Неожиданный исход

Всё могло бы и дальше продолжаться однообразно, тянуться бесконечной серой полосой, как унылый осенний дождь за окном. Саша с Горе жили прекрасно и довольно мирно, хотя это казалось почти неестественным, если смотреть на трудный, взрывной, тяжёлый характер Лизы. Сашин бывший парень таки принял расставание, и ходили слухи, что он сам нашёл себе парня. Впрочем, слухи эти исходили от их общих друзей, а те могли наговорить кучу чуши, лишь бы Саше легче жилось с грузом вины. Саша была уверена, что и Дане про неё наговаривают такую же чушь, особенно про то, с кем она ему изменила. Фактически, это являлось изменой, ведь она испытывала любовные чувства, проявляла действия и признавалась в любви человеку. И этим человеком был не Даня, и даже не другой парень. Это была девушка. Красивая, своеобразная, прежде — очень хорошая подруга, с которой они состояли в одной группе, проводя бок о бок столько времени, что успели стать друг другу кем-то большим, чем просто друзьями. И Дане было так болезненно, что он на пару с парнем Жени заливался алкоголем, но знали об этом лишь единицы. Раньше он вёл трезвый образ жизни, но всё изменилось после этого инцидента, расколовшего его мир на «до» и «после». Женя продолжала сходить с ума. Медленно, мучительно, болезненно, словно её рассудок плавился на медленном огне. Она никогда прежде не убивалась так долго и без особой поддержки. От неё отвернулись почти все, потому что она сама их отталкивала, захлопывая перед ними двери своей души одну за другой. Её парень всё не отвечал на звонки, словно растворился в небытие, пропал из её жизни навсегда и не собирался возвращаться. Время близилось к зиме, к той самой противной и мерзкой погоде, которая ассоциируется лишь с депрессией, слякотью и бесконечной темнотой за окном. Вы спросите, что насчёт стаффа элевейтов? Где все те люди, которые должны были сплачивать их, заставлять работать, помогать, говорить о том, как подписчики их ждут и переживают? Маленькие люди, выполнявшие не такую уж значительную работу и бывшие относительно новенькими, решили не вмешиваться в этот эмоциональный шторм. Настя-менеджер поговорила со всеми, пытаясь строить из себя психолога и нравоучителя жизни, но ничего этим не добилась, лишь сотрясая воздух пустыми фразами. А что насчёт Лизы-монтажёра и Миланы-художника? Лиза, оказывается, уже давно планировала уйти и вместо того, чтобы сказать об этом прямо, просто пропала. Возможно, она поступила правильно, ведь новость о её уходе могла подкосить девочек ещё больше, в особенности Женю. Она не хотела говорить о том, что давно мечтала покинуть «ELEVATE», и, видя, насколько все разбиты и нуждаются в помощи, решила просто исчезнуть, раствориться в тишине, дабы не делать хуже. Ходили слухи, что она уехала куда-то далеко, прочь от цивилизации, и, возможно, даже ударилась в религию, ища утешения в молитвах и уединении. Милана-художник пыталась поддержать девочек как могла. Она часто заглядывала к Жене — проверить, не убивается ли та вновь, и почти всегда заставала её в одинаковом, полуразрушенном состоянии, сидящей в окружении пустых чашек и смятых пледов. Пару гореликс она не особо одобряла, однажды обронив что-то вроде того, что ей бесконечно жаль Сашиного парня. Всем было его жаль, кроме Горе, которая, казалось, возненавидела любые разговоры о нём и постоянно сливалась с темы, пряча раздражение за плотно сжатыми губами. Милана была единственной, кто всерьёз задумался о том, чтобы объявить поиски Алёны, найти нужных людей, умеющих искать. В ней просыпались какие-то задатки детектива, и она была довольно амбициозной в свои двадцать один год. Женя неоднократно её благодарила, но просила не разыскивать Алёну и не пытаться навредить ей в ответ. Почему? Может быть, из-за принципов, а может, из-за особого, трепетного отношения, что зародилось когда-то очень давно и до сих пор тлело под слоем обид. А у Таси вроде как зарождалась новая интрижка, потому что она немного изменилась в лучшую сторону, подобрела, стала светиться изнутри, а в глазах будто появилась какая-то искра и робкая надежда. Все могли только догадываться, ведь она ничего не рассказывала, храня свой секрет как драгоценность. Но произошло нечто совершенно необычное. Это была нестандартная и странная ситуация, словно вышедшая из-под контроля стихия. Горе с Сашей не на шутку поссорились. Темой стала бытовуха, какая-то банальная фигня из разряда тех, когда ссорятся просто так — не из-за реальной проблемы, а потому что устали друг от друга, выгорели дотла, больше не могут дышать одним воздухом. Горе очень ярко вспыхивала и ссорилась на полную катушку, не фильтруя базар, выбрасывая слова, острые как осколки стекла. Они были вместе уже достаточное количество времени, чтобы конфетно-букетный период истлел и начались настоящие, трудные, выматывающие отношения. Такие, какими они и должны были быть. Горе совсем раскрепостилась, начав показывать настоящую себя, каждый потаённый, тёмный уголок своей души. И Саша тоже не была особенной. Она была таким же человеком с такими же эмоциями, которого вполне можно было вывести из себя. Это не было ссорой, что раз и навсегда меняет всё до и после, но обе стояли на грани и решили пожить отдельно. Саше нужно было подумать о том, точно ли она сделала правильный выбор, а Горе нужно было остыть, чтобы не натворить глупостей. Идти ей было некуда. Свою съёмную квартиру Лиза продала, переехав к Саше, и теперь, стоя на продуваемом ветром перекрёстке, она не придумала ничего умнее, как набрать своей близкой подруге Жене и попроситься переночевать. Она не стала вдаваться в подробности, но немного подвыпившая, болтливая Женя сама начала расспрашивать, и Горе рассказала всё сухо, по делу: что поссорились, что не хочет возвращаться домой, что ей негде переночевать. На самом деле Горе наверняка было куда податься, но она хотела именно к Жене, как к родному человеку. И вот они договорились, что Лиза придёт к ней сегодня вечером. Была ночь — поздняя, глубокая, около двух часов ночи. За окном стояла тишина, какая бывает только поздней осенью, когда мир замирает в ожидании снега. День в принципе выдался довольно солнечным и ясным, обманчиво тёплым, но к ночи небо очистилось, и теперь луна заливала комнату холодным серебром. Женя немного выпила и решила принять противовирусные, потому что чувствовала, как по телу расползается противный, болезненный озноб — начинала заболевать из-за резкого похолодания, чего совсем не хотелось. Но из-за забывчивости и спутанности сознания, вызванной большим стрессом, нервозностью и алкоголем, она перепутала банки, выпив какие-то сильные таблетки, затуманившие рассудок. Она редко пила их прежде, только в крайнем случае, когда ощущать совсем не хотелось, когда сама с собой не справлялась. Она бы пожалела об этом, но эффект наступил почти мгновенно, вязкой волной накрывая сознание, и она даже не успела осознать, откуда он вообще появился. В дверь послышались стуки. Раз, два, три — глухие, требовательные. А Женя даже толком не могла подняться с дивана, где лежала, уставившись в телевизор с какой-то программой по готовке блюд. Свет от экрана мерцал синеватыми бликами на её бледном лице, делая черты заострившимися, почти незнакомыми. Стуки не прекращались, а казалось, становились то тише, то громче, пульсируя в висках. Женя уже совсем забыла о том, что ждала Горе. После этих таблеток мысли рассыпались, как песок сквозь пальцы. Она еле-еле поплелась в коридор, цепляясь за стены, ноги не слушались, а перед глазами всё плыло, будто она смотрела на мир сквозь толщу мутной воды. Память и сознание в последнее время очень подводили, что не могло не огорчать, добавляя к боли ещё и горечь беспомощности. Женя медленно приблизилась к двери и, с трудом справившись с замком, открыла её. Холодный воздух сквозняком ударил в лицо, принеся с собой запах морозной свежести и чего-то хвойного, терпкого. На пороге, словно сотканная из теней, появилась она. Алёна. Она была в чёрной водолазке, плотно облегавшей горло и запястья, в накинутой сверху ветровке-джинсовке такого же чёрного цвета и в подходящих к этому мрачному образу штанах и тяжёлых ботинках. В горле у Жени мгновенно встал ком — такой огромный и удушающий, какого не было даже в самые страшные депрессивные эпизоды и панические атаки. Взгляд у Алёны казался спокойным, почти ледяным, но за этой хрупкой маской скрывалось нечто такое, что заставило Женю внутренне сжаться. Глаза её были покрыты серо-голубыми линзами, не позволявшими распознать истинных эмоций, но зрачки под ними явно дрожали, вибрировали, словно в фильме ужасов. Она тут же скользнула в квартиру, переступив порог одним текучим, хищным движением, заставив Женю покачнуться назад и усомниться в реальности происходящего. Перед глазами всё плыло, мир распадался на фрагменты. Блондинка, не сводя с неё пронзительных глаз, шумно захлопнула дверь, отсекая непроглядную ночь за спиной. И, словив Женю от падения одним точным, выверенным движением, примкнула к объятиям. Её руки скользнули под чужие подмышки, обвивая талию с собственнической жадностью, а лицо уткнулось в изгиб чужой шеи. От Алёны исходил холод, пронизывающий до костей, пробиравшийся под одежду и оседавший инеем на разгорячённой коже. Одежда её словно впитала в себя дыхание улицы — то ли мелкий дождь, то ли колючий снег, которого по всем приметам быть той ночью не должно было. Не успев ничего вымолвить, Женя остолбенела, хотя прежде её типичной реакцией всегда было оттолкнуть или убежать от неизвестности. В нос тут же, почти болезненно, ударили духи — сильные, хвойные, с горьковатой нотой. Они сочетали в себе ароматы уверенности, ледяной силы, но в то же время загадочности, холода и неизвестности. А может, они показались ей настолько запутанными и сложными лишь из-за помутнённости её сознания? Чужое тело понемногу начало отогреваться, расползаясь теплом от точек их соприкосновения, и этот жар начал приближаться к обжигающему огню, который перебивал внутренний холод и страх. Алёна прижалась теснее, и Женя почувствовала, как сильно и часто бьётся её сердце, отдаваясь шумом в висках. — Я просто не могла без тебя… — шепнула блондинка прямо в чужое ухо, но воздух от её слов был ледяным. Сознание помутнело окончательно, организм перегрузился, и сон смешался с реальностью в одно неразборчивое, вязкое марево. Женя потеряла сознание, проваливаясь в беспамятство. С полом она сразу же не встретилась, потому что находилась в стальном хвате другой девушки, которая прикасалась мягко, почти невесомо, но так, что вырваться не позволила бы ни за что. — Fuck [Блять], — только и успела выдохнуть Алёна, осторожно опуская обмякшее тело на пол. Лицо Жени выглядело чересчур бледным, почти прозрачным, а тело — пугающе худощавым и лёгким. Вдруг желание прикоснуться к её искусанным, пересохшим губам, провести по ним подушечкой пальца пересиливало все остальные мысли, но Алёна себе не позволила. Она натворила слишком много дерьма, чтобы позволить себе что-то подобное в чужой уязвимый, беззащитный момент. Что делать было непонятно. Вызывать скорую? Пропасть, сделав вид, что всё случившееся — лишь болезненный, лихорадочный сон? Попытаться пробудить её поцелуем, как в самых старых сказках с принцем и принцессой? Пока она думала, время остановилось. Мысли холодили рассудок так же, как осознание того, что она видит эту девушку впервые за столь долгий, мучительный срок. Это был лучший и одновременно худший сон наяву, который здравый смысл отказывался понимать у обеих. Слова были излишни, поэтому Алёна просто впитывала её образ глазами, как умела делать это лучше всего — жадно, до дрожи, замечая каждую новую чёрточку, каждую тень, залёгшую под ресницами. Губа её была уже искусна в кровь в тот момент, когда в мёртвой тишине квартиры раздался резкий, пронзительный звук домофона. Алёна вздрогнула, ощутив этот резкий звук посреди белого шума своего сознания. Она смотрела на эту ускользающую, замершую картину, не зная, что делать. Слёзы выступили сами собой, но она, даже не заметив, смахнула их как назойливую мошкару. И тут произошло то, на что она ни в каких своих размышлениях не могла рассчитывать. Дверь медленно, но уверенно, со скрипом распахнулась, и на пороге появилась Горе. На Лизе была мешковатая, выцветшая толстовка глубокого фиолетового цвета, накинутая поверх чёрной водолазки, и свободные тёмные штаны, заправленные в тяжёлые ботинки на массивной подошве. Сверху — короткая джинсовая куртка с потёртостями, вся в нашивках и булавках, не спасавшая от холода. Её взгляд тут же упёрся в сидящую на коленях Алёну и лежащую рядом, словно усопшую, Женю, и она замерла с дверной ручкой в побелевших от напряжения пальцах. Среагировала она так, как реагировала на такое всегда — мгновенно, инстинктивно, всем своим естеством. Дверь захлопнулась с такой силой, будто Лиза вложила в этот звук всю свою ненависть, всё скопившееся за месяцы презрение. Словно разъярённый бык, она направилась на свою жертву, не разбирая дороги. — Ты… блять.. — зубы её заскрежетали так, что сказать было нечего. Она замахнулась рукой, пытаясь выплюнуть что-то соизмеримое с её внутренним пламенем, но слова застряли в горле, превратившись в звериный рык. Однако лёгкое, почти неуловимое движение Алёны, грациозное, как у профессионального фехтовальщика, но опасное, как бросок змеи, — и Лиза с огромной силой оказывается впечатанной в стену. Чужая ладонь сомкнулась на её шее, и в горле запершило до того момента, пока она не столкнулась с чужими — неживыми, стеклянными, ледяными глазами, жаждущими крови. Горе знала, что помешала чему-то слишком особенному, и, судя по чужому выражению лица, просто так она бы не отделалась. Рука на её шее сжималась всё сильнее, заставляя корчиться и вырываться. На глазах выступили слёзы бессильной ярости. Из горла вырывались только шипящие, сдавленные звуки, пока Женя, лежащая на полу, не подала первые признаки жизни, издав тихий, болезненный выдох. Алёна тут же обернулась, как и Горе, ослабляя хватку. — Ты с ней это сделала.? — прохрипела Лиза, и в ту же секунду в живот Алёны прилетел тяжёлый удар массивным ботинком. От неожиданности блондинка согнулась пополам, корчась от вспышки боли, и ослабила хватку настолько, чтобы Лиза смогла сбросить эти оковы. Соизмеримый по силе, полный какой-то тёмной, отчаянной жестокости удар приходится чуть выше, по солнечному сплетению, и Алёна отшатывается к стене за спиной, ловя ртом воздух. — Нахуй ты вообще вернулась? — раздражённо вылетело у фиолетоволосой, глаза которой горели адским пламенем. Её рука устремилась в плечо другой, чтобы оттолкнуть и вжать в стену, но запястье тут же перехватили, заломав за спину с тошнотворным хрустом суставов. Горе впечатали в стену боком, неприятно вжимая лицом к холодной, шершавой поверхности. Она скалилась и тяжело дышала, пытаясь вырваться, царапая ногтями. — Почему ты здесь? — наконец произнесла Алёна в полный голос, впервые за вечер. Захват был настолько сильным, что вырываться не получалось, а ноги подкашивались от боли. Кареглазая, не услышав ответа, вжала её сильнее, наклоняя к земле другой рукой, заставляя Лизу почти сложиться пополам. Резкое, неприятное движение — и та, всхлипнув, заговорила, но это были не ответы, а лишь поток грязных матов. Слёзы напряжения выступили на её глазах, размывая свет. — Тебя это ебать не должно, психопатка ебливая! Думаешь, вернёшься, и всё прекрасно будет? У Жени есть те, кто за неё набьёт ебальники!! — выплюнула она и, вдохновлённая своей же яростью, начала вырываться из захвата с удвоенной силой. Сильный удар пришёлся под колени, заставляя Лизу подкоситься и рухнуть вниз. — Ты что-ли? Смешно. Я могла убить тебя в первый день нашей встречи. — приблизившись к чужому уху, язвительно пробормотала Алёна, чувствуя, как чужое тело только разгорается от таких слов, дрожит от бешенства. — Почему же ты этого не сделала? — выплеснула Горе, выкручивая руки и вставая с Алёной лицом к лицу, ловко уворачиваясь от нового захвата. Она нанесла резкий удар локтем по чужой пояснице, и вот уже блондинка сама впечатывается в стену, а Горе вжимается в неё всем телом, давя предплечьем на горло, заставляя захрипеть. — Слишком себя переоцениваешь, — прорычала Лиза в чужое ухо, с мрачным удовлетворением видя на бледном лице напротив расплывающуюся, противную улыбку. С пола послышалось слабое, растерянное: «Лиза?», и она интуитивно ослабила хватку, вспомнив, что здесь есть кто-то ещё. Алёна, воспользовавшись моментом, оттолкнула её всем весом спины и тут же перевела взгляд на Женю, чуть приподнимающуюся на дрожащих локтях. В глазах её стояла муть, а руки слабо подрагивали после полуобморочного состояния. Когда на неё снова двинулась Лиза, Алёна мастерски уклонилась и произвела короткий, жестокий удар по печени — словно в знак возмездия. — Алёна? — лишь послышалось в этот момент снизу, и по бледным, холодным щекам Жени тотчас потекли слёзы. То ли от осознания, что это была действительно она, то ли от ужаса перед действиями, которые Алёна вытворяла с её подругой прямо сейчас. Но Горе не сдавалась, жадно хватая воздух и нанося мелкие, не особо значительные, но полные злобы удары по чужому телу, корчась от боли. Удар по челюсти — и во рту мгновенно почувствовался вкус металла, а губа оказалась разбитой в кровь. Ещё один удар с колена, с ноги, с кулака — и вот уже Лиза еле-еле успевала уворачиваться, путаясь в собственных волосах, пока Алёна разошлась не на шутку, словно вспомнив, кто именно посмел прервать их уединение. Ещё один удар в живот — и фиолетоволосая больше не могла стоять. Она всхлипнула и опустилась на колени, держась за ноющий, пульсирующий болью участок тела. Удары были сильными, отточенными, каждый из них отдавался сильной, невыносимой болью. Разница в навыках была колоссальной, но в одной играла сильная ненависть и раздражение, а в другой — холодное, расчётливое желание закончить всё это самым быстрым и эффективным путём. Хоть Алёна и разошлась так, что серые глаза сквозь линзы приобрели почти чёрный, бездонный оттенок, добивать девушку она не стала. Вместо этого она просто опустилась на колени рядом с поверженной, слушая её жалкие, сдавленные стоны. Коснувшись её шеи, словно трофея, и повернув голову так, как ей было нужно, Алёна надавила на сонную артерию и замерла. Лиза даже не могла сопротивляться и просто приняла эту тёмную, унизительную участь, послушно обмякнув и отключившись. Когда всё было кончено и чужая голова безвольно упала на пол, Алёна встала и отряхнулась, избавляясь от звона в ушах и бешеного стука сердца где-то в горле. На полу, в углу, отползшая к самой стене, сидела Женя — дрожащая, напуганная до полусмерти. Она смотрела на Алёну, что вдруг оглянулась, и её взгляд, только что полный ледяной жестокости, тут же переменился на спокойный и доброжелательный, почти нежный. Женя не понимала, сон это или реальность, бред или явь. Медленными, размашистыми шагами блондинка приблизилась, преодолевая разделявшее их пространство, и опустилась на колени рядом с ней, заглядывая в самую душу. Они столкнулись глазами на расстоянии вытянутой руки, когда Алёна присела на корточки. Воздух между ними словно наэлектризовался, сгустился до состояния предгрозового, и Жене на мгновение почудилось, что сейчас между их зрачками проскочит ослепительная молния или закружится микроскопический вихрь, вздымающий пыль с пола. — Ты… пришла..? — пробормотала Женя, и высохшие было слёзы вновь потекли по её щекам, придавая глазам тот особенный, блестящий и умилительный вид, какой бывает у брошенных, внезапно увидевших родное лицо. Алёна неожиданно тепло улыбнулась — так, что у Жени по спине побежали мурашки, целое полчище ледяных искорок, а сердце ускорило темп, разливая жар где-то под рёбрами. Эта улыбка была как луч солнца, пробившийся сквозь толщу чёрных туч, — внезапный, ослепительный, почти невыносимый. Чтобы перестать таять от чужих чар, Женя тут же отвела взгляд и принялась суетливо стирать со щёк слёзы. Её взгляд снова упал на обессиленную фигуру подруги, лежащую на холодном полу. Свет от телевизора в гостиной падал на неё неровными синеватыми полосами, делая Лизу похожей на труп. — Но… ей же… наверное… сейчас нужна помощь… — слёзно прохрипела Женя, тыкая дрожащим пальцем в чужое отключённое тело. Алёна опустилась на колени полностью, подкрадываясь неприлично близко. Так, что Женя ощутила жар, исходящий от чужого разгорячённого дракой тела, и уловила аромат её духов, смешавшийся с чем-то металлическим, похожим на запах крови. Дыхание перехватило, и она буквально вжалась в стену, чувствуя лопатками холодную, шершавую поверхность обоев, но взгляда не отвела. Алёна была совсем рядом — пугающая, опасная, но в то же время до дрожи желанная. — Я скучала по тебе, — пробормотала кареглазая смущённо, и эти слова упали в тишину, как камешки в глубокий колодец, разойдясь кругами по воде. Её голос звучал непривычно мягко, бархатисто, без привычных стальных ноток. Она протянула руку, чтобы коснуться чужой щеки — медленно, словно боясь спугнуть дикого зверька. Женя вздрогнула, и тело её интуитивно отпрянуло, сжалось в комок. Она не знала, что делать с этим всем — с этим новым человеком, с этими новыми эмоциями, острыми как осколки стекла. Она даже не была уверена в том, реальность это или сон, порождённый таблетками и алкоголем. Но Алёна была Алёной — упрямой, не признающей преград. Даже после этого отторжения продолжила тянуться к чужому лицу, и красноволосая позволила коснуться. Во время этого уже тёплого, почти обжигающего прикосновения она зажмурилась, погружаясь в темноту под веками, где не было ни страха, ни боли, ни времени. Вероятно, тело Алёны нагрелось от их недавней битвы, весь процесс которой Женя, к счастью, почти не застала, но сейчас этот жар казался ей живительным. — А ты? — спросила блондинка, наклонив голову, словно любопытный щенок, и её серо-голубые линзы блеснули в лунном свете, падающем из окна. Глаза её искали подтверждения или отказа, метались по лицу Жени, как мотыльки, бьющиеся о лампу. В голосе проскользнула едва уловимая, почти детская надежда. Подушечки пальцев мягко прикасались к щеке Жени, и та ощущала это почти болезненно, неземно — как если бы к коже приложили шёлк, пропитанный электричеством. Взгляд её метнулся к девушке, и она наконец вникла в то, о чём та говорила, выныривая из шока и своего ухудшенного, поплывшего состояния. Она тут же отвела взгляд, дрожа от волнения и сжимая руку в кулаке так, что короткие ногти царапали ладонь, возвращая её в реальность, заземляя через боль. Она вспоминала все эти месяцы — все эти мучения, бессонные ночи, пустые дни, — и одновременно вспоминала все дни заточения бок о бок с Алёной, их тяжёлую ссору, расколовшую мир, и все моменты близости, от которых перехватывало дух. И наконец, без уверенности, но правдиво, выдохнула: — Да… — и слёзы вновь покатились по щекам, и такие же слёзы появились на карих глазах, задрожав на ресницах, как утренняя роса. Это короткое слово прозвучало как самое сокровенное признание. А Алёна, даже не дожидаясь ответа, как только с губ девушки сорвалась первая буква, уже устремилась навстречу, собственнически кладя ладонь полностью на чужое лицо и чуть приподнимая его за подбородок. Расстояние сузилось до каких-то жалких сантиметров, и сердца у обеих замерли в ожидании чего-то смертельного. Но это оказалось не смертью, а поцелуем. Мягкие, чуть обветренные губы Алёны накрыли солёные от слёз губы Жени, втягивая, пробуя на вкус. Поцелуй был мягкий, нежный, почти невесомый, и Женя с непривычки выдохнула прямо в чужой рот, пытаясь опереться на что-то дрожащими руками, но пальцы лишь скользили по гладкому полу. От Алёны пахло вкусно — возможно, той самой клубничной конфетой, что связывала их воспоминания одной давней ночи, но теперь к этому аромату примешивался солоноватый привкус слёз. Алёна склонила голову, углубляя поцелуй, запуская язык — влажный, нежный, настойчивый. И Женя позволила это сделать, приоткрывая губы навстречу. Сердца забились в такт, гулко отдаваясь в висках, а язык проник в рот, сплетаясь с другим языком в медленном, чувственном танце. Это не было похоже на те жадные, голодные поцелуи, что Алёна дарила ей раньше. Это было нечто иное — аккуратное, трепетное, нежное. Будто каждым движением губ она просила прощения за всё, что сделала до этого. Женин язык робко отвечал на ласку, но воздух от перехватившего дыхания и общего состояния закончился слишком быстро. Она отстранилась, издав тихий, влажный звук, похожий на всхлип. Блондинка чуть ли не свалила её всем весом на пол, пока они переместились от стены в сторону, теряя равновесие в процессе поцелуя. Губы распухли, покраснели, а слова были излишни — всё читалось в расширенных зрачках и сбитом дыхании. Обе понимали, что скучали друг по другу, что не могли жить друг без друга, но признать это, вытащить наружу из самого тёмного угла души, было почти невозможно. Открыться и прямо сказать о такой тяге, о такой болезненной, всепоглощающей привязанности — это требовало мужества, которого у обеих почти не осталось. Особенно когда они никогда не были знакомыми или друзьями, когда не могли просто встретиться в любой момент и сделать вид, что ничего не случилось. У Жени было много вопросов, но спросила она лишь этот: — Почему ты… не пришла раньше? — и подняла взгляд, ожидая увидеть эмоцию после поцелуя на чужом лице. В её голосе звучала не обида, а скорее недоумение, растерянность. Но блондинка вместо ответа просто кинулась в чужие объятия, обвиваясь вокруг шеи, прижимаясь всем телом. Её дыхание было тёплым и щекотало кожу, а волосы пахли чем-то цитрусовым и хвойным одновременно. Эта нежность была ей несвойственна — такая открытая, беззащитная, почти забытая. И это настолько ошарашило зеленоглазую, что она на мгновение замерла, не зная, как реагировать. А потом благодарственно обвила свои руки вокруг чужого тела, которое никак не хотело её отпускать. Было тепло, и от Алёны вкусно пахло — домом, безопасностью, чем-то давно утерянным. Эти объятия ощущались родными, правильными, такими, в которых хотелось раствориться без остатка. Хотелось провалиться в них и утонуть, словно погрузившись на дно океана, но это было невозможно — реальность всё ещё держала их за шкирку, не позволяя уйти в забытьё. — Прости меня… — вдруг послышалось у самого правого уха. Это было сказано настолько нежно, с таким искренним раскаянием, что у Жени по телу пробежали мурашки, рассыпаясь искрами в мышцах. Шёпот Алёны был почти неразборчив, но каждое слово впивалось в сознание. — Что? — переспросила она, не понимая: ей показалось или это было на самом деле? Она замерла, боясь дышать. Женя чуть отстранилась, пытаясь заглянуть в глаза. — Прости меня, — повторила Алёна уже более смущённо, мотая головой и щекоча её своими волосами. Кончики светлых прядей касались щеки Жени, как пух одуванчика. Голос её дрогнул, и она спрятала лицо в изгибе чужой шеи. Жене тут же захотелось отлипнуть, чтобы увидеть чужую эмоцию. Интересно, она плакала в этот момент? Позволила ли себе эту роскошь — показать слабость? — Прости меня, — повторила Алёна как мантру и отстранилась. Вид у неё был жалкий, растерянный, губы дрожали, но она тут же отвернулась, не позволяя увидеть собственных слёз, и принялась яростно стирать их рукавом. Женя мягко, но настойчиво убрала её руку от лица, и Алёне пришлось повернуться. Слёзы действительно были — прозрачные, блестящие в лунном свете, похожие на слёзы счастья или искренних извинений, что она приносила сейчас, стоя на коленях. Она видела Алёну в таком состоянии лишь однажды, и тогда блондинка выпила очень много. Сейчас Женя не была уверена, что Алёна трезва, но она точно знала и видела, что эти слёзы были искренними, не наигранными, идущими откуда-то из самой глубины души. По крайней мере, она верила в это всем своим измученным сердцем. Алёна походила на милого кролика, на зайчонка, на ребёнка, который нуждается в своей маме, и Женя почему-то, хоть и находилась ниже, сидя на полу, вдруг почувствовала себя превосходящей её. Она увидела в этой грозной, опасной девушке ребёнка, что просто жаждал любви, что был честен и добр в своём раскаянии, несмотря на то, что она сделала всего несколько минут назад. Эта двойственность Алёны сводила с ума — и именно эта её мягкая, уязвимая сторона проявлялась исключительно с Женей, что делало момент интимным и откровенным до предела. Женя увидела это сейчас во всей красе и начала ценить каждую секунду этого странного дня, когда ей было дозволено увидеть блондинку такой. — Прощаю, — выскользнуло у неё само собой, прежде чем она успела подумать, и на чужом лице вновь покатились слёзы, а рука снова потянулась их стирать. Слова упали в тишину, как последний кусочек мозаики, вставший на место. Кареглазой явно не нравились собственные слёзы, она стирала их с таким отвращением и неприязнью, что на это было больно смотреть. Женя, будто осмелев под чужим раскаянием, вновь убрала её руку, и, скользя пальцами по тыльной стороне ладони, коснулась чужих пальцев, вплетая их в свои, словно соединяя ключ с замком. И потянула на себя. Кареглазая вновь полезла в объятия, обвивая её другой рукой и увлекая за собой на пол. Её тело было тяжёлым, но тёплым, живым, а Женя практически не ощущала этой тяжести. Чувствуя лишь, как поднимается и опускается чужая грудная клетка и как Алёна сопит, всхлипывая куда-то в сторону, явно стесняясь собственных слёз. Пол был холодным, но тела горели. Они пролежали так неизвестное количество времени, и Женя уже начинала засыпать, не прокручивая мысли в голове по удивительной случайности — или из-за того, что её рассудок был всё ещё помутнён. Чужая голова переместилась в её сторону, и светловолосая сказала что-то совсем тихо, что она не расслышала. Сил переспрашивать не было. — Я люблю тебя, — вдруг раздалось это снова, отчётливо, пронзительно. По телу прошёл жар, а смущение залило лицо так, что захотелось встать и убежать из этого плена, из этих объятий, но тело не слушалось. Ответа не последовало. Слова повисли в воздухе, как драгоценный груз. Алёна приподнялась на руках и оказалась сверху, волосы её свисали светлым водопадом, а взгляд был одновременно стремительным и мягким, что делало её милой и невероятно сексуальной. Женя не знала, куда себя деть, а сон будто улетучился на эту долю секунды. — А ты? — вопрос был ребяческим, почти капризным, но оттого не менее обезоруживающим. Алёна смотрела на неё сверху вниз, и в её глазах, скрытых линзами, читалась отчаянная надежда. Женя отвернулась на бок, пряча лицо в собственных руках, делая вид, что ей сейчас не до вопросов или она вовсе не расслышала. Она совсем тихо пробормотала ответ, почти неслышно, уткнувшись губами в ладони, но Алёна не расслышала. Вместо этого зеленоглазая получила в щёку требовательный поцелуй, пытающийся пробудить спящую красавицу. Внятного ответа не последовало, и тогда последовал ещё один поцелуй — в уголок губ. А потом ещё и ещё — в скулу, в подбородок, в переносицу. Пока Алёна не разошлась, играясь, осыпая лицо лёгкими, как аромат, прикосновениями, и красноволосая наконец сдалась. — Да, — наконец слышимо сказала она, всё ещё не отнимая рук от лица. Она выдохнула это смущённо, ёжась под градом поцелуев. — Что «да»? — дразня, переспросила Алёна, приподнимая голову и заглядывая в глаза. На её губах играла лёгкая, торжествующая улыбка. В голосе проскользнули тёплые, игривые нотки. — Люблю, — выдавила из себя Женя, зажмуриваясь и втягивая живот так, будто пыталась раздавить собственные рёбра. Каждое слово давалось с трудом, но прозвучало как клятва. В ответ Алёна слышимо усмехнулась, щурясь, как довольный щенок, и приблизилась к её шее, оставляя там сладкий, тягучий поцелуй. Губы её были горячими, и Женя почувствовала, как по телу разливается тепло, заполняя все пустоты. Дабы прекратить этот сладкий беспредел, ей пришлось обвить руками чужую шею и притянуть Алёну на себя, заключая в объятия, не давая больше целовать. Блондинка тихо рассмеялась ей в ключицу, и этот смех вибрацией отдался где-то внутри. Эти нежности, эти признания, это пьянящее сумасшествие двух людей с помутнённым рассудком могли бы продолжаться ещё целую вечность, если бы девушка, что всё ещё находилась в этой комнате, не начала подавать первые признаки жизни. С пола послышался тихий, сдавленный стон, и Горе, лежащая ничком, медленно пошевелила рукой, возвращая их из мира иллюзий в реальность. — Тебе лучше прилечь, — тут же отреагировала Алёна, и голос её прозвучал глухо, словно сквозь вату. Она попыталась приподняться из манящих, обволакивающих объятий, вспоминая о состоянии Жени и всей этой чудовищной ситуации, развернувшейся посреди ночи. Ладони её скользнули под чужую спину, приподнимая девушку с холодного пола, и она чуть ли не взяла её на руки — если бы Женя не начала судорожно отмахиваться, выставляя вперёд дрожащие ладони. — Всё нормально, нормально, я дойду, — бубнела она, шатаясь из стороны в сторону и опираясь на Алёну всем весом своего обессиленного, худого тела. Ноги не слушались, пол под ними качался, словно палуба корабля в шторм. Медленными, неуверенными шагами они двинулись в сторону спальни, туда, где за приоткрытой дверью виднелся край смятой постели и тусклый свет. — Ты… сучара ёбаная… я с тобой ещё не закончила! — послышалось с пола позади них. Голос Горе, хоть и ослабленный, был пропитан такой концентрированной ненавистью, что Жене аж захотелось развернуться, замереть, встать между ними стеной. Но светловолосая уже завела её за стену, мягко, но непреклонно увлекая вглубь квартиры. Она лишь фыркнула в ответ — короткий, презрительный звук, а тело её под ладонью Жени слегка напряглось, выдавая скрытое раздражение. В спальне было темнее, чем в коридоре, и воздух здесь казался более спёртым, пропитанным запахом застоявшихся духов и лёгкой пыли. Алёна мягко усадила Женю на край кровати, и та ощутила, как прохладная простыня коснулась её тёплой кожи. Чужая ладонь легла на спину, принявшись гладить её массажными, круговыми движениями — нежно, почти гипнотически. — Полежи здесь, — пробормотала блондинка рядом с её лицом, и горячее дыхание обожгло висок. Она осторожно уложила обессиленную девушку на кровать, поправляя под ней подушку. Женя послушно устроилась на боку, подтянув колени к груди, и бросила тревожный взгляд на дверной проём, за которым всё ещё слышалась возня. — Сюда иди, блять!! — донеслись полные ярости вопли из коридора. Горе, для которой сдаться означало умереть, с божьей помощью поднималась с пола, готовая давать отпор и защищать Женю, которую убрали из её поля зрения. Каждый звук отдавался в висках красноволосой глухим эхом. — Я сейчас, — только и успела буркнуть Алёна, высвобождаясь из слабого захвата. Черты её лица в полумраке заострились, приобретя хищное, решительное выражение. Она поднялась с кровати одним текучим движением и направилась обратно, к дверному проёму, где уже маячила фигура фиолетоволосой. Женя не верила в происходящее. Она даже не понимала, что было реальностью, а что — порождением её отравленного таблетками и алкоголем сознания. В глазах всё плыло, расплываясь мутными пятнами, и потому она просто уставилась в потолок, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли воедино. Из сознания то вылетало состояние Горе, то вновь всплывало осознание того, что она вообще присутствовала в этой квартире, что всё это — не сон, не бред, а самая настоящая явь. Тем временем фиолетовая копна волос уже добралась до дверного проёма, жалко придерживая рукой раненый бок и закусывая губу. Рассерженные глаза Горе впились сначала в пол, потом в соперницу, и горели они адским пламенем, сжигающим зрачок и роговицу дотла. Алёна не ответила таким же пылом — лишь холодным безразличием и отчаянной, расчётливой жестокостью, целью которой было предотвратить чужие действия, а не получить истинное наслаждение от драки. Лиза добралась до дверного проёма и повисла на нём, как измученный моряк с морской болезнью на корабле. Тело было обессиленным, каждый мускул ныл, но что это значило для Горе? Абсолютно ничего. Она знала себе цену, знала, что могла многое в состоянии адреналина, и знала, что по физической составляющей нисколечки не уступала Алёне. Так казалось на первый, невооружённый взгляд. Но правда была другой. Как только она, словно пресекла невидимую черту двух комнат, проникнув на чужую границу, ей в живот влетела чужая нога, отталкивая на несколько метров обратно в коридор. Движение было специально толкающим, рассчитанным на то, чтобы убрать её подальше от девушки, за которую они обе боролись. — Идиотка ёбаная, тебе пиздец, нахуй, — кашляла Горе, сгибаясь в три погибели и хватая воздух ртом. Слова вырывались из неё вместе с хрипами и слюной. Алёна медленно, почти лениво подошла к ней, схватила за копну спутанных фиолетовых волос и резко потянула вверх, заставляя встретиться взглядами. — Тебе не хватило? — только и сказала она спокойным, почти равнодушным тоном, как Горе вновь загорелась ещё сильнее, ударив в чужой живот с кулака. Но сзади, из спальни, тут же раздался слабый, невинный голос, полный отчаянной мольбы: — Пожалуйста, вызови ей скорую! Я прошу тебя! — выкрикивала Женя, смотря в дверной проём, но не видя самой драки и её исхода. Её голос дрожал и срывался. Алёна закатила глаза и цокнула языком, уклоняясь от нового удара. Когда Горе вновь замахнулась, она плавно парировала этот неуклюжий выпад и поставила той подножку, роняя её прямиком к стене. Сделать это было не так уж трудно, как ожидалось. Все знали, что у Горе были проблемы с равновесием, и сейчас это было очевидно как никогда. Блондинка выудила из кармана телефон и быстро защёлкала пальцами по экрану, набирая номер скорой помощи. Раздались длинные, монотонные гудки, но голос на том конце послышался не сразу. Младшая жалко пыталась подняться, что оказывалось абсолютным представлением для девушки напротив, и та, произведя ещё один чёткий удар ногой в плечо, снова повалила её на пол. Алёна презрительно наблюдала за ней сверху вниз, когда в трубке наконец послышался профессиональный, женский голос: — Здравствуйте, 112, что у вас случилось? — Hel... Здравствуйте, девушке очень плохо, — мягко и спокойно констатировала Алёна, и этот контраст между её действиями и тоном голоса был почти комичным. Чужое тело оказалось безжалостно прижато ногой к полу, словно молотком вбили гвоздь по самую шляпку. И девушке снизу такой исход явно не понравился. — Эта сука меня избила, блять!! Арестуйте её нахуй!! Она сумасшедшая, психованная, вернулась к нам, чтобы мстить!!! Вызовите полицию, копов, сразу же на этот адрес, срочно!! — кричала Горе в трубку, найдя в себе последние, отчаянные силы. Но продолжалось это недолго — ровно до того момента, как Алёне это надоело и она надавила ей уже на лицо, вжимая щекой в холодный пол. Слёзы текли по вискам, а изо рта доносились лишь неразборчивые, сдавленные звуки, пока руки царапали чужую ногу ногтями в кровь, пытаясь нанести хоть какие-то увечья. Но ткань штанов была довольно плотной, и прорваться к коже было трудно. Когда же ей это удалось, просунув пальцы прямо под штанину, результат не сильно изменился. — Бредит, наглоталась каких-то таблеток, адрес… — продолжила Алёна чётко, не сбиваясь с ритма речи, и женщина на том конце послушно направила в их сторону бригаду скорой помощи, пообещав, что та приедет совсем скоро. Когда нога несчастной девушки уже была расцарапана в кровь, хотя Алёна её даже не убрала, звонок наконец завершился. И за ним сразу же последовал чёткий, но жёсткий удар падшей в живот. Горе снова скрючилась в адских муках, плюясь воздухом и морщась от боли. Блондинка убрала телефон в карман и опустилась на колени рядом с ней. Чужое лицо было совсем близко, и она позволила себе до него дотронуться, направляя в свою сторону. Лиза тут же вцепилась ногтями в её руку, зацарапала и засопротивлялась, на что хватку пришлось усилить и надавить на какую-то специальную, болезненную точку под челюстью. Сопротивление стало слабее. Алёна хорошо разбиралась в слабых местах врага, её этому учили всё детство. — Скорая едет, успокойся уже, — не успела она договорить, как тут же получила плевок в свою сторону, который, к счастью, не долетел. — Нахуй иди!! Они должны ехать… за тобой, нахуй!! Избила человека и тебе в кайф, блять!! — изливалась Горе, пытаясь вырваться из неприятного захвата, как змея из рук заклинателя. Её голос срывался на визг. — Сколько в тебе сил? — почти удивлённо спросила Алёна, сдавливая чужое горло сильнее и наблюдая, как у девушки проступают слёзы, а дыхание становится прерывистым и хриплым. — Не больно? — этот вопрос прозвучал скорее с издевкой и унизительным контекстом, нежели с реальным желанием узнать чужое состояние. Свободная рука Алёны скользнула к краю чужой толстовки и приподняла ткань, обнажая кожу живота. В полумраке коридора были хорошо заметны красноватые пятна, предвестники будущих синяков. То, что гематомы будут, являлось очевидным фактом, но пока кожа выглядела не такой уж ужасной — слегка воспалённой, но терпимой. — Сука, ты блять ахуела?!? — зашипела Горе, пытаясь вырваться из захвата, отклоняя голову назад и ёлозя на полу, как дикий сурикат. Сил почти не осталось. Блондинка, почти врачебно и изучающе, коснулась чужой кожи живота прохладными пальцами, проведя по месту ушиба и слегка надавливая. Горе тут же засопела, втягивая живот и сгибаясь, пытаясь рукой вернуть ткань на место. В ответ Алёна лишь довольно улыбнулась, придвигая девушку ближе, чтобы видеть её искажённое болью лицо. — Больно? — спросила она, надавливая через ткань на то же самое место, уже сильнее, словно издеваясь и проводя над девушкой какой-то жестокий эксперимент. — Убери свои ручища, нахуй!! — закряхтела Горе, сбивчиво выдыхая от неприятных ощущений и слегка ослабив напор от навалившейся усталости. — Вот, полежи спокойно. Ты же не хочешь ещё бо-бо? — игриво продолжала Алёна, всё ещё держа руку в захвате на чужой шее. Горе начала шипеть и ругаться матом, и блондинка забавно помотала её головой из стороны в сторону, словно забавляясь с надоедливой, но живучей игрушкой. Этот непрекращаемый поток матов, ругани и обзывательств мог продолжаться ещё долго, пока Алёна не обнаружила на соседней приоткрытой полке какие-то таблетки. Воспользовавшись моментом, она ловко схватила их. Горе даже не успела ничего предпринять, но угрозу явно почувствовала. — Ты чё блять?! Только попробуй!! Сумасшедшая психичка, тронутая!! — выкрикивала она, пока ей в рот пытались запихать злополучные таблетки. Наверное, Алёна сделала это для того, чтобы ослабить чужой организм и создать эффект того, что она и впрямь наглоталась какой-то дряни. Она залезла на девушку сверху, пытаясь совладать с таблетками и чужим ртом одновременно. Когда палец скользнул в глотку, создавая расстояние для того, чтобы забросить туда таблетки, долго ждать реакции не пришлось. Палец был сжат резцами зубов с такой чудовищной силой, что Алёна даже всхлипнула от резкой боли, надавив на чужое горло, заставляя её разомкнуть челюсть. И пока эта битва продолжалась, а младшая всё уворачивалась, извиваясь на полу, как разъярённая кошка, скорая уже подъезжала к дому. Алёне наконец удалось доставить таблетки в чужой рот, и она с силой титана зажала его ладонью, чтобы у девушки не было возможности их выплюнуть. Горе забилась в конвульсиях, раздирая чужие руки в кровь. Но по итогу данной битвы гладиаторов сильнейшей всё же была признана Алёна — благодаря её большому опыту, хладнокровию и расчётливости. Таблетки растворились в чужом организме ценой многочисленных царапин на теле, искусанных до мяса пальцев, мелких ушибов, усталости и глубинной, застарелой неприязни. Про травмы Горе даже говорить не стоило — живот ныл, так же как и шея, а голова кружилась так, что мир перед глазами превратился в одно сплошное, мутное пятно. Терпеть это было невозможно. Но таблетки помутили рассудок ещё сильнее, и скорая наконец-то подоспела, забирая её из чужих, цепких рук. Алёна отдала её так, как и полагалось, — словно настоящая мамочка, переживающая за своё неразумное чадо. Горе выбивалась из рук санитаров, но её приняли за особо опасную и попытались мягко вывести из квартиры. А именно — Алёна с силой захлопнула дверь, вытолкав её на лестничную площадку. Она не знала, сколько та ещё билась за дверью и не давала увезти её врачам. Сейчас это не волновало её совершенно. Все мысли, все фибры души были направлены на Женю. На Женю, что сейчас, лёжа на кровати, мирно уснула от действия таблеток и пережитого потрясения. Блондинка прошла в комнату и, увидев это зрелище, просто замерла на пороге. В голове роились мысли — горькие, тревожные, липкие, хорошей среди них не было ни одной. Решение приехать сюда было очень спонтанным и импульсивным, хотя она давно, мучительно давно этого хотела. Их последнее недопонимание, где Женя чётко и ясно выразилась, что не любит Алёну и не хочет её любить, пошатнуло девушку до самого основания. Многие могли бы подумать, что такой разумный человек, как она, не мог бы слепо поверить в то, что Женя её любила. Но Алёна верила. И продолжала верить по сей день. Ведь, придя в эту квартиру, она в крайнем случае ожидала увидеть Даню, которого даже судя по вещам, разбросанным вокруг здесь не было. Это поразило и взбудоражило её одновременно. Куда он делся? Неужели они поссорились? Жар подпирал к горлу, пока она обследовала дом в поисках его явных улик. Захотелось подойти к Жене, расцеловать и невзначай спросить, ожидая нужного ответа. И если бы он последовал, вероятно, у Алёны бы отключились мозги и сорвался какой-то внутренний предохранитель, и она бы позволила себе слишком много. Сам факт того, что она прямо сейчас может разглядывать Женю — спящую, беззащитную, и помешать им фактически никто не может, будоражил не меньше. Но чувство вины присутствовало. Всё-таки, несмотря на тяжёлую жизнь, Алёна не была бесчувственной или полной эгоисткой. Она тоже могла понимать свои промахи, пусть и с сильной тяжестью, с внутренним сопротивлением. Женя была её уязвимостью, которую Алёна обожала до дрожи в коленях, будучи полностью одержимой ею. Отношение к ней было особенным, почти сакральным. Поэтому, как ни странно, она ощущала вину. Хотя так же в ней присутствовали и ненависть с раздражением, и грусть за те жестокие слова, сказанные старшей тогда. Женя настолько нагло и упорно врала в тот момент, что Алёна почти поверила, пытаясь разобраться в самой себе. Принимать факт того, что Женя никогда даже не испытывала к ней симпатии, было одним из самого болезненного, что случалось с ней в жизни. Но она пришла, потому что просто не могла представить жизнь без неё. Она хотела проводить с ней каждый день, неважно, будет любить её Женя или нет. Вы можете сказать, что это было слишком эгоистично с её стороны. Но разве вы не поступили бы так же, если бы влюбились по уши и не представляли бы жизни без человека? Возможно, предоставить Жене возможность жить без неё, но счастливо, было бы очень благородным поступком с её стороны, — хотя она практически это и сделала, исчезнув на долгие месяцы. Она просто верила в то, что Женя правда её любит и так же не сможет без неё жить. Что и оказалось правдой, когда она приехала сегодня. Видеть Женю в таком состоянии — с большим количеством таблеток и алкоголя на полках — было удручающим, раздирающим сердце на куски. Алёна даже задумалась о том, чтобы нанять ей психолога. Но сегодня огромный груз с плеч обоих буквально упал на пол и разрушился, разлетелся на тысячи осколков. Они обе увидели, что любят друг друга, и убедились в этом на словах, на деле, каждой секундой этого безумного, невозможного воссоединения. Обследовав квартиру и выключив телевизор, погрузив гостиную в темноту, Алёна вновь зашла в комнату и аккуратно присела на край кровати. Матрас прогнулся под её весом. Женя мило выглядела, когда спала на боку. Ресницы её чуть подрагивали, губы были приоткрыты, но ей явно снилось что-то нехорошее, судя по нервным телодвижениям и нахмуренным бровям. Сон её не был крепким, он был поверхностным, тревожным. Кареглазая протянула руку навстречу и коснулась чужой кисти. Пальцы Жени тут же, инстинктивно, сомкнули её ладонь и прижали к своему телу, заставляя блондинку приблизиться ближе. От Жениного тела исходил жар, и Алёне даже захотелось скинуть ветровку на пол. Это тепло понемногу подступало к ней, проникая сквозь одежду, а зеленоглазая заворочалась во сне, примыкая к чужой ладони лицом и губами. Наблюдать за этим зрелищем — за тем, как беззащитная, открытая Женя прижимает чужую руку так близко, даже не осознавая этого, — заставило сердце биться быстрее, гулко отдаваясь в ушах. Она затрясла коленкой, не сводя с девушки заворожённого взгляда, пытаясь одной рукой избавиться от надоедливой ветровки. Стянув её, она коснулась чужой талии, скользнув пальцами под край футболки и прикоснувшись к обнажённой коже. Палец играюще проник под ткань, словно пытаясь добиться какой-то реакции. Женя поёжилась во сне и перевернулась на другую сторону, отпуская чужую руку. Такой исход Алёне не понравился, и она нахмурилась, наконец скидывая ветровку на пол окончательно. Так как пространство рядом освободилось, она просто легла на кровать, решив больше не мучать бедную девушку. Она просто надеялась на то, что, когда Женя проснётся, всё будет точно так же. Что её слова и эмоции не были ложью, порождённой действием таблеток и алкоголя. Что между ними ещё что-то осталось — хрупкое, едва тлеющее, и оно может возобновиться. Что они смогут начать сначала, а Даня и впрямь пропал из чужой жизни насовсем. Она лежала в темноте, глядя в потолок, и думала о том, насколько сильно любит её. Насколько её жизнь раскрасилась красками и стала ощутимой именно с момента встречи с Женей — до этого будучи лишь бесконечным серым пятном, бессмысленным и безвкусным. Ей ведь тоже не приносило удовольствия заливаться алкоголем и таблетками, что оказалось их общей, схожей побочкой, их общим способом убежать от реальности. Она абсолютно понимала Женю и надеялась, что сможет помочь ей справиться с этим состоянием, вытащить из этой ямы. Верила в то, что Женя проснётся и не выгонит её со слезами на глазах, не убежит, боясь чужого взгляда и прикосновений. Ей просто хотелось верить в то, что всё будет хорошо, потому что верить в то, что всё будет плохо, она бесконечно устала. Потому что, когда она была рядом с Женей, верить в хорошее становилось чуточку легче.