Без смягчающих обстоятельств

      Прошло две недели. Или три. Честно говоря, Женя уже начал теряться во времени. Все дни слились в один серый, вязкий поток, в котором не было ни начала, ни конца. Учеба, как всегда, тянется чертовски медленно и скучно. Пары настолько нудные, что их единственным плюсом стало то, что на них можно хотя бы немного выспаться. Женя каждый раз закрывал глаза и слышал приглушенный гул голосов, словно через стекло, пытаясь уловить хоть какое-то ощущение реальности, но выходило все хуже.       Каждый день проходил по одному и тому же сценарию, как будто кто-то заел пленку: подъем, скучные пары, поездка с Профессором в Следственное управление, работа до позднего вечера — иногда с выездами, обысками, допросами, — а иногда просто с бессмысленным сидением над бумажками до ночи, когда буквы на документах расплывались, превращаясь в неразборчивые черные пятна краски. Дорога домой — опять же, с Ваней. Недолгая, сжимающая сердце переписка со стандартными «Доброй ночи» и короткий, тревожный сон, в котором его преследовали различные кошмары, такие яркие и давящие, что он просыпался с влажной спиной, но никогда не мог вспомнить ни одного из них утром.       Он почти перестал общаться с Надей и Валерой как раньше. Они, конечно, иногда писали, напоминали о себе, но Женя не находил ни сил, ни времени даже для того, чтобы спросить, как у них дела. Вечерами его клонило в сон так сильно, что, едва коснувшись головой подушки, он проваливался в черную пустоту, словно кто-то щелкал выключателем в голове. Они не обижались. Говорили, что все понимают. А Жене хотелось в это верить, но в глубине души росла неприятная тревога — а вдруг они все же отдаляются? А вдруг он постепенно потеряет их?       Со Злобиным все стало странно. Не просто неловко, а именно странно. Они почти перестали пререкаться, подстебывать друг друга, язвить, шутить. В принципе почти перестали разговаривать. После той ночной переписки, когда Женя на нервах опустошил бутылку припрятанного «на черный день» коньяка, срываясь на смех и слезы одновременно, и вынудил Злобина признаться, что тот скучает, все словно рухнуло в тихую бездну. Злобин больше не доставал его, не швырял в него своими колкими фразами, лишь иногда бросая долгие, непонятные взгляды, от которых Жене хотелось одновременно вжаться в стену и схватить его за руку. Ему было стыдно. Стыдно до тошноты. И, почему-то, совестно. Не перед ним, нет. Перед собой. За то, что дал волю чувствам и эмоциям и за то, что подал на блюдечке Злобину признание в том, что он пидор.       И поэтому Боков понимал его молчание. Ему, наверное, было просто-напросто мерзко. Неприятно. Отвратительно. Сотни слов крутились в голове, описывая возможное пренебрежительное отношение к Бокову, хотя никто их вслух не произносил, но он, почему-то, убедил в себя в том, что так все и есть.       И Женя… Как всегда часами спорил сам с собой, гонял по кругу одинаковые мысли и пытался не дать этим чувствам прорваться наружу. Но что-то внутри него медленно, но неотвратимо начинало сдавать. Боков не мог понять, что вообще происходит.       «Потому что… Что это за херня? Я, Женя Боков, не могу позволить себе… Влюбляться. В преподавателя. В этого конченного идиота. В мужика, блять! Я не могу позволить себе быть слабым. Не могу позволить себе стать частью чего-то, что я не контролирую. Но все чаще и чаще я ловлю себя на том, что Злобин становится не просто одним из моих преподавателей, или, упаси господи, друзей, и даже не просто коллегой — он становится центром моих мыслей. Постепенно, день за днем, его тень растягивается по всей моей жизни. Как бы я ни пытался это избегать.»       «Тебе не стоит так в себя зарываться, Женя», — снова вспоминал Боков слова Нади.       «Да, она права, наверное. Но я не могу позволить себе быть честным с ней, не говоря уж о Злобине. Я не могу раскрыться перед ним, иначе это все может стать реальностью, которую я не готов принять.       Меня коробит. Каждый день. Каждый взгляд, как удар в живот. Я пытаюсь думать, что все нормально, что ничего не изменилось с первой встречи, но с каждым днем, с каждым взглядом, с каждой поездкой наедине с ним, я все больше ловлю себя на том, что мне его хочется. Пусть это не так очевидно. Пусть я стараюсь не замечать. Но он все равно цепляет меня, все равно подбирается ближе. Словно точно знает, как меня в очередной раз подтолкнуть, чтобы я что-то признал. И мне это не нравится. Я не могу позволить себе это.»       Так что, когда сегодня Злобин в очередной раз накинул свои вопросы на паре, лишь бы хоть как-то привлечь Бокова к участию в учебном процессе, совершенно не разговаривая с ним вне ВУЗа, Женя, не задумываясь, выпалил:       — А можно от меня отвалить и других спрашивать, или я вам настолько не безразличен, Иван Сергеевич? — подавляя в себе какую-то странную дрожь.       Взгляд Злобина, когда он внимательно изучал Бокова, будто прочитав его целиком, останется в памяти, как самый раздражающий момент: как он чувствует его, как чувствует то, как Женя на него реагирует.       А дело с пропавшими мальчиками… Все стоит на месте. Совершенно не двигается, просто, блять, тупик. Вся эта бумажная волокита порядком осточертела. Чтобы попасть снова в архив, нужно было заполнять кучу приказов и ждать разрешения от Главного Управления, чтобы просмотреть вещдок, нужно было заполнить километровый протокол и, опять же, ждать его удовлетворения выше.       Так еще и на том мобильнике мальчика, который Ваня доверил Жене для проверки, ничего не было. Вообще ничего, он был чист настолько, что складывалось ощущение, будто восьмилетка додумался специально сбросить все данные перед пропажей. Мария Александровна каждый день заходила к ним и спрашивала, как продвигается дело. Не потому, что хотела покапать на мозги — она сама прекрасно понимала, что пока никаких зацепок нет, и дело похоже на очередной висяк, но ее начальству было наплевать.       Но это не имеет значения. Важно только то, что они стояли на месте, а время неумолимо бежало вперед. И вокруг сплошная тишина. Лишь чьи-то оставленные следы в грязи, которые куда-то ведут. И чертовски мало времени, чтобы за ними проследовать.       «Мы все еще сидим на этих бумагах и бесконечных перекличках с другими отделами, делая вид, что мы что-то можем изменить. Но дело зашло в тупик. Я совсем не могу собраться. Еще нужно иногда помогать Яне Сергеевне в ее делах, ведь изначально я пришел ради нее. И Злобин… Все это накатывает на меня, и я просто хочу вырваться куда-то. Из этой комнаты, из Управления, из этого города.       Но все, что я могу — это сидеть с напряженными плечами и надеяться, что день скоро закончится.»

***

      Женя и Ваня уже несколько дней колесили по психиатрическим больницам, проверяя архивы и записи, пытаясь найти хоть какие-то зацепки, которые могли бы пролить свет на исчезновение детей. Все усилия заканчивались пустыми результатами. Женя не знал, что думать: то, что они делали, казалось чем-то вроде игры в поиск невидимых следов.       Процесс был однообразным и утомительным: они проверяли тех, кто был отправлен на принудительное лечение по статье о педофилии, обследовали архивы исправительных колоний и искали преступников, недавно вышедших из мест лишения свободы по той же статье, опрашивали врачей и сотрудников больниц. Но все эти усилия не приводили к результатам. Документы не содержали ничего подозрительного, все записи совпадали, никто из проверяемых не мог быть связан с исчезновением детей.       Потом была проверка всех пропавших детей. Сопоставив все архивные дела, которые улетели в глухари, выяснилось, что пропало двенадцать детей. Двое из двенадцати вернулись, но, как оказалось, с настолько расшатанной психикой, что просто молчали, с самого первого дня после возвращения. Никто не знал, что с ними произошло, и они не были готовы рассказать. Это еще больше усугубляло ситуацию, ведь каждый день был важен, а преступник все еще оставался на свободе.       Когда Женя и Ваня, уже отчаявшись, поехали к первому вернувшемуся спустя два месяца ребенку, который молчал, на душе стало тяжело. Ребенок просто сидел в углу и ничего не говорил, а все попытки разговора привели к пустоте. Но Боков, увидев мальчика, сразу понял, что его бы в больницу на лечение отправить, а не в затхлой комнатке детского дома запирать от других ребят. Мальчик даже не реагировал на внешние раздражители, просто пялясь в окно. Они вернулись в машину без всяких результатов.       — Ну что, как по-твоему, стоит ли ехать ко второму? — спросил Злобин, не поднимая глаз от дороги. Его голос был спокойным, но Женя почувствовал в его словах какую-то скрытую усталость.       Женя не знал, что ответить. В его голове крутились мысли о том, что это все пустое. Они не могли продолжать по одному и тому же сценарию и ожидать других результатов, но выбора не было.       — Да, поехали, — произнес он с усилием, пытаясь сосредоточиться. Но внутри было ощущение, что они снова едут по кругу, и каждый следующий шаг лишь приближает их к тупику.       Сейчас, в машине, когда они ехали к следующему ребенку, Женя не мог больше молчать. Он давно хотел сказать что-то Ване, давно терзал себя этим вопросом, но что-то не давало ему открыть рот. Злобин снова вел машину с тем характерным напряжением, как всегда, будто каждое движение было продумано на пару шагов вперед. Женя резко повернулся к нему, все это накопившееся раздражение и невыраженные чувства теперь выплеснулись наружу.       — Слушай, профессор, сколько можно? — вырвалось у него неожиданно, голос напряженный и даже с легкой привычной издевкой. — Мы уже три недели в этой ебаной тишине. Ты не считаешь нужным хотя бы немного поговорить, как раньше? У тебя какая-то биполярка или че? Все же нормально было!       Злобин молчал несколько секунд, но Женя видел, как напряглись его челюсти, а глаза забегали. Он не оборачивался, продолжал следить за дорогой, но его руки сжимали руль немного крепче, вжимаясь пальцами в кожу чехла.       — А это как-то с работой и делом связано, Боков? — Ваня поднял бровь, его голос стал настолько хлестким, что Женя почувствовал, как по коже пробежал холодок. — Ты что, думаешь, я должен перед тобой оправдываться?       Женя почувствовал, как в груди что-то оборвалось. Он всегда знал, что Ваня может быть таким — резким, язвительным, без всякой жалости, как и он сам. Но этот ответ, эта жесткость, как будто он целенаправленно отдалял его, подталкивал к чему-то еще более неприятному.       — Да не в этом дело, — выдохнул Женя, пытаясь не звучать слишком эмоционально и жалко. — Я просто думал, что мы… Не можем быть так долго без какого-то нормального разговора. Ты постоянно молчишь, а я не понимаю, что происходит.       Злобин остановил машину у обочины дороги, резко затормозив, и сразу повернулся к парню.       — А у нас разве когда-то были нормальные разговоры, а? — взгляд у него был ледяной, и Женя почувствовал, как напряжение стало только сильнее. — Слушай, я тебе не мать, не подруга, и если тебе что-то не нравится, не приходи ко мне со своими закидонами. Я не буду с тобой играть в эти игры. Мне работать надо, а тебе учиться. Вот и учись.       Женя уставился на Ваню, но глаза тут же дрогнули, и он отвел взгляд в окно. Все внутри словно сжалось в комок: и злость, и обида, и какое-то безысходное отчаяние. Он хотел что-то ответить, но понимал, что любое слово только сделает хуже, и ударит в ответ с удвоенной силой. «Не мать, не подруга…» — от этих слов кольнуло особенно сильно. Будто Ваня специально выдергивал из него что-то уязвимое, о котором Женя старался не думать.       Он снова почувствовал себя маленьким, когда отец говорил почти теми же словами: «Не ной, я тебе не мамаша твоя». И тогда, и сейчас он не знал, что именно нужно сделать, чтобы его услышали. Но в отличие от отца, Ваня ведь когда-то умел его слушать. Хоть немного, но слушал, правда? Женя не мог понять — это он что-то сломал, или Ваня просто передумал подпускать его ближе. И эта мысль резала особенно больно.

***

      После долгих часов в дороге в час-пик, они наконец приехали в детский дом, куда вернулся второй из пропавших детей. Внутри было темно и сыро, как в старом здании, которому явно не хватало ни ухода, ни заботы. «Все бюджетные здания для детей такие?» Просторные коридоры отдавали эхом, а за толстыми дверями, словно заключенные, прятались дети. Женя чувствовал, как каждый его шаг становится всё тяжелее, словно он проникает в нечто чуждое и недоступное.       — Давно он тут? — спросил Ваня, следуя за воспитателем, который повел их в одну из комнат.       — Около трех месяцев. Буквально пару дней назад его осматривали, но снова никаких психических отклонений не нашли. Никакой патологии. Просто… Молчит и все, — Воспитатель не скрывал своего разочарования. — Я вам сразу скажу: шансов что-то узнать нет. Он не говорит ни с кем, не реагирует на вопросы, на общение. Как будто заперт внутри себя.       Женя ничего не сказал, но понял, что все их усилия снова пустили по кругу. Он чувствовал, как внутри нарастает тошнота, хотя и старался не показывать этого. Ваня же шел с решительным и безучастным видом, как обычно — будто не боялся ничего, даже очередного провала.       Они подошли к двери, и воспитатель открыл ее с осторожностью. В комнате стояла тяжелая тишина. На одном из стульчиков сидел мальчик. Он был маленьким, лет восьми, может чуть больше, с распухшими яркими голубыми глазами, как будто не выспался либо ревел, и все его тело было напряжено, как струна. Красивые волнистые темные волосы спадали на лоб, мешая ребенку проморгаться. Он выглядел так, как будто просто не знал, как ему быть в этом мире.       Ваня первым подошел к мальчику, совсем не медля, а его взгляд был прямым и строгим, как всегда. Он не был настроен на уступки и по каким-то причинам считал, что с детьми нужно разговаривать так же, как и со взрослыми — прямолинейно и без всяких утешений.       — Здравствуй. Парень, ты понимаешь, почему мы здесь? — спросил он, сидя перед ребенком, не дождавшись, пока тот хоть как-то на него отреагирует. — Нам нужно знать, что случилось. Тебе нужно помочь нам.       Мальчик ничего не сказал. Его глаза просто устремились в одну точку, и он даже не пошевелился.       — Ты понимаешь хоть что-то? Нам нужно, чтобы ты рассказал, понимаешь? — Ваня снова повторил, но на этот раз голос его был немного резче.       Женя сжал кулаки. Он прекрасно знал, что метод Вани не сработает. Понимал, что это скорее отпугнет ребенка и сделает их двоих врагами для него, но точно не поможет. Его раздражение накапливалось, когда он увидел, как мальчик сжимается в себе от этих слов, как будто он еще больше прячется в свою внутреннюю оболочку.       — Ты че, с ума сошел? — Женя не сдержался. Он подошел и подвинул Ваню в сторону, вцепившись в плечо пальцами, больно сжимая и уводя на противоположную половину комнаты. — Хули ты с ним так разговариваешь? Тебе не кажется, что ты только пугаешь его? Я, конечно, понимаю, что ты безэмоциональный кусок камня, а может и дерьма, но можно с ребенком-то мягче? Он, между прочим, не обязан тебе ничего рассказывать, если ты с ним так.       Ваня только уставился на Бокова широко раскрытыми глазами и сжимал челюсти, пытаясь отдернуть руку, но Женя продолжал держать его, ожидая увидеть хоть каплю понимания в ледяных глазах.       Боков отошел от Злобина и осторожно присел на корточки перед мальчиком, заглядывая в его глаза. Он долго молчал, подбирая слова. Ожидание тянулось, и, в конце концов, он заговорил, пытаясь найти тот самый ключ, который откроет что-то в этом ребенке. И тут его взгляд поймал стопку белых листков бумаги и цветные карандаши, раскиданные на детском столе.       Женя, будучи таким же ребенком, сам часто использовал рисунки и творческую деятельность, чтобы выразить то, что не мог или не знал, как сказать словами. Когда ему было трудно что-то понять или пережить, Женя часто находил утешение в рисовании, написании писем и даже в маленьких скульптурах из глины, которые он лепил в одиночестве. Это стало для него своего рода способом вырваться из того мира, в котором он чувствовал себя невидимым и непонятым. Мальчик старался вложить в свои рисунки весь тот внутренний конфликт и беспокойство, которые не мог объяснить иначе.       Он видел, как дети, будучи под давлением, часто становятся замкнутыми, но через такой непрямой подход, как рисунки или спокойное участие в каком-либо игровом процессе, можно было добиться гораздо больше. Иногда было достаточно просто предложить ребенку почувствовать себя в безопасности, а не пытаться напрямую вытянуть из него информацию.       — Слушай, а любишь рисовать? — спросил он тихо, немного отползая к столу с карандашами и бумагой, взяв с него пару листков.       Мальчик, не поднимая головы, лишь слабо кивнул. Женя положил стопку бумаги на колени, начиная рисовать простой незамысловатый домик.       — Я рисую дом, — тихо сказал он. — Посмотри. У него есть крыша, окна, дверь… — Боков медленно и методично дорисовывал каждую деталь. — Может, ты тоже что-нибудь нарисуешь? Что бы ты хотел нарисовать? Можешь рисовать, что хочешь.       Мальчик немного повернул голову, но так и не сказал ни слова. Женя понял, что нужно быть осторожным. Вместо того чтобы настаивать, он решил оставить бумагу на столе и отойти чуть дальше, давая мальчику пространство.       Через несколько минут, не говоря ни слова, мальчик осторожно подошел ближе к столику, посмотрел на Женин рисунок, взял карандаш и начал рисовать. Его линии были нерешительные, но они начали складываться в какие-то формы. Это был не дом, а скорее какая-то изломанная фигура, в центре которой была находилась еще две темные фигуры — возможно, какие-то люди? Боков не стал торопить события. Он просто сидел рядом, наблюдая, как мальчик рисует.       Когда рисунок был полностью завершен, малыш аккуратно положил карандаш на столик и посмотрел на Женю нерешительным взглядом.       — Это кто? — Женя спрашивал, не поднимаясь с места, чтобы не нарушить атмосферу, создавая ощущение давления.       Мальчик слегка прикусил губу, и его взгляд на рисунок стал более угрюмым. Женя видел, как его пальцы легли на лист, словно пытаясь что-то скрыть.       — Это… — Мальчик, наконец, проговорил первое слово, но его голос был таким тихим, что Женя едва мог расслышать. Но это уже было победой. Боков замер, стараясь не спугнуть ребенка, но в душе он ликовал. — Это… Они.       Женя вздохнул и спокойно наклонился к рисунку, не смотря прямо на мальчика, чтобы не вызвать у него чувства угрозы и дискомфорта. Он пальцем показал на фигуры, которые тот нарисовал.       — Ты хочешь сказать, что их было двое? Эти… «Они»?       Мальчик нерешительно кивнул, вжимая голову в плечи.       — Ты помнишь, что они говорили тебе? Можешь нарисовать, если хочешь, а я буду угадывать, — Женя продолжил. Он пытался не нажимать на ребенка, а просто создать атмосферу игры, доверия, чтобы мальчик почувствовал себя в безопасности.       Малыш снова замолчал, но спустя минуту, тихо и с замедленным дыханием, произнес:       — Они сказали… «Поиграть». Играть. Но я… Я не хотел. Это были странные игры.       Женя почувствовал, как его сердце сжалось. Он знал, что это все еще не раскрывает всей картины, но это уже был ключ, зацепка, которая могла бы пролить свет на многое. Он аккуратно взял лист бумаги и перевернул его, чтобы снова начать рисовать.       — Ты хочешь еще что-то нарисовать? Может быть, ты можешь нарисовать, что еще было вокруг тебя? Где это случилось? Ты очень красиво рисуешь!       Мальчик молча посмотрел на бумагу, но, казалось, уже понимал, что его не будет никто торопить и давить. Он снова взял карандаш и начал рисовать.       Этот рисунок был совсем другим. Он был похож на какой-то большой куб, с множеством кривых линий внутри, которые напоминали обычную мебель, и посередине — одна большая тень. Боков аккуратно отметил каждую линию взглядом, понимая, что мальчик не может точно выразить все словами, но через такие рисунки, возможно, он сможет сказать больше.       Женя посмотрел на рисунок и сказал:       — Это похоже на место, где ты был? Ты можешь нарисовать, как туда попал?       Мальчик снова кивнул и продолжил рисовать. Этот процесс был медленным, но Женя почувствовал, что они на правильном пути. Каждое слово, каждая линия, даже если они были полны неопределенности, все равно давали им больше, чем просто ничего.       Вдруг мальчик отложил карандаш и, не глядя на них, сказал:       — Там было тепло и много других… Детей… Друзей. Но я хотел домой… но они сказали, что… «Поиграть».       Женя вздохнул, но продолжил мягко:       — Это важно. Ты молодец, что рассказал. Это нам поможет. Спасибо тебе, — Женя протянул мальчику руку, на что ребенок несколько секунд подумал, но протянул маленькую ладошку в ответ. — Кстати, поделишься, как тебя зовут?       — В… Ваня.       — Ваня? — Женя обернулся на угрюмого, сидящего у стены Злобина, который округлил глаза и ошеломленно наблюдал за ними. — Красивое имя, Вань. У меня есть один хороший друг, его тоже Ваней зовут, — Боков чуть ближе придвинулся к малышу и шепотом проговорил. — Только он очень-очень вредный. Не будь таким, ладно? — маленький Ваня неожиданно улыбнулся. Едва заметно, но это было уже второй победой за сегодня. — А я — Женя!       Боков чувствовал, как внутри накапливается боль от того, что этот замечательный ребенок пережил, но он не показывал этого, стараясь не пугать его еще больше. В конце концов, когда разговор закончился, он поднялся, и они с Ваней ушли. Это было не все, что они хотели узнать, но это был первый шаг к разгадке.       Женя понимал, что это не конец. Это было лишь начало.

***

      Боков сидел в машине, упершись взглядом в проезжающие мимо здания авто, не замечая их. Он решил пока что абстрагироваться от рассказа мальчика, потому что время уже было ночное, и о таком лучше подумать на свежую голову. Все было, как обычно, пусто, тихо, но внутри все бурлило. И вместо мыслей о мальчике, в голову проскальзывали другие. Он даже не знал, когда это началось — эти мысли, эти вопросы. Они просто прокрались в его голову, и теперь стали невыносимо давить.       Он повернулся к Ване, и ужасные слова сорвались с его губ, будто они сами вырывались, не дав ему возможности остановиться:       — Ты же убил того маньяка, да?       Ваня, казалось бы, перестал дышать и не ответил. Он нервно закусил губу и взглянул на Женю мимоходом, как будто не знал, что с этим всем сейчас делать.       — Ты извини, я знаю, что тема болезненная, но я просто не могу понять… Ты убил его, да? — Женя не отрывал взгляда и даже не думал останавливаться. Он вглядывался в Ваню, в его лицо, в каждую его тень, каждое движение. Все внутри него бешено стучало, но ему нужно было услышать ответ.       Ваня так и не смог открыть рот, чтобы ответить. Просто вяло и сдавленно кивнул. Он так спокойно продолжал держать руль, как будто эта тема была слишком обыденной для него. Но это лишь показуха. Женя не мог понять, как это так. Как он вообще сидит с ним рядом после всего, что произошло.       — Ты сидел, или как это было? — Женя спросил резко, а в голосе чувствовалась холодная злоба. Он все еще не мог представить себе, как Ваня спокойно продолжает работать в следственном управлении.       Злобин тихо вздохнул, как будто ему не хватает сил, чтобы даже просто продолжить разговор. Он немного замедлил движение, но ответил коротко:       — Да, я сидел.       Женя почувствовал, как что-то в нем екнуло. Он даже не знал, что с этим делать, но это было нечто, что он не мог просто пропустить. Это не укладывалось у него в голове. На него давило осознание чего-то ужасного, вперемешку с тремя неделями болезненного молчания и недавних брошенных фраз в лицо, будто грязная тряпка.       — А как ты тогда в следственном управлении работаешь? Ты как, без проблем? Силовики, полицейские… Это же все запрещено. Как ты вообще тут оказался? — Женя продолжал жестко смотреть на Ваню, он ловил каждую его реакцию, каждый взгляд.       Злобин почувствовал, что напряжение в машине стало как сталь. Он что-то хотел сказать, но слова совсем не шли, будто горло сдавили. Он, похоже, понимал, что Женя не успокоится, пока не получит ответ. В какой-то момент он сдался и, замявшись, произнес:       — Мне помогли, — голос стал тише, больше похож на сдавленный шепот. — Яна Сергеевна помогла.       Женя не двинулся. Все внутри него застыло. Он не мог понять, что это значит. Как? Он же убил человека. Он не мог просто так получить прощение. Он сам все делал, своими руками… Он прекрасно знал, что так не должно быть. Все в этом мире делается через связи, через деньги, через нужные контакты.       Женя сгоряча махнул рукой, не сдержав сарказма.       — А, конечно, Яна Сергеевна, да? Оказалась такая добросердечная, небось, на пару с главой Управления все уладили, я прав? Чудеса, блять, не иначе… — Боков смотрел прямо в глаза Злобину, и пытался сдерживать истеричный смех, который рвался наружу, но получалась так себе. — Мне нравится. Как в фильмах, да? Сидел сидел, а потом так вот просто… С помощью «связей». Это не странно? Это не пахнет как-то совсем уж гнилью? — его голос стал язвительным, дерзким, с каждым словом он все сильнее выжимал слова, пробивая в самую цель.       Ваня только молчал, совершенно не зная, что сказать. Он знал лишь только то, что Женя имеет право так реагировать, но ему было трудно объяснить, как все было на самом деле. Для Вани Яна Сергеевна стала его спасением, шансом на новую жизнь, но он знал, что для Жени это все будет выглядеть как предательство системы, как обман. Он мог только терпеть этот накал, который рос с каждым словом, и чувствовать, как он все сильнее хочет уйти от этого напряжения.       — Не знаю. Но я понимаю твою реакцию, Боков. Да, система прогнила, но все можно изменить…— наконец сказал Ваня, его голос звучал слишком спокойно, слишком отчужденно. Слишком лживо.       Женя же, совершенно не успокоившись, повернулся к нему лицом, совсем близко, и с какой-то леденящей яростью выплюнул:       — Нет, мне нахуй не нужно твое понимание, — его глаза сверкали огнем, и он даже почувствовал, как сжимается грудь от гнева. — Мне не нужно, чтобы ты что-то мне объяснял. Все, что я хочу понять, это то, как это работает, — Женя стиснул челюсти до зубного скрежета. — Я тебе вот что скажу, Ваня. Вот послушай: моя мать однажды сказала, что если ты попал в это говно, а в мире все равно ничего не меняется, то ты будешь его нюхать до конца своей жизни. Все вот так и работает, понимаешь?       С каждым словом его ярость нарастала, пока грудь не заполнило чувство абсолютного бессилия. Это все было как иллюзия, как какая-то фальшивка, которую они все пытались наладить, но стоило чуть-чуть покопаться, как все рушилось.       Он не понимал, почему он так себя ведет. Казалось бы, все же очевидно: ведь тот маньяк и человеком-то не был. Он был блядским монстром, ходячей грязью, мерзостью, которая только и умела, что ломать чужие жизни. Такой не должен был дышать тем же воздухом, что и они. Он полностью заслужил смерти, каждую секунду осознания неизбежной кончины, каждый вздох перед тем, как исчезнуть. И Ваню вообще должны были оправдать, его должны были защищать, а не загнать в угол.       Но… Ярость внутри Жени кипела не из-за этого. Она росла совсем от другого. От того, что, имея связи и деньги, ты становишься всемогущим. Ты превращаешься в того, кто может ебать все, что угодно — даже закон. Даже справедливость. Ты можешь делать любое дерьмо и выйти сухим, если за тобой есть какая-то крыша. Это было как гнойная язва, которой воняет из каждой новости, из каждого опыта жизни.       Эта мысль выворачивала его наизнанку. Он чувствовал, будто стоит в луже грязи, а сверху — стеклянный потолок, через который другие, «важные» и «богатые», смотрят на него с холодным равнодушием. Справедливость казалась миражом, красивой картинкой, которая рассыпается от первого же прикосновения. Он ненавидел эту иллюзию. Ненавидел до зубного скрежета. И еще больше ненавидел себя. За то, что в глубине души все-таки хотел верить Ване, хотел верить, что хоть что-то можно изменить.       Но именно эта вера и была самым болезненным. Потому что каждый раз, когда Женя пытался ухватиться за нее, ему в ответ бросали: «Все покупается». И он снова падал, снова чувствовал, что мир — это не борьба за правду, а рынок, где продают все, даже душу. Сколько ему нужно заплатить за правду? Сколько нужно отдать за признание? За любовь? За право на счастье? Это выводило его из себя, разрывало на части, превращало каждое слово в крик, а каждую мысль — в сплошной комок боли.       — Я ненавижу, когда мне говорят, что все можно купить. Свободу, правду, власть, любовь… — проговорил Женя, после чего, вдавив ладонь в дверную ручку, резко выбежал из машины, не давая Ване ничего сказать.       Злобин даже не сразу понял, что произошло. В груди что-то неприятно кольнуло, и он, выругавшись сквозь зубы, тут же резко открыл дверь и бросился за ним.       — Боков! — его голос, низкий и злой, прорезал шум университетской парковки. — Стой, блять!