Сова

Его прозвали Совой. Может, кто-то пооригинальнее придумал бы ему более звучное имя: Каратель, например, хотя все знали, что оно уже технически было занято, так что с этим не прокатит… или лучше, Кровавый Жнец. Мститель — тоже вот было неплохо. Либо — Линчующий. Много всяких вариантов, которые отражали бы цель и смысл, ради которых он жёг бензин уже не первый месяц от Далласа до Калгари. Слава разнеслась о нём быстро: о безликом человеке в балаклаве, на которой был только рисунок черепа, в черной ковбойской шляпе, достаточно потрёпанной, чтобы не выглядеть лощёно и смешно, и в расползшемся платке под ней, трепавшем по плечам рваными полами — в платке как у заядлого погонщика мустангов, таком старом, что черный цвет стал бурым, потому что выцвел на солнце. У Совы могло быть много других имен, но порой так случается, что самое безобидное наводит больше ужаса, чем какое-либо нарочито жуткое. В конце концов, и воздастся нам по делам нашим, ведь только они, в конечном счёте, и имеют значение. В маленьком Шадроне в округе Дос, штат Небраска, он нашёл то, что искал. Мотоцикл скользил по мокрой после дождя дороге, в лужах расплывалось неоновое марево мотельной вывески. Здесь на две мили вокруг не было ни магазина, ни дома, ни заправки — только длинное одноэтажное здание с плоской крышей и погасшей буквой «Е», отчего в темноте, вибрируя лампами, тускло мерцало: МОТЛЬ. В три часа, в предрассветное время ночных кошмаров, старый мотоцикл «Индиана Чиф» покрыл последние футы своего пути. Бак его ещё был полон, свет притушили, седок казался тенью, скользящей в воздухе, точно призрак. Индиана съехал на гравий, мотоциклист сошёл с седла, на своих двоих подкатил байк ближе к МОТЛю и припарковал у входа. Из здания, из административного корпуса, где была стойка — на ней выдавали ключи с деревянными брелоками как артефакт на легальную грязь в однотипных протраханных номерах — на квадрат асфальтированной земли падал желтый сливочный свет, похожий на топлёное масло. Устало сутулясь, Сова поднялся на две ступеньки и толкнул дверь. Внутри всё как обычно в таких местах. Пара дешёвых картин на стенах, обшитых сосной; на картинах тех — ну, что там, пейзаж какой-нибудь, желательно из здешних, отрисованный неумело и сухо, и всё на нём — как лживая фотокарточка. Маленький телек с рогатой антенной на нём. Барахлит, шипит, плюётся сгустками света между тем, как изображение снова пропадёт в белом шуме. Из-за грозы и непогоды прием здесь так себе — он так себе и в погожие дни, к слову. В углу комнаты — старое продавленное кресло, рядом — стул, между ними — стеллаж с видеокассетами. Сове не надо даже подходить, чтобы понять: там — самый дикий набор фильмов, который только можно придумать, от скучных документальных до ужастиков с убийцами или оборотнями, а ещё, конечно, порно. На пол у стойки был брошен грязный пестрый ковер в индейской расцветке. Возможно, не имитация, а по ниточкам собранное чьей-то рукой родовое послание. Сова осторожно обошёл его, не желая впечатывать в полотно чужой нелёгкой жизни грязный кожаный ботинок. Человек за стойкой стучал ладонью по боку барахлившего телевизора, отделанному сосновым шпоном. Он не сразу обратил на Сову внимание. Так, ещё один урод с дороги, который снимет номер, чтобы забыться в нём с кем-то или один на один с собой. У человека за стойкой на голове осталось немного волос, и смотрел на мир он через небольшие прямоугольные очки. Он не казался мерзким, он не был отвратительным. Он тоже был никем, и Сова хорошо это знал, когда наставил на него обрез, вынутый из-под полы потрёпанного пыльника. — Оу, — сказал человек и хотел уже медленно опустить руки на колени. Сова знал, что даже в такой дыре как эта под столом может быть прикреплена тревожная кнопка, поэтому покачал головой и мотнул обрезом, будто приказывая. Руки вверх, мать твою. И человек за стойкой дрогнул и подчинился. — Роджер Гиллис, — сказал Сова. Его голос был тихим. Он почти шептал. Из-за балаклавы его было сложно расслышать, она глушила звуки, но человек за стойкой видел также, что его плотно обтянутая челюсть и губы, кажется, не двигались. Пришла в голову безумная мысль, от которой хотело рассмеяться: ну он же не чревовещатель? Сова шепнул снова: — Местные зовут его Гиллом-О-Нилом. Номер его комнаты? — Четырнадцатый, — неуверенно отозвался человек. Сова хмыкнул и не опустил ствол. Балаклава скрывала все его лицо, кроме глаз, спрятанных в тени шляпы. Разглядеть их цвет или цвет кожи было невозможно, но человек за стойкой сразу понял, что Сова посмотрел ему за спину, на деревянную доску, пришпиленную к стене строительными скобами. На доске этой, на гвоздях, покачивались дубликаты ключей от номеров. Дрожащий и бледный, человек поднялся. Он всё ещё держал руки на уровне груди. Он потянулся к гвоздикам и, едва найдя гаснущим от страха за свою жизнь взором цифру тринадцать, неловко снял колечко ключа, а потом, показав его Сове, ещё более неловко бросил. Звякнул металл. Сова выпростал руку в перчатке, с молниеносностью хищной птицы схватил ключ и сжал его в опустившемся кулаке. — Сядь. Человек повиновался. Сова, не убирая обреза, перемахнул через стойку, снял с бедра верёвку, закреплённую на карабине. Такими веревками как эта вьючили скот. Он встал за спиной человека, обрез убрал под плащ. — Только двинься. Мозги вышибу. Может, человек за стойкой был связан с этими людьми, а может, нет. Может, он работал на них, а может, нет. Может, он был хорошим человеком. Мог быть и плохим. Никому доверять нельзя, в этих местах особенно. Сова быстро связал его, пошарил в ящиках стола и заклеил рот найденным скотчем, после бросив катушку под ноги. Когда всё было кончено и человек не мог шевелиться, только фыркать и пыхтеть, потому что пот натекал ему под очки, Сова сорвал тревожную кнопку, сломал её в кулаке. Потом оказался по ту сторону стойки, подумав, поправил рожки у антенны — белый шум смолк, заболтало ночное телешоу — и, подкинув в ладони ключ, вышел на улицу.

***

Гилл-О-Нил — это только кличка, которую ему дали дружки ещё после школы, когда он начал воровать. Его раньше знали как Роджера Гиллиса. Сова знал, что в пятидесяти милях отсюда ещё жива его старуха-мать, которая звала его Роджем, но вряд ли она узнает, что сталось с её сыном: ни единой весточки он не прислал о себе с тех пор, как укатил из дома на старом тандербёрте, который принадлежал его другу О’Кифу. Гилл-О-Нил за почти что тридцать лет жизни сделал много всякого дерьма, и неудивительно, что судьба однажды свела его с кучкой таких же как он ублюдков. Сова ничуть не сомневался в том, что нравственная стрелка их компасов показывала на дьявола, с тех самых пор, как они перестали только грабить и угонять тачки, но и стали пользоваться плодами безнаказанности. Прошло каких-то два года, прежде чем Гилл-О-Нил стал ещё и насиловать, ещё и убивать. А потом его имя занесли в черный список. Сова открыл дверь в его временную комнату — на эту только ночь, а выходит, уже последнюю и навсегдашнюю — ключом. В темноте он быстро увидел три тела на постели кинг-сайз. Пьяный алкоголем и продажной любовью, между двух молодых проституток неподвижно лежал златокудрый, с налётом патины — щетиной на щеках — Роджер. Он храпел, забывшись в своем теплом, пахнущем сексом и джинном гнездышке. Пистолет Сова быстро нашел в его джинсах, скукожившихся на полу, точно мерзкая тварь, и прикарманил его себе. Затем дал Гиллу-О-Нилу ещё пару минут спокойного сна. Терпеливо сунув в карманы руки, он наблюдал за безмятежно пьяным мужчиной. Шлюха, что лежала по его правую руку, что-то бормотала. Та, что по левую, даже во сне держалась за свежий синяк на виске. Сова ненавидел, когда били женщин. Конечно, Гилл-О-Нил бил их, и этих женщин — тоже. Сова не считал проституток теми, кого требовалось карать. Не все они оказались здесь по своей воле. Но даже если так, никто не смел их истязать. Но он здесь не из-за них, конечно, нет: он пришёл за Гиллом потому, что тот совершил нечто более страшное. Нет, сэр, он не просто осыпал парой тумаков девушек, которых снял на ночь. Две минуты вышли. Сова шагнул к постели, обошёл её сбоку и резким движением сомкнул на горле Гилла руку. Высоты его роста хватало, чтобы поднять полусонного, спьяну заклокотавшего горлом мужчину на уровень своего лица так, что ноги его конвульсивно забились в воздухе. Гилл был не слишком рослым; он был спортивным, но сухим, жилистым, и до смешного напомнил Сове кузнечика. Усмехнувшись под маской, Сова пронёс его голым, как есть, через всю комнату. Избитые девушки, раскинувшись в постели — на грудях следы от ожогов и укусов, животы истерзаны, но наутро они очнутся и оденутся в блестящие дешёвые шмотки, скрывая под этой шкуркой побои — даже не пошевелились. Сова пережал Гиллу горло так, что тот мог только сипеть. Выкатив глаза и цепляясь за запястье, Гилл пытался вырваться или позвать на помощь, но воздуха не хватало, и началась борьба за жизнь — он выкатил глаза, трезветь пришлось быстро. Сова вытащил его наружу. МОТЛЬ был тих, он крепко спал. Слушая, как под ботинками хрустит гравий, Сова тихо насвистывал Джонни Кэша, «Прощай, моя маленькая детка, прощай». Гилл эту песню ненавидел. Он вырос на среднем западе, там эта хрень лилась из каждого радио. Кэша эта деревенская шваль, эти рэднеки слушали запоем. Гилл даже задыхаясь помнил эти слова.

Прощай, моя маленькая детка, мы расстаемся.

Но расставание не значит, что прощаемся навек.

И пусть уйти я должен, ты всегда будешь в моем сердце.

Прощай, моя маленькая детка, прощай.

Да какого дьявола?! Кто это такой?! Он от Пэдди? Он из банды Тальберта? Он работает на Бассета Джо?! Гилл и сам под защитой, его никто не тронет. С чего кому-то вламываться к нему, Гиллу, ни с того ни с сего, и душить? Тупо цепляясь за запястье здоровяка, Гилл наконец окончательно протрезвел и проснулся, чтобы оторвать не подчиняющиеся ему самому пальцы от руки в перчатке. Он попытался залепить уроду в челюсть, но кулак влетел ему в ладонь. И Сова ладонь эту сжал. Тогда Гилл безмолвно завопил, потому что Сова легко сломал ему руку.

Прощай, моя маленькая детка, я буду скучать по тебе,

Как небо тоскует по звездам, а звезды — по небу.

Мне ненавистно видеть, как ты уходишь, я буду скучать по тебе.

Прощай, моя маленькая детка, прощай.

Сова стиснул пальцы на горле Гилла крепче, и тот ощутил, как в глотке что-то щелкнуло, будто каблуком наступили на детскую гармошку и порвали её. Он хотел закричать от боли в шее и в руке, но не смог. Под тонкой тканью балаклавы было видно: Сова улыбался. — Х-т… Гилл что-то силился выдавить, но его отнесли к мотоциклу, стоявшему неподалёку, а затем голым швырнули в пыль, на землю. В тело впились мелкие камушки и осколки битого стекла. Редкие травинки защекотали рёбра. Он ушибся боком, на поникшем члене появилась ссадина; прокатившись от такого удара по земле, Гилл инстинктивно поднял руки, защищая голову, и заметил, что ублюдок оставил его в покое, возясь в седельных сумках своего мотоцикла. Это, кажется, был Индиан, но точнее Гилл утверждать бы не смог — просто у дружка его был такой же зверь, вот он и узнал эту грубоватую приземистую форму, эти обтекаемые колесные диски, это сочетание западной идеальной простоты, как у мустанга, на котором век назад мог разъезжать какой-нибудь коренной ублюдок или ковбой, и механизированной точности. Железный конь. Железный конь, никто иной. Подтянувшись на локтях, Гилл, пока на него не обращали внимания, полз по камням и песку, по влажной после дождя земле Небраски прочь от своего убийцы. То, что его будут убивать, Гилл почему-то знал как святую молитву. Он был жестоким, но не дураком отнюдь. Он попытался встать: тело почему-то сопротивлялось, подняться едва удалось. Тогда же ночная тень, едва приметная в безлунном небе, упала на него сверху, и Сова впечатал свой ботинок между лопаток Гиллу, а потом поднял его и уже со всей силы обрушил в основание шеи. Гилл засипел. Крик боли раздувал его легкие, как огонь — кузнечные меха, но пламя не могло вырваться наружу, и Гилл, будто свисток проглотив, продолжал жалкий сип. Сова отошёл к мотоциклу и продолжил заниматься своими делами, что-то умещая в седельной сумке, а что-то оттуда доставая. Гилл, извиваясь всем телом, упрямо пополз дальше. Адреналин выхолаживал ему кровь. Она пульсировала в венах, точно все его тело стало одним ненасытным сердцем. Боль притупляла ущерб от нанесенного увечья. Гилл одним рывком встал на колено, вторым поднялся совсем, а потом, хромая, жалко оступаясь на кочках и камнях, впивавшихся в босые ступни, побежал прочь, куда — он не сказал бы. Его гнал приступ страха. Что он может сделать голым, раненым, безоружным? Здесь, лишенным возможности даже закричать, посреди безразличной обезлюдевшей трассы? Ужас заставлял его спасаться единственным доступным способом, и он, пробежав футов сорок и выдохшись, подумал было, что что-то не так, раз за ним никто не гонится — однако затем в спину ему ударил свет. Это были фары Индиана. Задрожав, хромающий Гилл припустил как мог быстрее. Он бежал по зернистому асфальту, холодному этой стылой ночью, и только равнина молчаливо и равнодушно наблюдала за его страданиями. Кровь капала из ран на ступнях, порезанных острыми камнями и битым стеклом: такие, как он, колотили бутылки от спиртного на обочинах. Теперь же Гилл проклинал каждую эту бутылку. Он бежал в свете фар, гонимый, как зверь, и и дышать стало нечем, когда он услышал рык мотора, неторопливый шелест шин на дороге, а потом — резкий свист, рассёкший воздух. Гилл обернулся. Человек на мотоцикле медленно настигал его. Он с ним игрался. Гилл заплакал, по щекам покатились слёзы. Он, запнувшись, едва не упал, но удержался на ногах и продолжил бежать, понимая, как нелепо и ненужно всё это — ведь спастись-то не удастся. Стоило этой мысли мелькнуть в голове, как свист вспорол воздух снова, и Гилл понял, что этот звук не принадлежал человеку. Тотчас его шею обожгло таким страшным ударом, что он захрипел, выкатив глаза, а потом Гилла-О-Нила дёрнули назад, и он опрокинулся на спину и поволочился по дороге. Сова сидел в седле. В руке его был длинный страшный кнут. Таким кнутом гонят горячих коней или молодых быков; он полосует кожу, точно шкурку персика, и та сходит лоскутами. Сова кивнул, проводив взглядом лежавшего ничком Гилла, а потом добавил газу — и Индиан увлёк за собой тело, ударившееся оземь несколько раз перед тем, как оно начало просто волочиться за мотоциклом. Сова жестоко улыбнулся под балаклавой. Он увеличивал скорость, хорошо зная, каково там парню под колесами его Индиана. Возможно, точно так же, каково было Сесиль Брайт двадцати двух лет, когда он опоил её в ночном клубе, изнасиловал с друзьями и прокатил точно так же на собственном спортивном мотоцикле. И пока кожа слезала с Гилла, а он, корчась в агонии, трепыхался мешком с костями вслед по дороге равнинной Небраски, Сова думал, что ночь пройдёт быстро: вон, на горизонте, уже брезжит кровавый рассвет.