суеты, проверяли каждую. Охота была в разгаре. Девушки затаили дыхание. Совсем. Лиза прикусила губу до боли, чтобы не вдохнуть; в ушах стучала собственная кровь, звучавшая, как барабаны судного дня. Всё тело Саши стало каменным, лишь рука, всё ещё державшая Лизу, была живой и тёплой точкой опоры в этом ледяном аду. Они вжались друг в друга так, что, казалось, могли проступить сквозь одежду, через кожу, сплавиться в единое, дрожащее целое, чтобы стать меньше, невидимей. Шаги остановились прямо перед их дверью. Всё замерло. Затем — резкий, мощный рывок за ручку. Дверь вздрогнула, замок жалобно звякнул, но выдержал. Сердце Лизы упало в бездну. Они знают. Они видят. Сейчас выбьют. Саша бессознательно прикрыла Лизу собой полностью, её веки сомкнулись, на лице застыла гримаса ожидания удара, конца, всего. Но вместо ломающейся двери и дула пистолета в щель раздался голос. Сдавленный, хриплый от напряжения, но знакомый. — Выходите! Нам нужно эвакуироваться. Я знаю, что вы внутри. Здесь никого, кроме вас. Охранник. Их охранник. Отпустившее напряжение было таким физическим, что у них обоих перехватило дух. Они разжали объятия, не сразу находя в себе силы пошевелиться. Мускулы ныли от скованности. — Давайте, побыстрее. Лучше выйти как можно скорее, — голос за дверью звучал по-прежнему грубо. Горе потянулась к защёлке, её пальцы дрожали, не слушаясь. Щёлк. Дверь открылась, впуская их обратно в золочёный, теперь казавшийся уже не театральным, а просто пошлым, мир туалета. Они вышли, шатаясь, как после долгого плавания. Смерть, которая уже почти накрыла их своим холодным крылом в этой кабинке у унитаза, отступила. Но её привкус, горький и металлический, остался на губах. И взгляд, который они снова перебросили друг на друга, был уже совершенно иным. В нём не было золотого света клуба. В нём была лишь тёмная, липкая реальность, в которой романтика была на вес пули, а признания застревали в горле от страха. Но и что-то ещё — неразрывная, стальная нить, спаявшая их в эти минуты в единое целое, которому только предстояло осознать свою цену.

***

Тася, сжав губы в тонкую, недовольную ниточку, бросила на Дрейка взгляд, в котором клокотала целая буря — раздражение, досада, беспомощность. Этот взгляд говорил яснее слов: «Вот из-за тебя и твоей хозяйки мы все здесь и крутимся, как белки в этом проклятом колесе». Он, привыкший к её колкостям, лишь едва заметно поднял бровь, принимая этот немой укор как должное. Повернувшись, она нехотя поплелась за парой — Женей и Алёной. Её собственная тень, угловатая и одинокая, нелепо прыгала по полированному полу в такт редким, неоновым вспышкам света, пробивавшимся из основного зала. Она оглянулась на глухую, массивную дверь туалета, за которой скрылись Саша и Горе. Ждать. Всегда ждать. Вечно быть на вторых ролях в чужом спектакле, где сценарий пишется кровью и деньгами. Мысль провести ещё несколько минут в компании двух влюблённых, чья страсть была таким же плотным коконом, как и их криминальные связи, вызывала у неё физическое отвращение. — Блять, — прошептала она себе под нос, останавливаясь. Дрейк, остановившийся в паре шагов, обернулся, вопросительно склонив голову. — Дай мне пару секунд, — буркнула она, махнув рукой в сторону удаляющихся силуэтов. — Я подожду их. А пока… мне нужно что-то, чтобы это всё пережить. Её шаги прозвучали твёрже, решительнее, когда она направилась к бару. Барная стойка, ещё недавно сиявшая хромом и стеклом под гипнотизирующими лучами светового шоу, теперь казалась островком заброшенной цивилизации. Бармен куда-то исчез. Тася, не церемонясь, перелезла через стойку, её пальцы нащупали среди бутылок самую узкую, самую угловатую — добротный шотландский виски, не для коктейлей, а для того, чтобы жечь горло и дурманить разум. Она налила полный стакан, даже не взглянув на этикетку, и сделала первый, долгий глоток. Огонь растёкся по пищеводу, пытаясь выжечь изнутри ком тревоги. Она уже подносила стакан ко рту снова, когда мир взорвался. Звук пришёл не сразу. Сначала — это была тишина, но тишина особого рода, вакуумная, высасывающая все звуки. Потом пол под ногами качнулся, будто гигантский зверь под клубом перевернулся во сне. Стеллаж за спиной звякнул хрустальным перезвоном. И лишь затем, с опозданием в долю секунды, в уши врезался оглушительный, рвущий барабанные перепонки грохот — не резкий, как выстрел, а тяжёлый, глухой, утробный, будто рухнула одна из несущих колонн мироздания. С потолка посыпалась штукатурка и клубы едкой, серой пыли, смешиваясь с дымом. Неоновые трубки, мерцавшие секунду назад, погасли, и через мгновение их сменил тревожный, моргающий багровый свет аварийного освещения. Он залил всё вокруг цветом запёкшейся крови и открытой раны. Из этого кровавого полумрака они и появились. Словно тени, оторвавшиеся от стен, материализовавшиеся из самого страха. Фигуры в чёрных балаклавах, безликие и потому бесконечно страшные. Они вынырнули из-за колонн, из служебных проходов, их движение было отлаженным, молниеносным. В руках — не стволы, а продолжения их рук, холодные и смертоносные. Хаос, сдерживаемый до этого дорогими обоями и громкой музыкой, вырвался на свободу. Он воплотился в рёве толпы — первобытном, животном крике ужаса. Люди, ещё секунду назад слитые в единый танцующий организм, разлетелись, как битое стекло. Они бежали, спотыкаясь о поваленные кресла, падая на скользкий от пролитых напитков пол. Стриптизёрши, эти райские птицы в перьях и стразсах, сорвались с шестов, как перепуганные бабочки, их лица, застывшие в гримасах ужаса, были куда выразительнее любых профессиональных улыбок. На полу остались лишь немногие — самые пьяные, беспомощно пытавшиеся подняться, и самые мёртвые, неподвижные тёмные пятна в багровом свете. Всё это Тасю коснулось лишь краем сознания, как страшный сон наяву. Её мир сузился до железной хватки на её плече. Дрейк рванул её к себе так, что стакан вылетел из пальцев и разбился о мрамор, окрасив его в золотисто-янтарный цвет виски. — Быстрее, к эвакуационному выходу! — его голос прорвался сквозь грохот, не крик, а сдавленное, властное рычание. Его палец, твёрдый как сталь, ткнул в сторону узкого прохода меж колонн, куда уже металась, давя друг друга, часть толпы. Инстинкт самосохранения, заглушённый было алкоголем и яростью, проснулся. Тася рванулась туда, не думая. Дрейк был её щитом. Он бежал сзади, чуть сбоку, его крупное тело закрывало её спину, его глаза, холодные и быстрые, сканировали пространство. Он был не человеком в эту секунду, а машиной, запрограммированной на одну цель — её спасение. Они миновали поваленный столик, перескочили через чьё-то потерянное боа из перьев. Воздух гудел от выстрелов, коротких, сухих, как щелчки огромных смертоносных клешней. Они были уже в пяти шагах от чёрной таблички с бегущим человеком, когда это случилось. Сначала Тася почувствовала не толчок, а скорее внезапное исчезновение опоры за спиной. Тяжёлое, тёплое присутствие, которое было её тылом, вдруг рухнуло. Потом раздался приглушённый, влажный звук, похожий на шлёпок сырого мяса о камень. И только обернувшись, она всё поняла. Дрейк падал. Не стремительно, а как подкошенный великан, медленно и неотвратимо заваливаясь на бок. Его падение казалось вечным. В багровом свете аварийных ламп она увидела, как сначала исчезло напряжение с его лица, затем стекленеют, теряют фокус его тёмные, всегда такие живые глаза. Он грузно рухнул, задев её плечом, едва не сбив с ног. Звук его тела, ударившегося о пол, был самым ужасным, что она слышала в жизни. — Дрейк? Дрейк.. — её собственный голос показался ей чужим, тонким, как треск фарфора. Она рухнула на колени рядом с ним, не замечая осколков, впивающихся в кожу. Его глаза… Боги, его глаза. Они смотрели куда-то сквозь неё, сквозь клуб, сквозь саму жизнь. В них не было ни боли, ни страха — лишь пустота, бескрайняя и леденящая. Они стали похожи на два куска тёмного, потускневшего обсидиана, в которых больше не отражался свет. — В тебя попали? Подожди, сейчас, всё будет хорошо, — её слова полились бессвязным, нервным потоком, пока её руки, действуя наперекор парализующему ужасу, уже обхватывали его под мышки. Тело было невероятно тяжёлым, безжизненно-вялым, словно кости в нём вдруг превратились в свинец. Она оттащила его, скребя ботинками по полу, к стене у самого выхода, в относительную тень от массивной колонны. Каждый сантиметр давался ценой титанических усилий. Когда она осторожно опустила его на пол, он вдруг вздрогнул всем телом, и из его горла вырвался звук — не крик, не стон, а короткое, дикое, звериное взвывание, которое оборвалось так же внезапно, как и началось. — Насколько всё плохо? — его голос. Он ещё говорил. Но это был не голос Дрейка — уверенного, с лёгкой насмешливой хрипотцой. Это был хрип умирающего, шелест сухих листьев под зимним ветром. Его лицо под слоем пыли и копоти было цвета пепла. Капли пота, холодные и крупные, катились по вискам. Она метнула взгляд вниз, туда, где его рука, дрожащая и слабая, прижималась к боку. Тёмное, быстро растущее пятно на чёрной ткани рубашки. Она отодвинула его пальцы, которые уже не могли оказывать сопротивление. И открылась рана. Не аккуратное отверстие из кино, а кровавый, пульсирующий хаос плоти и ткани. И кровь. Её было так много. Она не сочилась, а изливалась тёплым, алым потоком, мгновенно пропитывая рубашку, превращая её в мокрое, липкое полотно, вторившее конвульсивным вздрагиваниям его тела. — Всё нормально. Будешь жить. Слышишь меня? Дрейк? — она уже кричала, но её крик тонул в общем гуле. Слёзы, которые она так яростно сдерживала всю свою жизнь здесь, вырвались наружу, горячими и солёными, смешиваясь с пылью на её щеках. И она увидела, как по его неподвижному, застывшему лицу тоже скатилась слеза. Одна. Одиночная, прочертившая чистую дорожку на грязной коже. Вдруг его рука — та самая, что всегда здоровалась с ней твёрдым, дружеским пожатием — судорожно нащупала её запястье и вцепилась в него. Хватка была уже не сильной, а отчаянной, как хватка тонущего. — Я помог тебе в последний раз, дальше сама… — прошептал он. Каждое слово давалось с мучительным усилием, выходило обрывками, с хриплой булькающей нотой глубоко внутри. — Нет! — её отрицание было резким, как удар хлыстом. — Никакого последнего раза. Сейчас. Я схожу за подмогой. Жди меня. Она попыталась вырвать руку, чтобы побежать, кричать, искать кого угодно, но его пальцы, холодные и липкие от крови, сжались сильнее. — Побудь со мной. — в его взгляде, обращённом к ней, вдруг на мгновение проступило что-то знакомое — та самая тёплая, чуть грустная усмешка, с которой он всегда смотрел на её строптивость. — Я хочу, чтобы ты была последним, что я увижу. И после этого он закашлялся. Это был не кашель, а целая судорога, пронзившая его тело. Он согнулся пополам, и Тася, сама не помня как, помогла ему перевернуться на бок. Из его приоткрытого рта хлынула не слюна, а тёмная, почти чёрная алая пена. Он харкнул ею на стену, и багровый свет аварийки сделал эту картину сюрреалистично-ужасающей — живая фреска смерти. Тася застыла, обомлев. Весь мир сузился до этого пятна на стене и до хриплого, прерывистого дыхания у её коленей. И в этот миг тишины посреди ада в неё ворвалось воспоминание. Яркое, как луч света в этом кровавом полумраке.

Начало флешбека

Кабинет Алёны был холодным и минималистичным. После её ухода с лёгким, язвительным напутствием — «Те, кто с тобой в одной лодке» — Тася осталась наедине с пятью мужчинами. Они стояли навытяжку, словно выточенные из одного гранита — одинаково высокие, широкоплечие, с пустыми, невидящими глазами настолько натренированных телохранителей, что в них читалась лишь потенциальная угроза. Она почувствовала себя мышью в клетке со спящими львами. Страх сковал горло. И вдруг — щелчок. Чёткий, почти игривый звук язычка, отщёлкнувшегося от нёба. Он заставил её вздрогнуть. Самый красивый из них — тот, чьи черты действительно напоминали корейского айдола, но с более жёстким, мужским вырезом скул — чуть склонил голову. Его тёмные, как спелые черноплодные ягоды, глаза смотрели на неё не пусто, а с лёгким, едва уловимым любопытством. — Я Дрейк. Приятно познакомиться, — он подмигнул. Один глаз на долю секунды прикрылся в фамильярном, обезоруживающем жесте. Он протянул руку, но с места не сдвинулся, давая ей выбор — подойти или нет. Тася, преодолевая дрожь в коленях, сделала шаг. Ещё один. Её ладонь исчезла в его большой, сильной руке. Хватка не была демонстративно-крутой — она была уверенной, мягкой, но в ней чувствовалась стальная основа. И его глаза… Они смотрели на неё иначе. Не как на вещь, не как на обузу, не как на ещё одну подчинённую Алёны. В них читалось что-то вроде понимания. Солидарности попавшего в ту же лодку, пусть и на разных вёслах. И в этой безумной вселенной холодного расчёта он стал её маяком — не всегда приятным, вечно подтрунивающим, но… своим.

Конец флешбека

Она вернулась в настоящее, где её рука всё ещё была в его слабеющей хватке. Вечная поддержка. Вечные шутки, которые сглаживали острые углы этого кошмара. Вечный взгляд, в котором она отказывалась видеть что-то большее, чем дружба, потому что боялась запутаться в паутине этого мира ещё сильнее. Он был её солнцем в этом подземном царстве — не настоящим, не ласковым, но единственным источником тепла. И теперь это тепло утекало вместе с алым потоком, окрашивающим пол под ними. Она не могла его потерять. Не после того, как он принял пулю, которая могла быть предназначена ей. Эта мысль обожгла сознание, как раскалённое железо. Он закрыл её собой. Это был не просто профессиональный долг. В том хаосе у него были варианты — укрыться, открыть ответный огонь. Но его первым движением было оттолкнуть её в безопасном направлении и встать на пути угрозы. Она судорожно потянулась к его лицу, желая встряхнуть, вернуть, заставить это исчезнуть. Но её пальцы коснулись кожи, которая уже теряла эластичность живого тела, становясь прохладной и восковой. Его взгляд… Он застыл. В тех тёмных глубинах не осталось ни злости, ни грусти, ни той вечной насмешки. Там не было ничего. Абсолютная, всепоглощающая пустота. — НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ! ДРЕЙК! НЕТ! Её крик сорвался с губ, дикий, раздирающий горло. Она припала к его груди, прислушиваясь, впиваясь пальцами в окровавленную ткань, ища хоть малейшую вибрацию, хоть намёк на стук. Но там была только тишина. Глухая, бездонная тишина, громче любых взрывов. Его голова безвольно откинулась, из уголка рта стекала тонкая струйка алой слюны. — ТЫ СПРАВИШЬСЯ! НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА, ТОЛЬКО НЕ УМИРАЙ! — она рыдала, тряся его за плечи, но его тело лишь безжизненно качалось в такт её отчаянным толчкам. Её слёзы падали на его лицо, смешиваясь с пылью и кровью, но не смывая печать смерти. — ДРЕЙК! Я ПРОШУ ТЕБЯ! ОЧНИСЬ! Она кричала в пустоту, в багровый, моргающий мрак, в гул боя, который уже стихал где-то вдалеке. Но ответа не было. Его грудь больше не вздымалась. Руки, всегда такие живые и выразительные, лежали неподвижно. Дрейк был мёртв. Выстрел в печень — быстрая, безжалостная, мучительная смерть. Вся его жизнь, со всеми ошибками, тёмными делами, которых она могла лишь догадываться, со всей его нерастраченной, возможно, любовью — уместилась в эти несколько минут у грязной стены в клубе «Тёмный принц». Охватившее её чувство было слишком сложным, чтобы быть просто горем. Это была вина. Громадная, давящая гиря вины, приковывавшая её к этому месту. Она ненавидела этот мир, но он был его частью. Он мог быть плохим человеком, но для неё он был лучшим из тех, кого она здесь встретила. Он заслуживал жизни, простой, человеческой жизни, а не такого конца — грязного, быстрого, на полу среди осколков и чужой паники. Её оторвали от него. Кто-то сильный, безличный, взял её под руки и поднял, как пустую куклу. Она боролась, беззвучно, отчаянно, царапая руки, но её понесли. Краем затуманенного взгляда она увидела, как другой охранник, с каменным лицом, присел рядом с телом Дрейка, проверил пульс у шеи, тяжело выдохнул и аккуратным, почти нежным движением закрыл ему веки. Профессионально. Без эмоций. Это было самое страшное — обыденность этого жеста. Её уносили прочь. Она не видела больше ничего — ни разрухи, ни трупов, ни мигающих огней. Она видела только его лицо в последние мгновения — искажённое болью, но смотрящее на неё с той самой тёплой, грустной усмешкой. И своё отражение в его потухших, ставших стеклянными и пустыми, глазах. Последнее, что он увидел. Последнее, что она хотела бы видеть. Её тело обмякло. Слёзы текли беззвучно, непрерывным потоком. Она была белой, холодной, безжизненной, словно вся её собственная сущность, вся её ярость и строптивость остались там, на том кровавом полу, с единственным человеком, который сделал этот ад хоть немного терпимым. И которого теперь не было.

***

Машина, на этот раз не багажник, а просторный чёрный внедорожник с тонированными стёклами, плыла по пустынным предрассветным шоссе. Внутри царила густая, вязкая тишина, нарушаемая лишь шорохом шин по асфальту и приглушённым дыханием. Воздух был насыщен запахом дорогой кожи салона, чистящих средств и — невыветриваемым — едким шлейфом пороха, страха и крови, въевшимся в одежду, в волосы, в самые поры. Тася сидела, сгорбившись, у окна. Она смотрела на мелькающие фонари, но не видела их. Её глаза были широко открыты, сухие и воспалённые, будто выжженные изнутри. В них плавала пустота более глубокая, чем ночь за стеклом. Всё её тело периодически сковывала мелкая, неконтролируемая дрожь, как у животного после шока. Горе, сидевшая рядом, после нескольких минут молчания осторожно, почти боязливо, протянула руку и положила её на сжатый кулак Таси. Тася дёрнулась, но не отдернула руку. Не было в ней ни привычного раздражения, ни отторжения. Была лишь всепоглощающая апатия, в которой это чужое, тёплое прикосновение было просто ещё одним фактом реальности, ни хорошим, ни плохим. Пальцы Горе начали медленно, ритмично поглаживать её костяшки — жест бессмысленный, успокаивающий скорее саму Горе, но в нём была странная, детская простота. Охранники на передних сиденьях хранили каменное молчание, их профили были непроницаемы. Они видели слёзы, видели шок, видели эту жалкую попытку утешения, но их глаза, мелькавшие в зеркало заднего вида, отражали лишь профессиональную отстранённость. Они пережили слишком много подобных ночей. Никто не спрашивал, куда они едут. Надежда, тупая и безвольная, теплилась лишь на одно: что их повезут назад, в тот холодный, но знакомый отель, где можно спрятаться, свернуться калачиком и на время забыться. Моральные силы были исчерпаны до дна, до самой горькой гущи. Когда автомобили наконец остановились, на востоке уже разливается по горизонту молочная, водянистая муть рассвета. Воздух, струящийся в распахнутую дверь, был холодным, свежим и невероятно чистым после удушья клуба. Он пах солью, влажным песком и далёким, едва уловимым запахом водорослей и мазута. Полутьма, таинственная и размытая, скрадывала четкие линии. Небо было затянуто слоистыми, перламутрово-серыми облаками, словно гигантская раковина. Алёна, словно тень, выскользнула из другой машины. Она уже успела переодеться. Прошлый образ сменился мешковатыми чёрными тактическими штанами и просторной толстовкой с капюшоном, наброшенным поверх головы. На лице, на скулах и над бровью, виднелись аккуратные пластыри телесного цвета. Чёрная кепка низко надвинута на лоб, убирая непокорные пряди. Она казалась другой — не хозяйкой ночного клуба, а полевым командиром, вышедшим на учения. Её движения были экономными, точными, без намёка на усталость. Девушки вышли, оглядываясь. Они стояли на заброшенной территории где-то на окраине, у кромки воды. Вокруг — царство индустриального распада: громады полуразрушенных складов с выбитыми окнами, похожими на чёрные провалы в глазницах черепов; ржавые, огромные, как доисторические звери, цистерны; бесформенные груды металлолома, поросшие жёсткой бурой травой; одинокие, скрипящие на ветру строительные контейнеры. Под ногами хрустел битый кирпич, щебень и осколки бутылок. И над всем этим — пронзительный, свежий ветер с озера Мичиган. Женя первой обернулась и застыла, издав тихий, захлёбывающийся звук, полный неподдельного изумления. Озеро. Оно открывалось внезапно, как чудо посреди этого апокалипсиса. Не сказочно-лазурное, не тропическое. Оно было величественным и суровым. Вода, цвета полированной стали и холодного свинца, простиралась до самого горизонта, сливаясь с серым небом. На горизонте, в разрыве облаков, пробивался первый солнечный луч, и он вырезал на поверхности длинную, искрящуюся золотую дорожку, которая дрожала и рассыпалась на миллионы хрупких бликов. Волны, невысокие, но мощные, накатывали на берег, усыпанный не песком, а крупной галькой и валунами, с глухим, размеренным рокотом, похожим на дыхание спящего гиганта. Вдали виднелись очертания каких-то пирсов, уходящих в воду, и силуэты грузовых судов, застывших, как призраки. Это была не умиротворяющая красота, а красота силы, свободы и бесконечности. После тесноты клуба, после крови и страха этот простор бил в грудь, вызывая почти физическую жажду — побежать, вдохнуть полной грудью, коснуться этой леденящей, живой воды, смыть с себя всё. В глазах каждой девушки вспыхнула одна и та же дикая, наивная надежда. Но их взгляды, метнувшиеся к Алёне и к неподвижным фигурам охранников, расставившихся по периметру, тут же угасли. Мечта разбилась о реальность. Они были не туристками на пикнике. Они были солдатами на принудительных учениях. Двое охранников вынесли из багажника несколько длинных, тяжёлых чёрных кейсов, с характерным, не обещающим ничего хорошего, видом. Кейсы с щелчками открылись на капоте одной из машин. Внутри, в ложементах из чёрного пенопласта, лежало оружие. Это были не игрушки. Автоматы, точные копии АК-47, но выполненные из лёгких сплавов — учебно-тренировочные, под пейнтбол. Их формы были до жути узнаваемы: изогнутые магазины, характерная мушка, пистолетная рукоять. Они выглядели смертоносно-настоящими, лишь матовость материала и отсутствие дульного пламени выдавали их учебное назначение. Рядом лежали шары с краской — «пули» — яркие, как ядовитые ягоды, и баллоны со сжатым воздухом. — Сейчас пройдёт небольшая практика ваших навыков, — голос Алёны резал воздух, как лезвие. Он был лишён эмоций, чист, как этот утренний ветер. Она стояла, слегка расставив ноги, руки в карманах толстовки, и смотрела на них сверху вниз. Но её взгляд, скользнув по лицам, на мгновение зацепился за Женю. И в этом мгновении что-то дрогнуло. Не потаённая нежность, нет — но нечто вроде признания. Словно она видела в ней не просто подчинённую или заложницу обстоятельств, а союзника, прошедшего через огонь и не сломавшегося. В её глазах, обычно таких пустых и холодных, на секунду вспыхнула и погасла искра — не улыбка, а нечто более сложное: одобрение, достигнутое с трудом. Женя, поймав этот взгляд, смущённо отвела глаза, чувствуя, как по её щекам разливается горячая волна. — Вы будете соревноваться здесь, — Алёна небрежным движением кисти очертила периметр между двумя самыми большими заброшенными складами. — Одно верное попадание — это смерть. Эта территория — ваша зона. Для начала каждый сам за себя. Краткий, жёсткий инструктаж был проведён одним из охранников. На робкий вопрос Горе о шлемах тот лишь флегматично пожал плечом, его лицо выражало одно: «В реальном бою шлемов не будет. Привыкайте». Это был их мир. Мир, где твоя безопасность — твоя забота, а боль — часть учебного процесса. Девушки, получив тяжёлые, непривычно холодные автоматы, разбрелись по территории, растворяясь в лабиринте ржавого металла и бетонных обломков. Сердце билось часто и гулко. Предстоящее вдруг перестало быть игрой. Это была симуляция, но симуляция слишком реальная, слишком свежа в памяти после только что пережитого кошмара. — Раз, два, поехали! — рявкнул охранник, и тишину взорвал нестройный хор щелчков, хлопков и шипения сжатого воздуха. Первые минуты были хаотичными и нелепыми. Саша, всегда собранная, с трудом совладала с отдачей и весом оружия, её выстрелы ложились куда угодно, только не в цель. Горе, чья природная ловкость и дерзость находили выход в этой странной активности, быстро освоилась. Подкравшись к Саше, засевшей за разбитой бетонной плитой, она выпустила короткую очередь. Шары с краской, жёсткие и быстрые, оставили на одежде Саши яркие, расплывающиеся синие кляксы. Та отскочила с тихим вскриком, больше от неожиданности, чем от боли — удары были чувствительными, оставляющими синяки. Тася двигалась как лунатик. Её автомат висел в безвольных руках. Она просто сидела, прислонившись к холодной стенке цистерны, и смотрела на оружие, будто надеясь найти в его механизме ответ на все вопросы, на всю несправедливость мира. Женя, дрожащая и неумелая, нашла её первой. Её выстрел, сделанный с близкого расстояния, попал Тасе в грудь, оставив алое пятно. Тася лишь вздрогнула и закрыла глаза, не выразив ни злости, ни досады. Она была вне игры, вне всего. И вот на поле, залитом теперь не только серым светом, но и яркими брызгами краски, остались двое: Горе и Женя. Лиза, почуяв вкус мнимой власти, азарт погони, превратилась в хищницу. Её карие глаза блестели, она двигалась между укрытиями легко и бесшумно, сливаясь с ржавыми тенями. Красные волосы Жени, яркое пятно в этом монохромном царстве, были как маяк. Первый выстрел Горе прошёл мимо — Женя успела нырнуть за угол. Тогда Горе пошла на сближение. И когда Женя, поддавшись панике, выскочила, чтобы встретить угрозу лицом к лицу, её пальцы, скользкие от пота, соскочили со спускового крючка. Горе же не дрогнула. Короткая, точная очередь. Шары ударили Жене в область сердца, окрасив толстовку в сочный, унизительный фиолетовый. Горе вскочила на месте с победным, диким возгласом. Впервые за долгое время она чувствовала себя не бесправной заложницей, а кем-то способным, сильным. Она была хороша хоть в чём-то. Командная игра добавила слоя стратегии. Горе и оцепеневшая Тася против Саши и Жени. Баланс сил был призрачным. Тася, выйдя из ступора лишь на минуту, попыталась атаковать Сашу и была мгновенно «убита» с дальнего расстояния — Саша начала приноравливаться, её ум и хладнокровие брали верх над отсутствием навыка. Женя, наученная горьким опытом, попыталась затаиться, но Горе была хитра, как лиса. Отвлекающий манёвр, ложный шум шагов, и — выстрел в спину. Ярко-зелёное пятно расплылось на спине Жени. Финальный поединок — Горе против Саши, их негласное соперничество, вылилось на это поле. Они смеялись, когда осознали, что остались вдвоём. Эта «битва» была изматывающей. Обе использовали местность на максимум, прятались, маневрировали, обстреливали предполагаемые позиции. В итоге, опьянённая азартом Горе пошла в лобовую атаку. Это была её ошибка. Они выстрелили почти одновременно, но Саша в последнее мгновение сделала неловкий, но эффективный уклон в сторону. Шар Горе просвистел впустую, в то время как её собственная грудь окрасилась в лимонный цвет. Победа — за холодным расчётом. После нескольких таких раундов, когда все уже были в поту, в синяках и размазанной по одежде и коже краске, Алёна, наблюдающая всё это время с каменным лицом со стороны, сделала шаг вперёд. — Я сыграю с вами. Один раунд. Тишина повисла плотная, звенящая. Это было как вызов на дуэль от чемпиона мира. В Горе проснулось дикое, яростное желание — победить её. Унизить ту, кто держала их всех в ежовых рукавицах. Женя же смотрела на Алёну не с вызовом, а с трепетным, сложным чувством, ловя каждый её жест. — Вы все против меня, — добавила Алёна, и на её губах, обычно таких напряжённых, дрогнула тень той самой ехидной, почти весёлой улыбки, которую тут же скрыл порыв ветра, разметавший пряди волос, выбившиеся из-под кепки. Это зажгло в девушках новый огонь. Бой не на жизнь, а на смерть. Шанс доказать свою ценность, свою силу. Они разошлись, пятеро против одной. Атмосфера накалилась до предела. Раунд начался. И почти сразу же Тася, с пустым, покорным взглядом, просто вышла из-за укрытия и получила чёткий, аккуратный шар в плечо от Алёны, которая, казалось, появилась ниоткуда. Тася молча вышла за границы зоны, села на землю и уставилась в сторону озера. Она выпала из игры, как и из реальности. Алёна превратилась в призрак, в тень. Она не бежала, а перемещалась короткими, точными перебежками от укрытия к укрытию, сливаясь с ржавым фоном. Горе, выследив её перемещение, рискнула выглянуть и выстрелить. Промах. И тут же выдала свою позицию. Алёна исчезла за углом. И когда Горе, через секунду, снова осторожно высунула голову, чтобы оценить обстановку, шар с краской прилетел точно в край её плеча — «смертельное» попадание по правилам. Горе в ярости швырнула автомат на землю. Женя, дрожа от напряжения, попыталась подобраться сзади. Но её выдали неуверенные, шаркающие шаги по гравию. Блондинка сделала ложный выброс из-за укрытия — и в неё тут же выстрелила затаившаяся Саша. Попадание! Но это была лишь ловушка. Алёна, предвидя засаду, подставила не себя, а лишь край пустой канистры. Пока внимание Саши было приковано туда, сама Алёна, словно ящерица, взобралась по груде обломков на невысокую, но господствующую над местностью возвышенность — на крышу низкого разрушенного гаража. Оттуда, как ястреб с высоты, она увидела всё. Заметила притаившуюся за бетонным блоком Сашу. Выстрел. Шар с характерным хлопком разбился у неё на затылке, растекаясь ярко-оранжевой массой. Саша вскрикнула от неожиданности и боли, потирая голову. Женя осталась одна. Давление было невыносимым. Крики подруг, болевших за неё из-за границы поля: «ДАВАЙ, ЖЕНЯ! НА ТЕБЯ ПОСЛЕДНЯЯ НАДЕЖДА!» — лишь усиливали дрожь в коленях. И тут она увидела это: из-за выступа трубы небрежно свисал край чёрной кепки. Её кепки. Сердце Жени ёкнуло. Она прицелилась, выдохнула и выстрелила. Кепка дёрнулась. Попадание! Она замерла в ожидании. Ничего. Ни звука, ни движения. Осторожно, шаг за шагом, она вышла из-за своего укрытия. Ничего. Стояла в полном ступоре, а в ушах уже нарастал отчаянный крик подруг, пытавшихся её предупредить. Но было уже поздно. Сильная, неумолимая рука обхватила её сзади, прижала к чужому телу, а ладонь грубо легла на рот, заглушая крик. Её оттащили в глубокую тень между двумя контейнерами. Запах пыли, металла, и… тонкий, едва уловимый аромат дорогого мыла и холодной кожи. Женя узнала его. Алёна. Приглушённый, низкий смех прозвучал прямо у её уха, посылая по спине судорожные мурашки. — Кажется, кто-то очень невнимательный, — прошептал голос, и горячее дыхание обожгло её кожу. Рука Алёны переместилась с её рта на горло, не сдавливая, а лишь нажимая особым, профессиональным образом на чувствительную точку у сонной артерии, заставляя Женю инстинктивно запрокинуть голову, чтобы избежать боли. Это был захват, полный доминирования и странной, извращённой интимности. — Или просто недостаточно старался на тренировках. А ведь тебя может поймать кто-то другой. От кого уже так просто не отделаешься. Каждое слово было томным, соблазнительным шипением, контрастирующим с железной хваткой. Женя пыталась вырваться, но её тело, зажатое и парализованное смесью страха и чего-то ещё, не слушалось. — Тебе никогда не превзойти меня, — поставила точку Алёна, и в этих словах прозвучала не только победа в игре. Звучала вековая, горькая истина. Она слегка ослабила хватку, позволив Жене сделать судорожный, хриплый вдох, и отстранилась, растворившись в тени так же бесшумно, как и появилась. Женя, прислонившись к холодному контейнеру, тяжело дышала, чувствуя, как горит её щека, куда касалось дыхание Алёны, и как бешено стучит сердце.

Начало флешбека

А этот ветер, этот холод, этот запах ржавчины и озёрной воды — они были до боли знакомы. Где-то в другом месте, в другом времени, в другой жизни, которой для одиннадцатилетней Алёны не существовало. Холод пробирался сквозь тонкую куртку, цеплялся за обнажённые участки кожи, заставляя её дрожать мелкой, предательской дрожью. Она сжимала пальцы вокруг рукояти пистолета — настоящего, но заряженного холостыми, — до белизны костяшек. Её руки немели от напряжения и холода, но она не смела расслабить хватку. Перед ней — такие же полуразрушенные склады, груды мусора, вечерние тени, удлиняющиеся с каждой минутой. Её цель — отец. Задание — обнаружить и «уничтожить». Её глаза, ещё детские, но уже не по-детски острые, сканировали местность. В них стояли слёзы — не от эмоций, а от пронизывающего ветра, но она даже не моргала, боясь упустить движение. Всё её существо было собрано в тугую пружину, каждый нерв натянут. Вдруг — шорох справа, сброс гравия из-за угла. Её реакция была молниеносной. Разворот, почти не целясь, выстрел. Глухой хлопок разорвал тишину. Пусто. Ловушка. — Слишком медленно. Голос отца прозвучал слева, монотонный, лишённый каких-либо оттенков — ни похвалы, ни разочарования, лишь констатация факта. Она метнулась туда взглядом, но видела лишь голую стену. Он перемещался, как призрак. Она сменила позицию, её маленькое сердце колотилось о рёбра. И тут движение сверху, на стене. Она вскинула ствол, выстрел. Попадание! Но не в цель. В оружие отца, которое он, как щит, подставил на уровне головы. — Слишком слабо. Мимо. Это «мимо» прозвучало как приговор. Алёна цокнула языком, с досадой сдувая непокорную прядь волос с лица. Тогда она, подражая ему, с недетской ловкостью вскарабкалась на ту же невысокую возвышенность. Теперь она контролировала сектор. Чувство мнимого превосходства длилось долю секунды. Удар сзади был стремительным и неожиданным. Сильная рука толкнула её в спину. Она полетела вниз, вскрикнув, выпуская оружие из рук. Высота была небольшой, и она, как её и учили, сгруппировалась, упав на бок. Но удар о землю, усыпанную щебнем и острыми камнями, отозвался пронзительной болью в ребре и тазу. Она мычала, зажмуриваясь, песок и мелкие камушки впились в кожу лица, попали в глаза. Сквозь пелену слёз и боли она подняла взгляд. Над ней, на фоне темнеющего неба, стоял отец. Его высокую фигуру очерчивал последний свет заката. Чёрные волосы трепал тот же пронзительный ветер. А его взгляд… Он был тёмным, густым, как непролазный, мёртвый лес. В нём не было ни капли жалости, лишь холодное, всепоглощающее неодобрение. — Слишком медленная реакция. А ещё ты слишком слабая. Почему не удержалась? Она, стирая грязь с лица и лишь сильнее размазывая её, смотрела на него, не понимая. Как можно было удержаться? Его сила, его скорость были запредельными для неё. В её взгляде мелькнуло что-то щенячье — растерянность, мольба о простом объяснении, может, даже о помощи. — Бездарность. Ты позоришь меня, понимаешь? Ты вообще хоть на что-то способна? Слова, острые и едкие, как лезвия, вонзались прямо в самое сердце, в ту хрупкую часть, что ещё надеялась на любовь. Он обошёл её, чтобы видеть её лицо. Алёна молчала. Отвечать отцу не полагалось. Любое слово, а тем более оправдание, повлекло бы за собой не просто наказание, а что-то худшее — ледяное презрение, изнурительные дополнительные тренировки, тонны поучительной литературы, которую потом нужно будет пересказывать слово в слово. Её мир был миром безусловного подчинения и безупречности. — Тебе никогда не превзойти меня. Он бросил эту фразу через плечо, уже отворачиваясь, и пошёл прочь. Его шаги по гравию звучали громче любых выстрелов. — Постарайся хотя бы не позорить нашу семью. Я увеличу тебе количество тренировок на неделе. Его фигура растворилась в сумерках. Он ушёл, не оглянувшись, не попрощавшись. Их единственное за долгие месяцы взаимодействие, длившееся меньше часа, закончилось. И оно свелось лишь к перечислению её недостатков. После смерти матери, когда мир для девочки рухнул, ей отчаянно нужна была хоть капля тепла, поддержки. Вместо этого она получила лишь ужесточение режима, холодную дистанцию и вечное, непосильное бремя быть идеальной. Она ненавидела себя за свою слабость. Ненавидела его за его недоступность. Ненавидела каждый день, каждую тренировку. Но продолжала стараться. Потому что только безупречный результат, филигранно выполненное задание, идеально убранная комната могли вырвать у него крупицу внимания — не любви, нет, а просто внимания, взгляда, в котором не было бы этого леденящего душу разочарования. Выбора у неё не было. И эта ноша, этот вечный холод, начали точить её изнутри, вытравливая из неё всё мягкое, всё человеческое, оставляя лишь стальной каркас воли и бесконечную, одинокую пустоту.

Конец флешбека

Ветер на берегу озера завыл сильнее, сорвав кепку с головы Алёны и разметав её светлые волосы. Она не стала её ловить. Она стояла, глядя на девушку у контейнера, на других, сбившихся в кучку, и в её глазах, отражавших свинцовую воду, не было ни победы, ни радости. Была лишь знакомая, вечная пустота, которую не могли заполнить ни власть, ни контроль, ни даже этот мимолётный, странный интерес к красноволосой девушке, смотревшей на неё с таким смешанным ужасом и восхищением. Она повернулась и пошла к машинам, оставив их на берегу вместе с краской, болью и неразрешёнными вопросами, унося в себе ледяное эхо отцовских слов: «Тебе никогда не превзойти меня». Возможно, он был прав. Но теперь эти слова стали не только её проклятием, но и её щитом, и её единственным известным способом взаимодействия с миром.