Без смягчающих обстоятельств

      Женя даже не обернулся.       Он шел быстро, почти срываясь на бег, будто если остановится, то его точно накроет с головой, утянет туда, где уже не выбраться. Казалось, за спиной не просто шаги — а что-то гораздо хуже, липкое, навязчивое, от чего нельзя спрятаться, если хоть на секунду замедлиться.       Мысли в голове сбивались в липкую, вязкую кашицу, неприятную, тяжелую, словно их можно было физически ощутить, ведь они уже подступали к горлу, вызывали тошноту, скручивали желудок болезненными спазмами. Каждая мысль цеплялась за другую, путалась, ломалась, будто внутри него что-то заклинило и теперь перемалывало само себя.       Воздух бил в лицо холодом, колючим и сырым, лип к коже, забивался под воротник, но внутри все горело так, что хотелось содрать с себя эту реальность, вывернуться наизнанку, лишь бы перестать это чувствовать. Контраст был почти издевательским — снаружи холод, внутри жар, и ни там, ни там не было спасения.       — Да стой ты, блять! — голос все-таки догнал его. — Боков, остановись!       Женя сжал зубы так, что заныло в висках. Хотел игнорировать до последнего, до посинения, до полного обнуления, потому что заебало. Заебало слушаться, заебало реагировать, заебало вообще как-то быть рядом с этим человеком. Заебало чувствовать, что каждое слово Вани почему-то задевает глубже, чем должно.       Но он резко остановился, и не потому что решил послушаться, не потому что захотел поговорить. Просто дальше идти было некуда. Перед ним оказался тупик между корпусами: узкий, темный, будто специально созданный для таких разговоров, с облупленными стенами, пахнущий сыростью и пылью, с мигающим светом от фонаря над входом в старое подсобное помещение у физкультурного зала.       Этот свет дергался, будто тоже нервничал. Короткие вспышки резали пространство, делая лица резче, движения дергаными, словно все происходило не в реальности, а в каком-то сломанном кадре.       Женя резко развернулся, вцепившись взглядом в запыхавшееся лицо Злобина. Взгляд был злой, почти болезненно острый, как будто он хотел не просто остановить, а проткнуть насквозь, добраться до самого центра и там что-то выдрать.       — Че тебе еще надо от меня? — голос сорвался, стал хриплым, сдавленным, будто его долго держали за горло.       Ваня остановился в паре метров, тяжело дыша, пытаясь восстановить дыхание. Он закашлялся, проводя языком по пересохшим губам, но взгляд держал прямой, жесткий, привычно холодный. Ни капли тепла, ни намека на участие, даже фальшивого. И это бесило сильнее всего. Это выбешивало до дрожи, до желания разбить этот взгляд, расколоть его, заставить хоть что-то в нем поменяться, хоть на секунду сорвать эту проклятую выдержку.       — Ты закончил свою истерику? — холодно бросил он, будто речь шла о чем-то незначительном, раздражающем, но неважном.       Это стало последней каплей.       Женя даже не сразу понял, как внутри что-то оборвалось. Он усмехнулся, криво и болезненно, как будто сам себе противен. Как будто увидел себя со стороны и это зрелище ему не понравилось.       — А, ну да. Пиздец удобно, да? — он сделал шаг вперед, не отрывая взгляда. — Все, что не укладывается в твою ебанутую картину мира — это «истерика». Человек что-то чувствует — истерика. Человек задает вопросы — истерика. Человек не терпит твое молчание — тоже истерика? Ты вообще слышишь себя?       С каждым словом внутри становилось только жестче. Он не просто говорил — он выдирал эти слова из себя, как занозы, которые слишком долго сидели под кожей, не кровоточа.       Ваня сильно сжал челюсти, так, что на скулах выступили резкие тени. Вспышка света на секунду подчеркнула это движение, сделав его почти агрессивным.       — Слушай, я не обязан…       — Да заебал ты с этим «не обязан», Ваня! — резко перебил Женя. Голос сорвался на крик, отразился от стен, глухо разлетелся в тесном пространстве. — Ты вообще кому-нибудь что-нибудь обязан? Или ты у нас святой? Убил — и дальше живешь, как ни в чем не бывало?       Тишина ударила между ними мгновенно, как пощечина. Она встала между ними стеной, плотной, давящей, от которой не отступить. Даже фонарь будто замедлил свои дерганые вспышки.       Женя сам почувствовал, как тяжелые, грязные, необратимые слова повисли в воздухе. Они не исчезали и не растворялись. Он на секунду почти пожалел. Но отступать было уже некуда.       Ваня сделал шаг вперед, медленно и до опасного спокойно.       — Следи за языком, Боков, — голос стал тише, почти шепотом. В нем не было угрозы на поверхности, она была глубже, в паузах между словами. — Мне еще малолетка нотации, блять, не читал…       — А то что? — Женя шагнул навстречу, почти вплотную, заставляя себя не отводить взгляд, хоть ситуация и давила почти физически. — Меня тоже убьешь? А? Или на меня «разрешения сверху» не хватит?       На секунду показалось, что Ваня его ударит. Рука опасно дернулась — почти незаметно, но Женя увидел. Пальцы сжались в кулак, мышцы напряглись. Яркие глаза сверкнули огнем.       Но удара не последовало. И Женя тоже не отступил.       — Давай, — тихо сказал он, глядя прямо в глаза. — Ну? Че ты стоишь?       Прошла секунда.       Две.       Три.       Напряжение стало почти осязаемым, густым, как воздух перед грозой. Казалось, если провести рукой — можно почувствовать, как оно липнет к коже.       Но вместо удара Ваня резко отвернулся, провел рукой по лицу, будто стирая с себя что-то липкое. Словно он старался убрать эмоцию, которая на секунду прорвалась наружу.       — Ты вообще не понимаешь, о чем говоришь, — глухо сказал он.       И это безучастие било сильнее чем если бы он действительно ударил. Потому что Женя устал понимать. Устал вникать, оправдывать, подстраиваться. Это чувство было старым, въевшимся, как привычка — сначала пытаться разобраться, найти причину, объяснение, оправдание, и только потом злиться.       Понимать отца-тирана, мать-вечную жертву, одногруппников, преподавателей, весь этот мир, который требовал от него терпения и молчания. Всех нужно было понимать. Всегда. Даже когда не хотелось. Даже когда больно, когда это ломало.       А его — нет.       Его можно было не слышать, не замечать, не учитывать. Его слова можно было обесценить, его эмоции — списать на «истерику», его реакцию — сделать проблемой.       А Злобин постоянно лез — в голову, в мысли, разбирал его по кускам, давил на слабые места. Слишком точно и уверенно. Иногда помогал, да. Иногда вытаскивал в такие моменты, когда никто другой бы даже не заметил, что он тонет. Но не ради него, а ради себя. Ради собственного удобства. Чтобы было проще. Чтобы все оставалось под его блядским контролем.       И это окончательно добило. Заебало.       И чувства эти, блять, которые уже били через край и заставляли воспринимать любое действие Вани как что-то значимое и личное — они тоже заебали. Они не оставляли пространства, не давали выдохнуть.       Чувства, которые он не понимал, не принимал и собирался никогда не принимать, потому что они ненормальные и мерзкие, выходящие за рамки чего-то разумного. Потому что проще было назвать их грязными, чем признать, что они реальны.       Желание дотронуться, признаться, обратить на себя это холодное внимание… Каждая такая мысль вызывала почти физическое отвращение к себе. Но при этом не исчезала, а только глубже въедалась.       Все, блять, заебало.       — Да пошел ты нахуй, — выдохнул он тихо, с язвительным смешком.       И ударил.       Резко, с замахом от корпуса. Кулак врезался в челюсть с глухим звуком, от которого в кисть отдало такой резкой болью, что на секунду помутнело в глазах. Показалось даже, что что-то треснуло, но не у Вани, у него самого. Будто кости раздробило под кожей.       Ваня дернулся, отшатнулся на полшага, но устоял. Замер, приложив руку к месту удара, пытаясь проморгаться и не выпустить соленую влагу от шока. На секунду он выглядел по-настоящему живым — без этого своего ебанутого контроля и холодной маски.       Он медленно повернул голову обратно и просто смотрел. Очень внимательно. Как будто пытался понять — не «что произошло», а «почему».       — Выпустил пар, студент? — тихо спросил он, сплюнув кровь в сторону.       Женя тяжело дышал, а сердце колотилось так, что заглушало темные мысли. Каждый удар отдавался в висках, в груди, в пальцах.       — Нет, — и шагнул снова.       В этот раз Ваня уже был готов. Он перехватил руку, которую Женя снова закинул с размаху, резко дернул на себя, и они вдвоем врезались в стену — глухо, жестко, выбивая весь воздух из груди. Удар отозвался в позвоночнике, в затылке, на секунду выбив ориентацию.       Женя проморгался от боли и тут же рванулся, вцепился в пальто Злобина, толкая обратно, не думая, не рассчитывая. Движения были резкими, рваными, почти бессмысленными.       — Да что с тобой не так?! — прорычал он.       — Это у тебя какие-то проблемы, Боков! — рявкнул Ваня, отталкивая его. — Хули ты творишь?! Приди в себя!       Но словами уже ничего не решалось. Они не доходили совсем, а просто отскакивали, как от стены.       Они сцепились сначала больше как в борьбе: сильные толчки, рывки, попытки удержать, прижать, сбить внутреннее напряжение через физическое, потому что иначе уже просто не получалось.       Ваня оказался сильнее — это стало понятно почти сразу, но Женя не остановился. Он бил в плечо, в грудь, в живот, криво, зло, больше от отчаяния и злости, чем с расчетом действительно причинить вред. Каждый удар был как попытка выбить именно из себя то, что словами не получалось.       — Блять, успокойся!       Ваня перехватил его за запястья, жестко прижал к стене, удерживая второй рукой за плечо. Хватка была крепкой, без шансов вырваться, и это до невозможного выводило из себя.       — Не трогай меня! — Женя дернулся, пытаясь вырваться, но только сильнее вжался спиной в холодный бетон. Холод пробрался сквозь ткань, через кожу — контраст с горячим телом Вани был слишком резким.       И в момент Ваня сорвался. Он притянул Бокова к себе и снова толкнул того сильнее, прижимая всем телом, удерживая руки над головой, почти вдавливая в стену. Контакт стал таким полным, что не осталось ни пространства, ни воздуха.       — Да что ты хочешь от меня, а?! — голос сорвался, треснул.       — Тебя, блять, — выдохнул он почти в губы.       Женя замер. Слово повисло между ними, слишком откровенно, без возможности сделать вид, что он ослышался. Оно не звучало как шутка. Оно было прямым, оголенным, и от этого почти невыносимым.       Они были так близко друг к другу. Оба тяжело дышали, грудь к груди, лица на расстоянии нескольких сантиметров. Каждый вдох цеплялся за чужой, сбивался, путался, становился общим.       И теперь спрятаться было совсем некуда.       Ваня прижимал Бокова к стене, а тот и не пытался вырваться, смотрел на него долго, будто решая что-то внутри себя, будто стоял на грани. Как будто сейчас нужно было либо шагнуть вперед, либо окончательно отступить — и оба варианта пугали одинаково.       Женя хотел отвести взгляд, но не смог. Будто если отвернется, то все рухнет и развалится. Поздно уже было пытаться себя контролировать.       — Ты сам не понимаешь, что несешь… — тихо сказал Ваня. — Ты даже не представляешь, каково это — жить с таким грузом…       Голос звучал глухо, но в нем появилась трещина. Маленькая, почти незаметная, но Женя ее уловил.       — Так объясни, — так же почти шепотом ответил Женя. В этих словах слышалась лишь звенящая усталость. — Хоть раз, блять, объясни что-то.       Злобин грубо тянет Женю к себе, грубо — так, что между ними не остается ни воздуха, ни времени на сомнения. Движение настолько злое и резкое, что казалось, словно он максимально не позволял себе передумать.       Их губы столкнулись. Неаккуратно, с характерным глухим звуком, как если бы это и правда был удар.       В этом поцелуе нет ни нежности, ни трепета — только срыв, только напряжение, накопленное до предела. Все, что не было сказано, вырывалось наружу через это движение.       Губы Вани жесткие, упрямые, покусанные. Он словно доказывал что-то этим движением — не словами, а силой, нажимом, удержанием.       Его пальцы сжимают худи Жени, притягивая еще ближе, будто тот может исчезнуть, если слегка ослабить хватку. Словно это единственный способ удержать — через силу и давление, как он привык.       Горячее, рваное, смешанное на двоих дыхание сбилось сразу. Оно стало прерывистым, коротким, почти болезненным. Женя на мгновение замер, но даже не от страха, а от неожиданности. Не оттолкнул.       И он ответил.       Не мягко, а наоборот. Как будто принял этот вызов.       Его ладонь легла Ване на шею, пальцы вплелись в отросшие темные волосы на затылке, потянули чуть назад, отрывая от себя, чтобы перехватить контроль над ситуацией. Движение уверенное, почти агрессивное, чтобы не дать себя вести.       Их губы снова сошлись, уже с другой стороны, с нажимом, с упрямством. Теперь это уже не одностороннее давление — это столкновение.       Поцелуй стал глубже, рваный и неуклюжий. Они сбивались, цеплялись друг за друга, дыхание окончательно сломалось на короткие вдохи между столкновениями губ. Каждое движение — с ошибками, с перебором, с попыткой заново поймать ритм.       Зубы переодически задевали чужие, бились с щелчком, мокрые языки сплетались, обвивая друг друга так жадно, как будто оба боялись, что сейчас это все может прекратиться.       Злобин старался вести, перевел ладонь с плеча на шею, слегка сжал, положив палец на яремную вену и ощущая учащенную пульсацию. Этот пульс — быстрый, сбившийся — ощущался под пальцами слишком отчетливо.       Женя шумно сглотнул слюну, неосознанно встал на цыпочках, чтобы удобнее было еще глубже просунуть язык и ощутить мокрые горячие стенки рта. Так же грубо, вцепившись в Ванину куртку еще сильнее, будто это тоже бой, просто другой. Смешанный с яростью, отчаянием и тем, что они оба так долго игнорировали.       Становилось до невозможности жарко, лицо пылало, низ живота скрутило в каком-то непонятном ощущении, хотелось еще сильнее прижаться к телу напротив, которое так притягивало. Возбуждение нарастало, туманило мысли и рассудок, пальцы, лежащие на затылке Злобина, покалывало.       Но тут Ваня будто резко пришел в себя, распахнул глаза и посмотрел на Бокова расфокусированным взглядом. Как будто на секунду забыл, где он и что делает.       Отпустил его руки, но не отстранился, а наоборот, притянул ближе, почти впечатывая в стену. Как будто сам не мог решить — остановиться сейчас или продолжить.       И только через пару секунд резко оторвался.       Они оба тяжело дышали. Смотрели друг на друга неотрывно. И теперь уже точно осознали — назад дороги нет.       — Блять… — выдыхает Женя.       Ваня провел рукой по лицу, будто пытался вернуть себе хоть малейший контроль. Стереть с себя то, что только что произошло.       — Жень, это… это было ошибкой, — сказал он, но звучало это пусто, неубедительно.       Женю затрясло. Слова ударили как сильная пощечина, которая оставляется после себя кровоподтеки. Он усмехнулся, криво, устало и как-то обреченно, не отводя взгляд от перекошенного досадой лица Вани, который уставился на него, прищурившись.       — Конечно…       Пауза после его слов затянулась, стала вязкой и невыносимой. Она не давала перевести дыхание, а наоборот, заставляла чувствовать все еще сильнее. В такой паузе начинаешь слышать собственные мысли слишком отчетливо.       Женя все-таки отвел взгляд. Не резко, не демонстративно — просто не выдержал. Слишком долго держать это стало невозможно. Взгляд будто обжигал, как прямое касание. Это было новое чувство. Непривычное, какое-то унизительное.       Как будто его только что поймали на чем-то слишком личном, слишком настоящем, что он сам до конца не понимал и уж точно не собирался показывать. Как будто его вскрыли — без разрешения, без подготовки — и теперь он стоит перед этим всем, не имея возможности спрятаться.       Он сделал шаг правее, от стены. Потом еще один. Движения выходили неровными, чуть дергаными, тело не до конца слушалось. Уже не упираясь спиной в холодную стену он имел возможность уйти. И это вдруг стало проблемой.       Потому что уйти — значит признать, что все это было. Что поцелуй был, что он ответил на него. Что это не просто драка, которую можно списать на нервы.       — Я… — он попытался сказать что-то, но голос подвел. Горло будто сжалось, слова застряли, не формируюсь в предложение.       В голове слишком много всего сразу. Он дернул плечом, будто пытаясь стряхнуть это состояние.       — Короче… похуй.       Глупо. Слабо. Совсем не то, что он хотел сказать.       Ваня дернулся, будто собирался что-то ответить, но остановился. И это так сильно задевало. Потому что в этом молчании было слишком много всего.       Согласие. Сомнение. Сдерживание. Или просто нежелание продолжать — что било ниже пояса. Женя не хотел сейчас ни в чем разбираться.       — Забей, — бросил он уже резче, поднимая взгляд, но не задерживаясь на лице напротив. — Сделаем вид, что ничего не было.       Он уже знал, что это ложь. С самого момента, как все это произошло. И Ваня знал.       — Не получится же, — тихо сказал Ваня.       Женя вскинул голову.       — А, у тебя же всегда все должно получаться, да? — резко и язвительно бросил Боков.       Раздражение вернулось мгновенно, как защитная реакция. Проще злиться, чем разбираться.       — Я не…       — Да ты вообще когда-нибудь просто… — Женя запнулся, сжал зубы, резко выдохнул. — Блять, что я вообще тут делаю…       Мысль сорвалась. Слова опять не складывались. Он сам не до конца понимал, что хотел сказать и это так раздражало.       Он сделал шаг вперед — импульсивно, на эмоциях, но тут же остановился сам, будто испугался собственного движения. Как будто это уже переходило какую-то границу, потому что его тянет туда, куда нельзя.       — Не начинай опять.       — А я и не начинал, — огрызнулся Женя. — Это ты… — он осекся, провел рукой по волосам, нервно, зло. — Ты сам все сломал.       И в этих словах уже было больше, чем простое обвинение. Там была такая сильная и глубокая обида. И разочарование. Потому что Ваня не должен был говорить, что это «ошибка», даже если это так. Он не должен был смотреть на него сейчас с таким отвращением.       — Я? — в голосе Вани впервые зазвенело раздражение. Хоть какая-то эмоция. — Ты сейчас серьезно?       — А кто? — Женя коротко рассмеялся, но в этом смехе не было ни капли веселья. — Я тебя не заставлял.       Видно было, что Злобин на грани. Что еще одно слово, и он сорвется. Он сделал шаг вперед.       — Не перегибай.       — А то что? — почти автоматически. Но уже без той уверенности. И ничего не последовало. А Женя понял, что втайне надеялся, что то, что произошло минуту назад, снова повторится. Что Ваня снова сорвется. Снова сократит дистанцию. Снова сделает шаг, который потом будет отрицать.       В глубине души он желал почувствовать вкус Злобина на своих губах еще раз. Эта мысль всплыла резко, неприятно и без предупреждения.       Это было омерзительно.       Боков резко отступил.       — Да иди ты нахуй… — бросил он уже без злости. На душе было до боли пусто. — Реально.       И развернулся, направляясь в общагу. В этот раз — без остановки.       Он не бежал сначала. Просто шел очень быстро. Но шаги сами ускорялись, сбивались, переходили в бег. Как будто если остановится — точно придется вернуться.       И тогда уже не будет возможности отмотать время назад и представить, что ничего не было. Или подумать. А думать сейчас было опасно. Потому что мысли уже лезли слишком настойчиво и слишком честно.       Что это было вообще?       Драка? Нет.       Ошибка? Не похоже.       Тогда что?       Почему он ответил? Почему не оттолкнул? Почему вообще…       Почему он не идет за ним?       Женя стиснул зубы, чувствуя, как внутри поднимается что-то неприятное — не злость даже, а смесь раздражения, обиды, растерянности и какого-то почти болезненного стыда. Не за поцелуй. За себя. Потому что это было не случайно, он это понял.       Потому что если бы Злобин не сделал этот шаг, то его бы сделал Боков.

***

      Общага встретила его привычным запахом — смесь дешевой еды, пыли, чужих духов и чего-то затхлого. Но всю эту смесь как обычно затмевал въевшийся в стены сигаретный дым и перегар. Пятница, как-никак.       Этот запах обычно раздражал, цеплялся, вызывал желание открыть окно и выветрить все к хуям. Однако сейчас даже спасал. Что-то нормальное, привычное, земное. Что-то, за что можно было зацепиться, чтобы не улететь окончательно в свои мысли.       Он дернул дверь комнаты, собираясь войти, почти не глядя по сторонам.       — Женька?       Он вздрогнул.       «Ну блять…»       — Ты где пропадал? — Надя подошла ближе, прищурилась, положила руку ему на плечо, разворачивая к себе.       Контакт показался слишком неожиданным. Как будто его вернули в реальность, к которой он сейчас не готов.       — Ты чего такой… — она замолчала, разглядывая его лицо. — Стой, с кем ты подрался?!       Женя закатил глаза, заходя в комнату и даже не поднимая взгляд на нее.       — Ни с кем.       — Да ну? — она зашла следом за ним. — У тебя костяшки разбиты и вид, как будто ты сейчас кого-то убьешь.       — Значит, показалось, — бросил он, скидывая худи на пол резче, чем следовало и не зная, куда деть руки. Они мешали. Тело мешало.       Все мешало.       Надя не отставала, как всегда.       — Жень, серьезно.       Он резко остановился, тяжело выдохнув. Провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть выражение, которое она не должна увидеть. Затем развернулся к ней, заглядывая затравленным взглядом прямо в глаза.       — Что?       Он сам понял, что прозвучало слишком грубо. Слишком резко. Но остановиться уже не получилось. Надя ни в чем не была виновата. Она просто переживала. Потому что любит его.       Надя замерла на секунду, но не отступила.       — Боков, я спросила, что случилось.       — Ничего, — снова отрезал он. — Все нормально.       — Это не «нормально».       — Да отстань ты, — раздражение вспыхнуло мгновенно. — Мне не пять лет, чтобы за мной следить!       — Я не говорю, что тебе пять, я просто…       — Просто что? — перебил он. — Просто лезешь туда, куда не надо?       Слова вылетели быстрее, чем он успел подумать. Это было одной из главных его проблем — слова всегда были быстрее его мыслей. Он часто мог обидеть своими резкими высказываниями даже близких людей.       — Серьезно? — нахмурилась Райкина.       Женя отвернулся, вглядываясь в темный пейзаж за окном.       Блять…       — Я не это имел в виду, Надь…— буркнул он уже тише.       — Конечно, — сухо ответила она.       Повисла неловкая пауза. Женя чувствовал, как внутри снова поднимается раздражение, но уже направленное на себя.       — Я просто… — он выдохнул. — День хуевый. Правда, прости.       — Вижу, — спокойно сказала она. — Но это не повод срываться на мне.       — Извини, Надь… Правда…       Он сжал челюсти чуть ли не до хруста. Потому что она была права.              — Слушай, — он устало потер переносицу. — Давай не сейчас, а? Пожалуйста, Надь.       Она оценивающе посмотрела на него еще пару секунд, тяжело вздохнула и слегка расслабилась.       — Ладно, — сказала наконец Райкина. — Но ты мне потом объяснишь.       — Угу, — автоматически пробубнил Боков.       Оба понимали, что нет. Понимали, что у Жени произошло то, что скорее всего он не захочет и никогда не сможет рассказать.       Она кивнула и ушла на кухню, видимо собираясь заварить им обоим чай. Женя остался один. И вот теперь, когда вокруг были лишь темные одинокие стены, стало по-настоящему плохо. Потому что тишина вернулась, а за ней ужасные мысли. Тишина здесь была не спокойной — она давила, наваливалась сверху, как будто пространство сузилось, стало тесным, и дышать в нем становилось сложнее с каждой секундой.       Он сел на кровать, уставившись в пол. Пальцы до сих пор помнили тот захват. Ткань пальто под ними. Жесткость, напряжение. И потом поцелуй. Резкий, неправильный. Настоящий и пробирающий до глубины души. Это ощущение не отпускало, как будто оно осталось не только в голове, а прямо в теле, в мышцах, в коже. Женя закрыл глаза, резко выдохнул, но это не помогало, потому что без зрительных отвлечений все вспоминалось еще ярче.       — Блять… Это не должно было случиться, — шептал в пустоту Боков. — Это ничего не значит. Это просто эмоции. Просто срыв. Просто…       Он замолчал. Потому что сам себе не верил. Слова звучали пусто, как отговорка, как попытка схватиться хоть за что-то логичное, чтобы не провалиться глубже. Но внутри уже было понимание, которое не перекрыть словами.       Боков нащупал в кармане джинс телефон, уставился в экран. Хотел хоть как-то отвлечь себя от самобичевания. В каком-то забытье нажал на «сообщения». Ничего интересного там не было, кроме одного контакта: «душный гондон». Женя шумно усмехнулся — звук вышел коротким, сухим, без намека на веселье — и зашел в диалог. Всматривался в сообщения, которые кроме взаимных легких колкостей ничего в себе содержательного не имели.       Пальцы сжались на телефоне сильнее, чем нужно, и он резко отвел взгляд, будто его поймали за чем-то постыдным. Бросил телефон рядом, на кровать, как будто он горячий до предела, но через секунду снова потянулся — просто чтобы проверить, не исчезло ли все это.       Не исчезло. Конечно.       Женя обреченно выдохнул, уставившись в потолок. Мысли не просто возвращались — они давили, наслаивались друг на друга, не давая зацепиться ни за одну, чтобы разобрать ее нормально. Все сразу, вспышками, обрывками, ощущениями, которые накрывали сильнее, чем любые слова. Как его прижали к стене. Как дыхание сбилось. Как близко друг к другу они были. И этот ебаный поцелуй. Резкий. Жесткий. Настоящий.       И… блять.       Он подорвался с кровати, встал, стиснув зубы.       — Да хватит, блять, Боков…       Но тело все помнило, и самое херовое — не просто помнило, а откликалось. Это было ужасно. Не воспоминание, а реакция. Живая. Настоящая. Не поддающаяся контролю. Женя снова провел ладонью по лицу, потом резко опустил руки, сжав их в кулаки.       Ему же понравилось.       Эта мысль встала четко, прямо, без вариантов для отмазок. Понравилось. И от нее не отмахнуться, не переубедить себя, не спрятаться. Она была слишком точной.       Здесь уже не прокатит «не успел понять», «на эмоциях», «ошибка». Ему именно понравилось. И от этого внутри стало настолько мерзко, что его передернуло, словно от холода, хотя в комнате было душно.       — Фу, блять…       Сказал вслух, тихо, но с такой ненавистью, будто это могло что-то исправить. Потому что если это правда — значит…       Он резко сорвался с места, прошелся по комнате, потом обратно к кровати, не находя себе места. Каждое движение было нервным, рваным, раздраженным, как будто он пытался вытолкнуть это из себя через тело, через движение, через злость.       Пидор.       Слово ударило в голову резко, привычно, автоматически. Как рефлекс. Как что-то, что в него когда-то вложили и что теперь срабатывало без его участия. И на этот раз — не про кого-то. Про него самого.       Женя замер.       — Нет, — коротко, резко, с истеричным смешком. — Нет…       Но мысль уже зацепилась и не отпускала. Потому что если честно — все складывалось слишком точно. Слишком логично. Эта ненормальная зацикленность на Злобине, эта злость, которая была слишком личной. Не просто «бесит», а задевает, цепляет. Ревность, эмоции, подколы. Эти моменты, когда он ловил себя на том, что смотрит дольше, чем надо. Слишком внимательно и заинтересованно.       Он просто не давал себе додумать раньше. Переводил все в раздражение, в агрессию. В «да он меня бесит просто», в «он невыносимый еблан, хочу его выбесить». Это было удобно. Понятно. Безопасно.       А сейчас — не получалось.       Сейчас это стояло перед ним в полный рост. Прямо и без вариантов. И игнорировать уже нельзя.       Женя стиснул зубы так, что в висках запульсировало.       — Да пошло оно все нахуй…       Он резко ударил кулаком по стене — боль прострелила руку, резкая, чистая, знакомая. Кровь хлынула по руке, капая на пол. И это даже помогло, на секунду выбило лишние мысли, вернуло в тело, в реальность. Но лишь на секунду. Потому что эта боль напомнила ту самую — когда он ударил Злобина. А после тот его поцеловал.       Думать об этом было невыносимо. Потому что если это правда — значит он…       Он сжал глаза.       Нет.       Нет, блять. Это не он. Это просто ситуация. Просто эмоции. Просто…       — Просто ты ответил, блять, еблан, — шепотом проговорил Женя.       И это убило последнюю защиту. Потому что это правда. Самая простая правда. Он не просто не оттолкнул. Он ответил. Он хотел этого. Он сделал бы это сам — даже если не сегодня, то позже. Он изначально желал этого внутри себя.       Он изначально хотел Злобина.       Он медленно опустился на кровать, упершись локтями в колени, спрятав лицо в ладонях.       В этом и была вся проблема. Не Ваня, не поцелуй. Он сам. И от этого накрыла тяжелая, липкая ненависть к себе. За то, что вообще… почувствовал это.       — Блять, какая же хуйня… — выдохнул он сквозь зубы.       Потому что так его когда-то учили думать. Потому что так было проще. Разделить: нормально — ненормально. И он сейчас явно оказался не там, где должен.       Женя резко выпрямился, будто от этих мыслей стало душно.       — Это пройдет, — сказал он жестче. — Это просто… переклинило.       Обязательно пройдет. Должно пройти. Потому что иначе…       Он даже не хотел додумывать.       Потому что с Ваней ничего не будет. Вообще. Это было понятно с самого начала. Его «это ошибка», его тон, его взгляд после поцелуя. Он уже оттолкнул, уже поставил точку.       И правильно сделал.       Женя горько усмехнулся.       — Конечно, блять.       Сам себе яму вырыл.       Влюбился.       Слово прозвучало в голове неожиданно четко, без искажений, без смягчений, и он замер. Не «понравилось». Не «зацепило». Не «переклинило». А именно — влюбился.       Женя резко схватил телефон, снова пытаясь за что-то зацепиться, хоть как-то переключиться. Экран загорелся. Сообщения с контактом «душный гандон» все еще там. Он смотрел на них, и внутри поднималась злость.       Пальцы дернулись. Он уже было хотел снова откинуть телефон куда подальше, чтобы не видеть все это, и в этот момент экран снова загорелся.       Новое сообщение.       От Злобина.       Женя уставился на него, не открывая сразу. Сердце дернулось где-то под ребрами, неприятно, резко. Будто тело среагировало быстрее, чем он сам.       С минуту подумав, он все-таки открыл сообщение.       душный гондон       Прости.       Всего одно слово.       И оно окончательно добило.       Потому что это ломало его удобную злость. Ломало картину, где можно просто послать, закрыться, вычеркнуть. Потому что если он извиняется — значит, ему не все равно. Значит, это не было пустым. Значит, он тоже это понял.       А это уже опасно.       Женя уставился в экран, чувствуя, как внутри снова все начинает путаться. Мысли, эмоции, злость, это тупое желание ответить — все сразу.       Он сжал телефон в руке, опустил голову.       — Да ну нахуй… — выдохнул он глухо.