Неожиданный исход

Страх сменила дрожь — мелкая, противная, она зарождалась где-то в солнечном сплетении и растекалась к кончикам пальцев. Воздух в комнате стоял спёртый. Единственная лампа на прикроватной тумбочке отбрасывала на стены размытые жёлтые круги, и тени двоих метались по обоям разными силуэтами. — Жень? — окликнул её Даня, и собственный голос показался ему чужим, доносившимся откуда-то издалека. Он прислушивался к стуку своего сердца, тяжёлому, гулкому, будто кто-то бил кулаком в барабан. Она стояла у окна, за которым серело предвечернее небо, затянутое облачной пеленой. Красноватые волосы торчали в разные стороны, словно она только что проснулась или долго металась по подушке в бессоннице. Плечи её тряслись. — Я не знаю, не знаю, я не могу дать тебе ответ на твой вопрос! — почти вскрикнула Женя, оборачиваясь на него. Глаза её горели — не метафорически, а буквально пылали лихорадочным, нездоровым блеском, в котором читалось что-то среднее между паникой и яростью. — Я не понимаю! Просто, не понимаю! Она схватилась за голову обеими руками и с силой потянула волосы, так что пряди натянулись у самых корней. Даня вздрогнул: ему показалось, ещё мгновение, и она вырвет целый клок. Ошарашенный, он молчал, глядя на это зрелище и не решаясь приблизиться. Её фигура в полумраке казалась сломанной куклой, которую дёргает за ниточки невидимый и жестокий кукловод. — Нам.. нам.. нам нужно.. расстаться. — выпалила она вдруг посреди этой бури, и слова повисли в спёртом воздухе, словно приговор. Слёзы сами собой потекли по её щекам — дорожки влаги блестели в свете лампы, и Женя начала бить себя по голове. Не сильно, но ритмично, будто пытаясь выбить оттуда назойливую мысль. Она медленно опускалась на пол, и тело её словно теряло объём, сливаясь с плоскостью старого паркета, становясь частью узора из тёмных древесных разводов. Дане стало нестерпимо страшно. Не за себя — за неё. Он шагнул вперёд, преодолевая оцепенение, и опустился рядом на корточки. Пол был холодным, как речная галька на рассвете. Он осторожно положил ладонь на её плечо, погладил, движение вышло неловким, но нежным. — Тебе нужно подумать. — произнёс он, но голос предательски дрогнул. Уверенность ушла, растворилась в этом наэлектризованном воздухе. — Не хочу думать. Я устала! Устала уже думать! — взорвалась она, и шёпот её сменился раздражённым говором, царапающим слух, точно гвоздь по стеклу. Он протянул руку к её лицу, желая прикоснуться к щеке, покрытой взъерошенными прядями, дотронуться до кожи, проверить: жива ли она ещё, не превратилась ли в ледяную статую или, наоборот, в жаркий сгусток боли, требующий врача. Но Женя отдёрнула голову резко, будто его пальцы жглись огнём. Дыхание её стало частым, напряжённым, она уткнулась взглядом в пол, поднялась на нетвёрдых ногах, колени дрожали, как хрустальные подвески на люстре. — Не нужно постоянно упоминать эту тему, ясно? — в голосе её прозвучала точка. Финальная. Бесповоротная. Она посмотрела на него — и в зелёных глазах стояла такая обречённость, такой мучительный вопрос, что у Дани защемило в груди. Ему стало её бесконечно жаль, но он уже понимал, что не может помочь. — Психолог. Родители. Друзья. Теперь ты.. Я устала, устала! Поставь себя на моё место! — слёзы вновь хлынули, а вокруг глаз расплылся розовато-красный ореол, будто закатное небо отразилось в болотной воде. Она вскидывала руки, жестикулировала бурно, словно дирижировала невидимым оркестром собственного отчаяния. — Всё из-за этого? Жень.. — выдохнул Даня, вглядываясь в неё карими глазами, ища в чертах лица что-то родное, знакомое, тёплое. Но зелёные глаза не ответили взаимностью. В них плескалась едкая, почти осязаемая ненависть. Не к нему, нет, к миру, к обстоятельствам, к чему-то, что он не мог уловить. — Оставь меня.. просто. — сказала она тихо, и это выражение, повисшее в воздухе, в один миг всё изменило. Оно было как последний аккорд симфонии, после которого наступает звенящая тишина. Даня ушёл. И не вернулся. Что это было, обида, злость, разочарование? Женя не знала и знать не хотела. Все его вопросы, невысказанные требования, накопившиеся за эти недели, теперь давили на грудную клетку тяжёлой бетонной плитой. Она хотела избавиться от этого гнёта любой ценой, даже ценой расставания. Оставшись одна в их общем, казалось бы, доме, она бродила по комнатам, и шаги её тонули в вязкой тишине. Квартира вдруг стала огромной, как музейный зал после закрытия, каждая вещь казалась экспонатом чужой жизни. Она пила по вечерам успокаивающий травяной чай, и пар от чашки поднимался тонкой струйкой, смешиваясь с сизым сигаретным дымом. Смотрела дурацкие сериалы, где герои жили простыми, понятными эмоциями, любили, ссорились, мирились за двадцать минут экранного времени. Пыталась забыться. Но пустота росла не только в комнатах, откуда ушёл Даня, но и в её собственном сердце, которое словно бы покрывалось сетью микроскопических трещин, готовое в любой момент рассыпаться на осколки. Знаете это состояние? Когда хочется оттолкнуть всех, близких, любящих, тех, кто названивает по вечерам с одним вопросом: «Как дела?» А потом, лёжа в горячей ванне в полной тишине, думаешь о том, что в одиночку не справишься. Что без другого плеча рядом очень трудно. Что на каком-то потаённом уровне души ты всё-таки хочешь контакта, хочешь увидеть знакомые глаза, услышать родной тембр. Она думала и думала, но мысли кружили не о тех, кто до дрожи в руках переживал за неё. Не о психологе, который просиживал кожаное кресло в ожидании новой консультации, а она всё не приходила. Все мысли текли, как ртуть, в одном направлении, к Алёне. К той, кто стала причиной всех этих бед. И всех хороших чувств. К той, кто навсегда переменила в ней что-то важное, что теперь не хотело возвращаться обратно. Женя устала от вечных самокопаний и депрессивных эпизодов, накатывающих, словно волны на скалистый берег. Устала заливаться дешёвым вином, зная, что это не решит ни одной проблемы. Устала бесконечно пытаться бросить курить, сжигая пачки одну за другой, потому что после первой же тревожной мысли пальцы сами тянулись к зажигалке, даже если все сигареты были выброшены в мусорное ведро минувшей ночью. Она знала, но ничего не могла с собой поделать. Внутри, словно мерзкий чёрный червь, жило нечто ядовитое, оно прогрызало дыру в самой сердцевине её существа и пожирало всё светлое, что ещё оставалось. Она лежала в ванне. Вода уже успела остыть, но Женя не замечала этого. В прозрачную гладь опрокинулся стакан красного вина, и теперь по воде расползались яркие багровые узоры, похожие на чернила осьминога или на клубы дыма в замедленной съёмке. Мысли текли вязко, сплетаясь в один жгут. Алёна. Везде Алёна. В навязчивых вспышках памяти та представала разной, то смеющейся, своевольной, уверенной в каждом жесте, то тихой и невыносимо близкой. Приставучей, но своей. Женины пальцы зарывались в волосы, она сжимала голову, желая вытащить из неё эти обрывочные кадры. С чёрным червём внутри она смирилась, научилась жить, сосуществовать, но воспоминания выгрызали новые ходы, лишая покоя. Вино опрокинулось в очередной раз, и вода стала напоминать разбавленную кровь. От сильного опьянения Жене даже почудилось на мгновение, что это её собственная кровь вытекает из вен. Сердце замерло, пропустило удар, а затем забилось часто-часто, адреналин хлынул в голову горячей волной. Но через миг пришло расслабление: нет, это всего лишь дешёвое вино из супермаркета. Умереть, как ни странно, не хотелось. Однако боль была такой невыносимой, такой всепроникающей, что Женя просто не знала, куда её деть, куда спрятаться от неё. Она самостоятельно, собственноручно оттолкнула всех от себя, обрубила канаты, и теперь корила себя последними словами, но не могла набрать номер и выдавить из себя «прости». Даже Сашу обидела злыми, несправедливыми словами, брошенными в запале: «Так легко изменила своему парню с подругой, а ещё ушла от него! А он, может быть, сейчас страдает и напивается. Подумаешь?» Кричала она тогда, не осознавая, что повторяет чужую ошибку, а в будущем и вовсе повторит их путь. Они сцепились с разъярённой Горе в перепалку, кто больше напортачил, кто конкретно виноват. И когда речь зашла об Алёне, Женя вскипела и выскочила прочь. Слушать это было невыносимо: всё постоянно сводилось к одной теме, и не только в её голове, но и в реальности. Она устала. По-настоящему устала. И вот теперь, лёжа в остывающей розоватой воде, она приступила к своему ритуалу соединения с собой, погрузила голову под воду целиком. Мир исчез. Звуки стихли, остался только глухой шум, похожий на шёпот далёкого океана. И в этой подводной тишине нахлынули воспоминания.

Начало флешбека

Яркий свет ударил в глаза. Он был повсюду, холодный, больничный, льющийся из длинных ламп дневного света. Пахло хлоркой и чем-то сладковатым, возможно, чьими-то духами. Где-то хлопнула дверь, послышались торопливые шаги, а затем раздался голос, высокий, срывающийся, полный надрыва: — Женечка, родная, моя хорошая!! — вбивалась в объятия красноволосой её мама. — Моя девочка, моя любимая, я так скучала. — слёзы сами собой полились, а голос начал подрагивать. — Где же вы.. я.. я.. мы так старались вас найти, но.. но.. — она уже больше не могла говорить. Мама врезалась в неё всем телом, заключила в объятия, словно пытаясь укрыть от всего мира сразу. От её плаща пахло уличной прохладой и метро, а руки дрожали так сильно, что Женя ощущала эту дрожь каждой клеточкой. Женя вжималась в эти объятия, прижимаясь к чужому телу, знакомому с детства, как маленький ребёнок, и слёзы текли водопадом. В горле образовался ком, шершавый, плотный, не дающий произнести ни звука. Они стояли так несколько бесконечных минут, и никто не хотел выпускать друг друга. В коридоре полицейского участка, куда её привели после долгих скитаний, было пусто и гулко, только где-то далеко гудел ксерокс. Сквозь грязноватые окна пробивался серый свет, лишённый времени суток. Мама продолжала что-то спрашивать, гладя её по голове, целуя в макушку, и до Жени долетали обрывки слов: «Полиция искала по всему Зеленограду, потом по всей Москве, фотографии, ориентировки… как ты, как ты вообще?» Наконец Женя смогла разомкнуть губы. Голос оказался чужим, хриплым, будто она не говорила целую вечность. — Я..я.. я так скучала мам. — только и смогла сказать она, утыкаясь в тело. — Со мной всё хорошо, не волнуйся, всё в норме. — бормотала она дрожащим голосом в чужое тело, чувствуя, как мамины пальцы гладят её по взъерошенным красным волосам. — Я вернулась. Слово «вернулась» значило очень много. И сам этот день, день, когда она впервые после всего кошмара обняла родных, отца, друзей, был, пожалуй, последним по-настоящему светлым днём в череде долгих серых будней. Чуть позже её попросили пройти в другой кабинет — давать показания. Комнатка была тесной, с обшарпанными стенами цвета больничных коридоров. За столом сидел усталый следователь с рыжеватыми усами и абсолютно равнодушным взглядом. Он пододвинул ей бланк и попросил описать того, с кем она была всё это время. Особые приметы, волосы, рост, телосложение — всё, что запомнили. Женя может бесконечно врать самой себе о том, что подробности стёрлись из памяти, выжженные стрессом и помутнённым рассудком, но правда заключалась в том, что её показания, странным, необъяснимым образом, расходились с реальностью. Она нарисовала портрет, не соответствующий действительности: чёрные длинные волосы, высокое худощавое телосложение, словно описывала кого-то совсем другого. И полиция в Зеленограде, надо признать, оказалась на удивление безразличной. Они приняли эти показания, подшили в папку и не предприняли ровным счётом ничего. Неизвестно, повезло девочкам с этим или, наоборот, судьба сыграла злую шутку. Но было одно совпадение, от которого веяло могильным холодком: её ложный портрет почти полностью совпадал с показаниями Таси, такими же далёкими от истины, такими же призрачными. И когда в Жениной памяти всплывала Тася, почему-то возникали далеко не приятные ассоциации. Слишком много пересечений, слишком много общих теней. Но чтобы это стало понятно, нужно рассказать историю со стороны самой Таси.

***

В тот знаменательный день она решила пойти в клуб в Москве, практически в центре. Она недавно так же тепло и радостно встретила переживающих родителей, но все её мысли оказались забиты не встречей и не радостью возвращения домой, а чем-то другим — неприятным и мерзким, как ядовитая слизь, растекающаяся по гортани. Она напилась до безумия, пытаясь убрать напряжение предыдущих месяцев заточения, расслабиться, выжечь из памяти холодные стены и чужие руки. Почему она не взяла кого-то с собой? Всё просто. Потому что вина, давившая и разрушавшая её хрупкое тело, была несоизмерима ни с чем. С таким громадным грузом она не могла даже спокойно смотреть в глаза родителей, что уж тут говорить про кого-то из группы. Алкоголь казался ей чем-то непривычным и опасным, но в этот вечер он был практически спасением. Клуб встретил её гулом басов, пробирающих до диафрагмы, и мельтешением цветных лазеров, разрезавших плотный искусственный туман на светящиеся плоскости. Пахло сладкими сиропами, разлитым пивом и чужими духами — десятки ароматов сплетались в один удушающий шлейф. Тася пристроилась у барной стойки, облокотившись на липкую поверхность, и заказала первый коктейль. Она даже нашла какую-то миловидную и довольно раскрепощённую девушку с тёмными длинными волосами и серебристой подводкой, мерцавшей в неоновом свете, и всю ночь напролёт флиртовала с ней. После, совсем осмелев, она начала рассказывать про своего, так сказать, «бывшего» Дрейка, который даже парнем ей никогда не являлся, но пьяный разум воспринимал его именно так. Ей алкоголь помогал отвлечься, вытягивал из тоски, чего не скажешь о Жене. А может, дело было в людях и атмосфере, что её окружала? Или в том, что она мельком заметила, как бармен подсыпал что-то в её бокал, ловким движением скользнув пальцами над стеклом? Она не знала и знать не хотела, думать не хотела, хотелось лишь отвлечься и раствориться в этом шуме без остатка. Как только Тася потянулась к той злосчастной девушке за поцелуем, чьё имя она даже не помнила, незнакомка, улыбаясь, мягко оттолкнула её и тут же схватила телефон. Пробормотав что-то из разряда «Сейчас, мне очень нужно ответить», она испарилась в толпе, словно призрак. Тася не знала, сбежала ли та нарочно или по чистой случайности, но находиться здесь без компании она больше не хотела — резко стало слишком душно и невыносимо. С горем пополам она пробралась к двери и выпала наружу из душного чрева клуба, едва держась на ногах. Ночной воздух ударил в лицо сыростью и прохладой. Не так далеко от клуба находилась речка — кажется, та самая Москва-река, если она не ошиблась в пьяном бреду. Неизвестно как, но она добралась до набережной, чудом не перевалившись за парапет и не рухнув вниз, в тёмную воду, отражавшую россыпь далёких фонарей. Она выудила из кармана телефон. Цифр не знала наизусть, но что-то накликала дрожащими пальцами. — Горе... — Ало, да, Тась? — послышался грубоватый, бодрый, развязный голос в трубке. Типичная речь Горе. — Ооооо... — только и выдавила из себя Тася, качаясь из стороны в сторону и улыбаясь, как ненормальная. — Ну чё... как жизнь твоя? — мямлила она в трубку непереводимым языком. — Ты что, бухая, Тась? Чё у тебя с голосом, — смеясь проговорила Горе, скорее в шутку, не зная, что позже это окажется самой правдивой реальностью. — Знаешь такую группу... э... элевейт? — бормотала она, но её заносило. Люди уже начали странно подглядывать, но, благо, было поздно и их оказалось не так много. — Ты угораешь, что ли? Тебя заставили? Это прикол? — всё допрашивала Лиза, не веря, что это на самом деле запой девушки, ведь не встречала её в таком состоянии раньше. — Я вот там... тебя больше всех любила... — бормотала девушка в трубку, утыкаясь взглядом в асфальт и смущённо качаясь. — Ты ебанулась, что ли, брат? — выдохнула со смехом Лиза. Она ничего не понимала и уже начала подозревать, что девушка и впрямь очень сильно пьяна. — А ты меня любишь? А? — всё не унималась Тася, интонация скакала от надежды к обречённости. — Чё за ночной допрос? Ты где вообще, брат? Всё нормально у тебя? — Лиза уже напряглась, выключив плиту, на которой секунду назад что-то готовила. — Ну.. так любишь или нет...? — не унималась Тася, говоря уже более расстроенным голосом, словно ожидая ответа «нет». — Так, давай заканчивай. Хочешь, я за тобой приеду? Где ты находишься, сможешь сказать? — Горе уже подошла к вещам и огляделась, готовая собраться и выехать. — А вот... я хотела тебе рассказать... но... — начала бубнить Тася, добредя до ближайшей детской площадки и уныло повиснув животом на качели. Металлическая дуга холодила даже через одежду, и это было единственным, что удерживало её в реальности. — Сколько ты выпила? Есть ли рядом кто-то, кто может отвезти тебя? — всё не унималась старшая. — Оказывается... микронаушник больно вставляется... — с пьяной интонацией пробормотала Тася и расслабила тело, закрывая глаза, проваливаясь в зыбкую дрёму. — Чего, блять? Ало, Тася. — Лиза ничего не понимала и, естественно, посчитала это обычным пьяным бредом. — Я его совала в ухо... неприятненько та-ак... не советую, — продолжала она, вновь открыв глаза, так и не уснув. — Как шпион... ебать... я шпион... — продолжила она, сваливаясь с качели и переворачиваясь на спину, утыкаясь взглядом в небо, освещаемое фонарём. Она произнесла это с какой-то гордостью, словно сама не верила в реальность произошедшего. — Кинь мне геолокацию, Тася, не страдай хуйнёй! — уже бесилась девушка на том конце провода. Тася бросила телефон рядом и слышала лишь шипение динамика и отголоски голоса, который и был причиной этого шипения. — Так трудно было... вас обманывать... — вдруг начала она мечтательно, но буквально через секунду из глаз потекли слёзы, и она зарылась руками в волосы. Не прошло и часа, как ею заинтересовались бы менты, посчитав несовершеннолетней, но тут к ней подбежала та самая девушка из клуба. Даша. Тёмно-коричневые длинные волосы, карие глаза, взгляд уверенный, но тёплый, как у старшей сестры. Она возникла из темноты запыхавшаяся, явно искавшая её с того самого момента, как исчезла из виду. — Тася! Господи, поднимайся! — воскликнула она встревоженно и потянула девушку за руку вверх. Кудрявая ни в какую не поддавалась, стёрла грязной от земли рукой слёзы и наконец позволила себя поднять. В трубке послышалось шипение обессиленной Горе, которая не стала поднимать на уши всех, но самостоятельно поехала искать маленькую бестию по клубам Зеленограда, в которые, по её мнению, та могла пойти. Но, естественно, поиски не увенчались успехом — Тася была в Москве. — Блять, девушка! Девушка, скажите, где она находится, я заберу её, умоляю! Я её подруга, мне нужно её местоположение! — послышалось из трубки, и Даша подняла телефон с земли. Они поговорили, и Горе в конце концов приехала за Тасей. Время было около трёх часов ночи, а Лизе завтра нужно было вести мастер-классы. Она была зла, но всё же забрала младшую, перед этим отвесив ей лёгкий подзатыльник. Тася даже не заметила удара, вцепившись в чужое тело и уткнувшись в шею. — Спасибо огромное! Я не знаю, что происходит с этой дурой. Если бы не ты... не знаю, как бы я её нашла, — выражала благодарность фиолетовая бошка, пытаясь сделать голос более дружелюбным и тёплым. — Не стоит. Она была милой, всё в порядке. Не ругай её сильно, — Даша хихикнула и мило улыбнулась. Приятная девушка, Тасе с ней сильно повезло. — Спасибо, что присмотрела за ней, — почти выплюнула Горенская уже не так дружелюбно, как говорила до этого. Это вышло случайно или шло из самой глубины души — она и сама не поняла. — Нет проблем, говорю же, — ответила девушка, улыбаясь. Её карие глаза взглядом походили на щеночка, и она была гораздо ниже Горе и, естественно, самой Таси, которая по росту опережала их обеих. — Хотела попросить... мы вроде нашли общий язык, можешь подсказать мне её телеграм, пока она... не в состоянии, — попросила вдруг девушка, когда Горе разворачивалась, чтобы уйти и увезти младшую на машине, которую выпросила у Жениного парня. — Нет, — выплюнула Горе, сама от себя не ожидая резкости. — У неё есть парень, — будто в завоевание добавила она, хотя знала: никакого парня у той в помине не было. Был один, но они расстались прямо перед тем, как их похитила Алёна, по неизвестной причине, и Тася не хотела углубляться в это, постоянно уходя от темы. Горе потащила её к машине и кое-как усадила кудрявую копну волос на заднее сиденье. Тася мягко упала на него, и Лиза постаралась уложить её максимально аккуратно. Почему именно заднее? Потому что на переднем Горе не смогла бы с ней справиться, к тому же Тасе нужно было поспать. Будучи уставшей и сонной, лишних движений делать не хотелось, а завтра должен был быть тяжёлый день. В ответ она получила чужие тонкие, тёплые руки, обвившиеся вокруг её шеи. Тася, падающая назад, потянула её за собой, и Горе невольно наклонилась, оказавшись в плену этого пьяного объятия. — Ну всё, всё, отцепись от меня, — бормотала она уже более нежно, но всё так же серьёзно. Младшая уткнулась в её волосы. От них пахло чем-то приятным, может, шампунем, а может, духами, которые были ей по нраву. Отпускать не хотелось — пьяному сознанию требовалось лишь тепло, исходившее от девушки. — А я... хочу милкшейк... клубничный... — забормотала она совсем невнятно. — Тася! — уже более строго сказала девушка и приподнялась, пытаясь одной рукой держаться, а второй убрать прилипшую даму. — А я люблю тебя-я-я... — тянула Тася, наконец отлипая. — С чего такой прилив любви? От алкоголя? — усмехнулась Горе, рассматривая лежащую на двух задних сиденьях ослабевшую утончённую фигуру. — Пахнешь вкусно.. пахнешь... да... неплохо-неплохо, — пробормотала Тася, будто бы выражая, за что именно она проявляет эту чрезмерную любовь. Она зарылась руками в волосы, и это зрелище ночью, освещаемое лишь фонарями, было до безумия милым. Она походила на щеночка или оленёнка. Лиза даже достала телефон, чтобы запечатлеть этот момент и потом припоминать младшей, дразня её. Она сделала пару снимков, признавая тот факт, что иногда та выглядела до ужаса хорошо, словно модель, и сегодняшний день был именно таким. Ей даже безумно шёл её смытый макияж, дополняя образ, делая её нереальной, мифической, чудесной — это мутило рассудок, но Горе всегда умела держать себя в руках. Она села за руль, завела двигатель и выехала в сторону дома. Было бы здорово, если бы девушка уснула, но та принялась рассказывать безумные, как казалось Горе, вещи, которые впоследствии оказались правдой. Везти её домой к родителям она не решилась, ведь те могли наругать её за состояние дочери, да и Горе утром нужно было на работу, поэтому она стремилась вернуться домой как можно раньше. Приключения на этом не закончились. Когда они вышли из машины около дома, Тася, выбежавшая из клуба в одной лёгкой одежде, резко ощутила, как холод пробирает до костей. У неё не было куртки, и Лиза, как настоящий джентльмен, отдала ей свою, придерживая за плечо и направляя к подъезду. Горе жила с Сашей, и та не очень обрадовалась такому визиту, но была понимающей и довольно спокойно приняла ночную гостью. Блондинка не спала из-за отъезда девушки и сама очень переживала за младшую. Младшая завалилась на Лизу, начиная бормотать какие-то дурацкие комплименты и факты из своей жизни. Горе с тяжестью, но кое-как отправила её в ванну — умыться. — А когда будем сниматься..? — бурчала Тася, наваливаясь на чужое тело. — А ты... мне понравилась-то... всегда...но ты.. знаешь.. — продолжала она, буквально сваливая Лизу, которая пыталась умыть ей руки и лицо. Она обвилась вокруг чужой шеи, пока девушка уже начала материться. — Да сука, нахуй! Отлепи её от меня! — взмолилась она, и Саша помогла отодрать прилипшую гостью. Всё оставшееся время Тася рассказывала о том, как её заставили стать шпионом, как она работала на Алёну, как ей было трудно и страшно. Про то, как Алёна поставила условие — следить за отношением Жени к ней и направлять его в правильное русло. Девочки бы посчитали это бредом, но в какой-то момент усомнились. А на утро, когда они обсудили с ней эту историю на трезвую голову, Тася расплакалась. Информация жгла раскалёнными углями, но им пришлось рассказать всё Жене. Младшая искренне раскаивалась, и они, казалось бы, не держали на неё обид, но всё равно было неприятно до безумия. Это ощущалось предательством, хоть таковым по сути и не являлось. Осознавать, что Тася была безумно близка к Дрейку, которого все воспринимали лишь как предателя и безжалостное, беспощадное лицо, было пугающим. Их волновала куча вопросов: почему именно Тася, почему она не рассказала раньше, почему не предприняла попыток через Дрейка сбежать? Но ответов не было. Была только эта информация, после которой доверие ко всем немного угасло, оставив после себя горький осадок, похожий на вкус полыни на языке.

Конец флешбека

***

В комнате вкусно пахло дорогими духами, чистым постельным бельём, разогретым деревом дорогой мебели и ароматом выдержанного алкоголя. Красивая зеленоглазая девушка с крашеными красными волосами упала на кровать от чужого толчка, и матрас прогнулся под ней, принимая вес всего её тела с той покорной мягкостью, на какую способны только очень дорогие матрасы и бельё из египетского хлопка. Всё здесь было люксом, и она понимала: попасть в такую атмосферу — само по себе удовольствие, острый укол дофамина, от которого сладко щемило в груди. Настроение пылало ажиотажем, словно она была первооткрывателем на пороге неизведанных земель: ожидание, интерес, волнение покалывали кончики пальцев, и ей казалось, что ещё немного — и она взлетит. Этот дом, чужой собственный особняк где-то на окраине города, был практически неприступен для простого смертного, и от осознания собственной избранности кровь бежала быстрее, жар приливал к щекам. Предвкушение било по рёбрам мягкими, но настойчивыми толчками, и когда её наконец пригвоздили к постели, она едва не застонала от облегчения. Перед этим они выпили терпкого красного вина, от которого по горлу разливалось приятное тепло, и расслабились в гостиной с панорамными окнами. Атмосфера была доброжелательной и приятной, но с каждой секундой сгущалась, наливалась электричеством. Сейчас её рассматривали два карих глаза-прожектора, и взгляд этот разъедал изнутри, скользил сверху вниз с холодным превосходством, с каким начальник смотрит на подчинённого, а скорее как божество взирает на ничтожную мошкару. Прежде глаза эти были другими: располагающими, почти дружелюбными, когда они встретились в баре и блондинка сама подошла к ней, выделив из толпы. Тогда она обволакивала, обещала, и зелёные глаза наивно верили. Сейчас же что-то неуловимо изменилось, но девушка не придала этому значения. Зачем? Ведь всё и так шло идеально: она в этом доме, она сама выбила это место, ведь блондинка выбрала её. Весь успех лежал у неё в кармане, и больше денег ей хотелось лишь одного — попробовать кареглазую на вкус. Каково это — переспать с настолько влиятельной личностью? Она закусывала губу, представляя, как будет рассказывать об этом потом, как будет возвращаться сюда снова и снова. Эмоции изливались через край, и, поскольку нависающая сверху фигура ничего не предпринимала, девушка заёрзала на одеяле, как щенок, привлекая внимание, прогибаясь в пояснице и неосознанно оголяя полоску живота. — Не двигайся, — лишь угрюмо выплюнула Алёна, и в голосе её прозвучала желчь пополам с брезгливостью. Девушка послушно замерла, осознавая, что заигралась. Сердце пропустило удар: может, она сделала что-то не так? Но уже через мгновение блондинка опустилась ниже, не к поцелую, а просто приблизилась, так что между их телами осталось не больше десяти сантиметров напряжённого воздуха. Почти ничего, но достаточно, чтобы чувствовать чужое дыхание. Алёна вдохнула её запах, наклоняясь ближе к шее, и девушка поморщилась, а потом нервно засмеялась — слишком интимно, слишком неожиданно. Кареглазая в ответ лишь фыркнула, отстраняясь. — Противные духи, — проговорила она и выдохнула уже чуть более спокойно, словно пытаясь привести себя в чувство и настроиться на нужную волну. В комнате повисла тишина, только где-то за окном пели ночные цикады. Девушка изобразила смущение, не вполне ясно, наигранное или искреннее: опустила ресницы, чуть прикусила губу, будто бы стесняясь, что её аромат не понравился хозяйке. Алёна тем временем, словно раздобрившись, коснулась её оголённого живота — того участка, который не закрывала ткань короткого топа. Пальцы у неё были прохладные, несмотря на выпитое вино, и прикосновение обожгло, как кусочек льда. Девушка вздрогнула, но тут же улыбнулась, и смущение залило лицо румянцем. Взгляда она не отвела, наоборот — распахнула глаза шире, приглашая. Алёна повела руку выше, скользя по рёбрам, ощупывая каждую впадинку, словно изучая анатомию. Кончики пальцев добрались до первого ребра, проскользнули под ткань топа, и в ответ на своём запястье она почувствовала чужие пальцы — те легли мягко, будто в одобрительном жесте, направляя её ладонь дальше. Но блондинка почти сразу отбросила чужую кисть резким движением, и взгляд её полоснул по девушке, как нож. — Будь податливее, — вырвалось из неё требовательно, и глаза прикрылись, изображая максимальную недоброжелательность. Зеленоглазая неловко сглотнула. В горле у неё пересохло, и она едва заметно вздрогнула всем телом, а потом тихо застонала, прогибаясь под чужими пальцами. Она позволяла им подниматься выше, к кружеву бюстгальтера, которого они достигли спустя томительную вечность. Алёна ловко залезла под последнюю преграду, коснулась мягкой, влажной от испарины кожи, накрыла грудь ладонью и дразняще надавила, демонстрируя свою власть. Девушка издала сдавленный звук, наполовину стон, наполовину всхлип, и расстояние между ними сократилось до безумия. Теперь Алёна буквально выдыхала в чужие губы, но всё не решалась поцеловать, словно играла с добычей. Когда девушка выдохнула сильнее, отзываясь на движение чужих рук, Алёна наконец поцеловала её. Но поцелуй вышел абсолютно бесчувственным: лишь соприкосновение плоти с плотью, ничего более — ни романтики, ни душевности, ни химии, ни страсти. Губы у блондинки были сухие и твёрдые, и во рту ощущался металлический привкус, словно от крови. Девушка, впрочем, этого не заметила или не захотела замечать. Обрадовавшись и получив долгожданное жжение внизу живота, она углубила поцелуй, буквально ведя его за двоих. Пока блондинка бездействовала, застыв статуей, зеленоглазая делала всю работу, заставляя целовать себя, приоткрывая губы, проталкивая язык, и сердце её колотилось где-то в горле, заглушая голос разума. Спустя пару секунд, когда она уже потянулась шеей к отстраняющемуся лицу Алёны, то увидела на чужих губах неожиданную ухмылку — не злую, а скорее благодарственную, словно та признавала её старания. Девушка улыбнулась и, будто от смущения, отвела взгляд на прикроватную тумбочку. А там... что там было? В полумраке спальни, освещённой лишь торшером. Наручники? Игрушки? Плеть? Шёлковая повязка для глаз? Живот свело от предвкушения, и она вновь прикусила губу, наблюдая, как блондинка тянется к ручке шкафчика. Шкафчик тихо, но противно скрипнул, приоткрывая внутренности, которые видела лишь Алёна, — девушка из своего положения могла только догадываться. Рука кареглазой скользнула внутрь, тело её накренилось, и через секунду она вынырнула с предметом, зажатым в пальцах. Розовато-красный, блестящий пистолет с вкраплениями бриллиантов и идеальными узорами по рукоятке, с изящной гравировкой и подвеской, на которой красивым почерком было выписано слово «Krepieren», — если девушка правильно разобрала, потому что шрифт был вычурный, витиеватый, а язык плохо распознаваемым. Свет торшера играл на гранях, и оружие выглядело почти игрушечным, слишком красивым, чтобы быть настоящим. Алёна всё с той же тёплой улыбкой вытащила его и прокрутила на пальце, показывая разные трюки: покрутила на указательном, перекинула в другую руку, поймала за рукоятку. Движения были отточенными, почти балетными. Девушка ошеломлённо захлопала, мило щурясь, и возбуждение её стало почти невыносимым — адреналин ударил в виски, дыхание перехватило. Она обожала опасные игры. Алёна приложила ствол к чужому прессу, плавно повела вверх, оставляя дорожку холодного металла на разгорячённой коже, и наблюдала за реакцией, как врач за подопытным кроликом. А девушка в ответ лишь неожиданно улыбалась, прогибалась навстречу, выстанывая чужое имя по буквам: «А-л-ё-н-а», — всем видом показывая, что ей ни капли не страшно, а наоборот, безумно интересно, когда адреналин стучит в сердце, а внизу живота разливается горячая волна. — Не то, — проговорила Алёна, приподнимая брови не то во флирте, не то в злости, и толкнулась языком в щёку изнутри, отчего на скуле проступил жёсткий бугорок. Она направила пистолет в голову удивлённой девушки, а та, поигрывая, подняла руки наверх, словно это была ролевая игра в полицейского и преступника, и они вот-вот рассмеются и продолжат с ещё большим пылом. — Боюсь-боюсь, — пробормотала она, округляя глаза, в которых плескались частички наслаждения и удовольствия от игры. — Krepieren, — раздражённо и грубо произнесла Алёна. А затем она выстрелила точно в цель. Звук оказался на удивление будничным — резкий хлопок, похожий на удар ладонью по столу. Девушка так и застыла с поднятыми руками, и в эту секунду выражение её лица ещё не изменилось. Оно оставалось удивлённо-игривым, рот чуть приоткрыт, брови приподняты. А потом в центре лба, чуть выше правой брови, расцвело аккуратное тёмное отверстие, обрамлённое опалёнными краями. Из него толчками начало вытекать содержимое черепа: вязкая, тёмно-алая кровь смешалась с серовато-розовым мозговым веществом, потекла по переносице, залила глаз, запуталась в ресницах, испачкала идеально чистую наволочку. Глаза ещё секунду сохраняли осмысленность, а потом зрачки расширились, остекленели, и в них отразился лишь потолок. Тело обмякло сразу, как сломанная кукла. Руки упали плетьми на покрывало, голова безвольно завалилась набок, и из раны на подушку выплеснулась новая порция тёмного, напоминающего вишнёвый сироп. Пальцы ещё мелко подрагивали, но это были лишь остаточные сокращения мышц — жизнь ушла, вытекла вместе с кровью, пропитавшей бельё. То нежное, приятное тепло, что исходило от неё секунду назад, пропало, и плоть начала стремительно остывать, превращаясь в восковую фигуру с неестественно бледной кожей. На губах застыла тень последней улыбки, и теперь она казалась жуткой гримасой. Вот так, одним простым движением можно оборвать чужую жизнь, уничтожить что-то прекрасное, словно цветок, который растили лишь для того, чтобы сорвать, дать ему засохнуть и выбросить на помойку. Алёна несколько секунд смотрела на дело своих рук, и лицо её оставалось бесстрастным, будто она только что раздавила надоедливое насекомое. Вызывали ли эти факторы хоть какие-то чувства? Нет. Для неё это было нормой, почти рутиной — больше того, ей было плевать, и все, кто знал её, это понимали. Она не наслаждалась самим убийством. Это было скорее способом выпустить пар, своеобразной медитацией. В такие моменты она чувствовала, что избавляет мир от чего-то грязного и неправильного, хотя для любого среднестатистического человека это она сама являлась воплощением грязного, грешного, мерзкого. Но её это не волновало. Она бросила пистолет на ковёр — идеально чистый, бежевый, и от удара о ворс он не издал ни звука, только глухо стукнул. Затем Алёна поправила рукав и вышла из спальни, не оборачиваясь. В коридоре пахло деревом и лаком, где-то тихо гудел кондиционер. Через холл, мимо картин в тяжёлых рамах, она прошла к выходу и толкнула дверь на террасу. Свежий воздух ударил в лицо, принося запах деревьев, ночной сырости и далёкого дыма. Небо было ясным. Алёна затянулась вишнёвой сигаретой. Сладковатый дым наполнил лёгкие, и на неё нахлынули воспоминания о прекрасных временах. Она курила медленно и ждала человека, который уберёт последствия её действий. Дом находился далеко от людей, и выстрел никто не услышал бы, а если бы и услышал, то принял бы за обычную охоту или стрельбу в тире. Дым вился в свете, и мысли её неизбежно возвращались к Жене. Она пыталась заменить её любыми способами: подбирала похожих девушек, с такими же рыжими или красными волосами, с зелёными глазами, с похожими жестами. Но все они были недостаточно хороши, недостаточно похожи, недостаточно правильные, недостаточно искренние. Всё было недостаточно. Ей это надоело настолько, что сегодня она сорвалась и, возможно, потом пожалеет. Ведь угробила хоть что-то отдалённо напоминавшее идеальный образ её отчаянной влюблённости. Хотя, если не ей, то кому? Это было её окончательной, чёткой и неизменной позицией, и стыдно ей не было. Она сделала последнюю затяжку, бросила окурок на каменные плиты и растёрла его носком туфли.

***

Когда Женя в очередной раз убивалась — на этот раз не в ванной, а прямо в комнате, потому что до вечера было ещё далеко и она не успела туда перебраться, — в дверь постучали. Звук разорвал тишину резко, будто кто-то провёл ногтем по натянутой струне, и сердце её замерло. В голове пронеслось одно-единственное слово, хотя нет, не слово, имя. Алёна. Алёна, Алёна, Алёна. Алёна. Алёна. Оно закружилось в сознании вместе с навязчивыми мыслями, которые не покидали её последние дни после того, как она разъединилась с Даней. Комната вокруг дышала запустением. Пустые чашки с засохшей чайной гущей ютились на подоконнике, шторы были задёрнуты даже днём, и солнечный свет пробивался сквозь них желтоватыми полосами. Пахло пылью, сигаретным дымом и чем-то кисловатым — может, пролитым виски. Даня не спешил мириться или восстанавливать отношения, что было для неё удивительным. Неужели настолько сильно обиделся? Это поражало её, ведь они были вместе около десяти лет, и неужели всё это можно было так просто разрушить одной ссорой? Но больше, чем сожаление, в ней присутствовали раздражение и страх одиночества, а не искреннее желание к нему вернуться. Нет, она не хотела этого, даже не понимала, для чего, поэтому и не звонила, и не мирилась первой. Она знала, что не может дать Дане того, чего ему хочется, того, чего он ждёт от неё, а именно той старой, предсказуемой Жени. Сейчас она была другой, и Даня не хотел мириться с ней такой, а значит, им было не по пути. Женя не могла вытравить из головы мысли об Алёне и не считала, что сможет изображать любовь к Дане, думая при этом лишь о ней. Это было бы обманом и неуважением его чувств, а она не считала его плохим человеком и не желала ему зла, поэтому ничего не предпринимала. Даня первым бросил семейного психолога, что разозлило её ещё больше, ведь она сама ходила через силу. Она знала, что он такой человек, но не ожидала от него подобной реакции в трудной ситуации, где она действительно нуждалась в помощи. Это не могло не обезнадёживать. А теперь в дверь не позвонили — именно постучали, и от этого простого различия кровь застыла в жилах. Если стучат, значит, человек уже преодолел все барьеры и ему оставался последний. Или же он постучал просто для того, чтобы уведомить о посещении, а ключ у него уже был, что пугало до дрожи в коленях. Семья Жени, Лизы, Саши и Таси думали о том, чтобы переехать. Это был единственный нормальный совет, который дала им полиция, но никто не решился. Где взять столько денег? И поможет ли это вообще, если Алёна как-то нашла их и до этого, найдёт в любом другом месте? Они тысячу раз дружно обсуждали, почему ей понадобились именно они, но к чему-то точному так и не пришли, даже зная, что на Женю у неё было обращено особое внимание. Тася знала, но боялась напугать Женю или натолкнуть на неправильные мысли — что Алёна всё-таки любила её. Она не могла допустить этого, она хотела, чтобы Женя забыла всё, что происходило на вышке и в том заточении все эти недели. Она хотела, чтобы девушка отвязалась от Алёны так же, как сама она отвязалась от Дрейка, убеждая себя до последнего, что он не любил её и умер не защищая, а по своей вине, глупости и случайности. Так было легче жить, но Жене легче не становилось. В двери послышалось проворачивание ключа, и стало совсем уж страшно. Металлический скрежет механизма, щелчок замка — каждый звук отдавался в висках гулкими ударами. Женя вылетела в прихожую, и всего секунда отделяла её от того, что она сейчас увидит. На мгновение проскочила мысль: а может, это Даня вернулся? Но в проёме показались родители, мама и папа. — Привет, солнышко!! Как ты? — тут же затараторила мама, заглядывая в квартиру, словно в волшебный сад. — Привет-привет, — тихо, но добро буркнул отец. Женя шумно выдохнула, целая гора свалилась с плеч. Это были просто родители. Ничего страшного из того, что она могла предположить. — Я испугалась... у кого есть ключи от дома, — честно призналась она, выдыхая. Но тут в проёме она увидела ещё кое-кого. Блондинистое каре, карие глаза, рост приблизительно с Женин, миловидная улыбка. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Мама, разувшись, тут же оглянулась, заметив, что Женя пялится в одну точку за их спинами. — Не бойся, не волнуйся, это Нефела. Можете познакомиться, — мама улыбнулась мягко, почти виновато, пока отец, разглядывая девушек, уже прошёл в ванную мыть руки. Нефела словно парила в воздухе, настолько она была лёгкой, почти невесомой в своей юбке, гольфах и милой жилетке. Внешне она до жути напоминала самую одержимую Женину фантазию. Самое пугающее заключалось в том, что девушка довольно сильно походила на Алёну, и единственное, что отличалось, — мимика. Повторить мимику Алёны мало кому удавалось, и это было единственным, что удерживало Женю от полного замешательства. Когда незнакомка посмотрела на неё и довольно обыденно улыбнулась, у Жени сердце забилось в ушах, и она попятилась назад. — Э-это... что? — от переживаний она назвала девушку «что», а не «кто», и голос её сорвался на полуслове. — Я Нефела. Приятно познакомиться, — мило улыбнулась та и, будто это был её собственный дом, шагнула внутрь. Женя от напряжения покачнулась и едва не упала, схватившись за вешалку у двери. Девушка пилила её взглядом, прямо так, как делала это Алёна. Но это была не она... ведь так? Женя уже начинала сходить с ума, и границы реальности дрожали, как мираж над раскалённым асфальтом. — Она... это... она откуда взялась? — заикаясь проговорила Женя, и голос её был чужим, сиплым. Алкоголь, который она сегодня выпила — виски, потому что всё остальное закончилось, а подниматься с кровати сил не было, — бил в виски и начинал понемногу мутить рассудок. Может, поэтому она восприняла всё так близко к сердцу. Ей казалось, что все ополчились против неё, что это заговор, а эта девушка и впрямь была Алёной. Хотя нет, проблема этого недоразумения была вполне понятной, но Жениным мозгом не обрабатывалась, в отличие от нашего с вами. Всё дело было в том, что она вновь смешала таблетки, да ещё и в превышающей дозе, с алкоголем, которого пить вообще не стоило. И теперь в её голове стояла не просто каша, а целый хаос. Вид у неё самой по себе был болезненным: осунувшееся лицо, синяки под зелёными глазами, искусанные в кровь губы. Но родители уже привыкли, стараясь не придавать этому особого значения, чтобы не пугать дочь ещё больше. Нефела с этим странным, сложным именем пыталась развязать и расстегнуть свои большие чёрные ботфорты, что занимало какое-то время. Но хотя бы тогда можно было не видеть её взгляда — того самого, пронизывающего, от которого хотелось забиться в угол. Мама наконец прошла внутрь, оглядывая кухню. Там царил творческий беспорядок: немытые кружки, крошки на столешнице, пустая бутылка из-под виски, которую мама деликатно постаралась не заметить. — Дорогая, хочешь чай? Может, кофе? — обратилась мама непонятно к кому, и Женя тут же обернулась. Обращение, как ни странно, было не к ней, а к незнакомке, что никакого доверия не вызывало. Всё это было слишком наигранным, слишком неправильным. Женя впилась ногтями в собственную руку, чтобы проверить: не сон ли это, из которого она забыла проснуться? Но боль оказалась настоящей, отрезвляющей лишь на долю секунды. — Хммм... Давайте чай. В горле так пересохло, — ответила девушка, наконец разувшись и став чуть ближе к Жене, проходя в сторону кухни. — П-почему... ты... ты... — пыталась проговорить Женя, но слова застревали, путались, как нитки в сломавшейся швейной машинке. В голове всё плыло, пока она медленно пятилась к кухонному столику, сохраняя дистанцию. Мама увидела эти переживания и тут же вклинилась, заметив, как Нефела непонимающе смотрит на Женю и почему-то пытается установить физический контакт. Женя врезалась спиной в столешницу, и острый край больно впился в позвоночник. Папа вышел из ванной, устроился на диване и включил телевизор, наполняя комнату фоновым бормотанием новостей. — Мы решили, что тебе нужна подруга. Знакомая. Ты сейчас... У тебя сложный период, Жень. Прими нашу заботу, пожалуйста, — проговорила мать чуть грустно, помешивая сахар в чае ложкой, заливая воду из чайника, и пар поднялся к потолку белым облачком. Кареглазая всё сокращала дистанцию, несмотря на то, как Женя лихорадочно пыталась сбежать. Может, ей так сказали родители, а может, она сама решила, что так будет верно? Но когда Женя увидела в её глазах тот самый блеск... Возможно, он исходил от дневного солнца, бьющего в окно и освещающего её лицо, а может, у неё действительно был какой-то интерес, — нервы сдали. Терпение кончилось, или просто сигнал её пьяного и набуханного таблетками мозга дал сбой. Расстояние между ними оставалось в районе метра, когда Женя спиной нащупала выдвижной ящик и рванула его на себя. Рука схватила первое, что попалось, и этим первым, как по воле судьбы, оказался кухонный нож. Широкое лезвие тускло блеснуло в солнечном свете, и Женя выставила его перед собой в жесте обороны — резко, как в ускоренной съёмке. Нефела отшатнулась к противоположной стене, и глаза её расширились от ужаса. Сердце билось в ушах, а мозг повторял одно и то же, словно заевшая пластинка. Это не Алёна, это не Алёна. Это другая, подмена, ложь, обманка. Они все спятили, точно сошли с ума, считают меня дурочкой, сумасшедшей, наивной. Рука с ножом дрожала, сердце стучало в висках, а дыхание сбивалось и дорожало, становилось частым и поверхностным. Мама заметила это первой, выронив ложку из рук. Металлический звон ударился о плитку пола, и в наступившей на миг тишине он прозвучал как выстрел. — Женя! Ты чего? Положи нож, не пугай нашу гостью!! Женя... — начала мама сначала грозно, а потом испуганно, и голос её сорвался на конце фразы. Женя походила на измученного психопата, только что сбежавшего из палаты, и это зрелище не могло не ужасать. Растрёпанные красные волосы, безумный блеск в глазах, дрожащее лезвие в побелевших пальцах, она была похожа на загнанного в угол зверя, который уже не различает друзей и врагов. — Вы, блять, все... ебанулись, что ли, совсем? — начала Женя, дрожа в интонации, хватаясь свободной рукой за столешницу и пытаясь найти опору. — Это по-вашему смешно? — уже почти вскрикнула она, и голос её зазвенел на грани истерики. Отец наконец обернулся, и лицо его в один миг сменилось с расслабленного на жёсткое и сосредоточенное. — Женя! Положи нож, — начал он серьёзно, выкрикивая с кресла, и в его голосе прорезался тот самый учительский тон, который она ненавидела с детства. Зеленоглазая не послушалась, фыркнув в знак неодобрения, и лезвие лишь сильнее задрожало в её руке. — Женя! Приди в себя! — начинал уже злиться отец, вставая и направляясь к ней медленно, как к мине, готовой взорваться в любую секунду. — Р-решили заменить её... какой-то... какой-то... блять... — продолжала Женя, а в глазах начали образовываться слёзы, мутной пеленой застилая зрение. — Жень... — начала мать, пытаясь, но боясь приближаться. Лицо у неё было белое как мел. Нефела стояла в таком шоке, что если бы не боялась Жени, тут же вылетела бы из дома. Взгляд у неё стал испуганным, как у зайца, прижатого к тупику волком, и наконец-то совсем не похожим на Алёнин. Это давало мимолётное, крошечное облегчение, но его было недостаточно, чтобы остановиться. — Думаете, это всё, в чём я нуждаюсь? Это решит мои ёбаные проблемы?.. Ничего вы не знаете! Нихуя не понимаете!! — начинала загораться Женя, и это становилось не на шутку страшным, ведь она сильно жестикулировала, и лезвие рассекало воздух в опасной близости от всех. — Ты... — она ткнула ножом в сторону девушки так, что та аж дёрнулась, вжимаясь в стену, а отец остановился на полпути. — Развлекать меня пришла? Актриса какая-нибудь? Кто тебе сказал, что ко мне можно приближаться, а? Ты чего хочешь? Она продолжала бы ещё долго, но папа в один решительный бросок схватил её за запястье, выкрутил руку и выхватил нож, заламывая дочь за спину. Лезвие со звоном упало на пол, и Женя обмякла в его руках, задыхаясь от слёз и бессилия. Нефела сбежала, бормоча, что на такое они не договаривались, и стук её ботфортов эхом прокатился по лестничной клетке. Родителям пришлось провести с Женей поучительную беседу. Только беседа была не о том, как нужно общаться и вести себя, а о том, что нельзя смешивать таблетки с алкоголем и что ей необходимо спать, несмотря на кошмары. Они остались с ней, пока она частично не протрезвела, и даже вызвали врача, который смог поставить ей капельницу. Прозрачный раствор медленно капал в вену, и вместе с ним из тела уходило напряжение, оставляя после себя лишь пустоту и стыд. Зрелище было жалким: их дочь лежала на кровати с иглой в руке, бледная и опустошённая, и в полумраке спальни казалась собственной тенью. Маме было немного стыдно за свой поступок, но они с отцом лишь хотели как лучше. Хотели, чтобы Женя забыла эту Алёну, и раз никто другой не привлекал её внимания, нашла себе отдушину и влюблённость в девушке, похожей на неё. Они заплатили Нефеле денег, рассказали инструкцию по поведению, выложили всё про Женю, чтобы они нашли общий язык. Такой реакции они никак не могли ожидать. Ведь Женя никогда не была такой, она всегда была дружелюбной и милой, и они списали всё на действие алкоголя и таблеток. Ситуация ощущалась беспомощной и безвыходной. Они смотрели на свою дочь, сидя на краю её кровати, и не знали, что делать. Как ещё ей помочь? С Женей провёл беседу психолог, приехавший по запросу родителей, другой, не тот, к которому она ходила раньше, ведь к своему она уже продолжительный срок не являлась. Они решили заменить его: вдруг проблема именно в старом специалисте, а не в том, что Женя не хочет с ними общаться? Она расплакалась прямо на приёме, как только в её голову вновь попала мысль об Алёне. Это было болезненно, невыносимо, и никто не мог решить эту проблему — казалось, кроме самой Алёны. Которая сейчас находилась неизвестно где. И неизвестно, думала ли она вообще о Жене? Вспоминала ли? Скучала ли? Они не хотели, чтобы их дочь связала свою жизнь с чем-то настолько ужасным и травмирующим, но, кажется, другого выхода не было. На помощь даже приехали Горе и Саша, услышав о происшествии. Они обняли её, и Женя плакала в плечо фиолетоволосой, чувствуя, как та поддерживает её — своеобразно, но не менее искренне. Саша сидела рядом, молча гладя Женю по спине, и в этом молчании было больше понимания, чем во всех родительских словах. Вся эта поддержка, что обрушилась на Женю, тоже не могла решить всех её проблем, и это угнетало. Нужна была Алёна, и теперь это понимала не только отчаявшаяся Женя, но и все остальные. Ведь никто другой не мог заставить её измениться, не мог вызвать в ней таких чувств. Она замкнулась в себе и никого не подпускала близко. Сколько времени ей потребовалось бы, чтобы вновь прийти в норму и пойти на поправку? Неизвестно. А они не могли долго ждать. Это было невыносимо — видеть Женю такой разбитой, грустной, не своей. Словно из неё вынули душу, оставив лишь хрупкую оболочку, которая продолжала дышать, но уже не жила.