Сова

Когда в Шадроне дело было сделано, Сова снял с искалеченного, неузнаваемого с первого взгляда трупа свой хлыст, а потом оставил тело под дорожным указателем на пустынной развилке, где у автобусов, машин и мотоциклов есть только два пути: в город или прочь из города. Здесь часто бывали проездом люди, которые странствовали по округу Дос, и ещё чаще — местные, и Сова знал, что тот, кто оставил ему послание, поймёт: работа выполнена. Свою плату он уже получил. Один серебряный доллар, не больше и не меньше, и монета была спрятана в кармане его плаща, дороже всего золота мира для него. Насвистывая, усталый от трудов праведных Сова подошел к мотоциклу Индиан и погладил приборный щиток с названием, стёршимся от времени, ветра, песка и пыли, которые поработали над бледными буквами, будто наждак. Надвинув ниже на голову шляпу, Сова подумал и снял плащ, оставшись только в чёрной куртке из тёртой замши. Плащ он опрятно свернул по плечам и, продолжая свистеть, убрал в седельную сумку. Прежде чем уехать, он обернулся к изувеченному, грязному и мертвому Гиллу. Золотые волосы спутались в кровавый колтун, лицо было посечено камнями, а кое-где кожа стёрлась до крови. Всё его тело — сплошная рана. Миролюбиво мурлыкая себе под нос песенку, Сова присел на корточки и достал из-за пазухи нагретое теплом его тяжёлого, массивного тела охотника одну только вещь — маленькое и тонкое перо. Это было совиное перо, которое он приложил к окровавленному лбу Гилла, а после привязал его крепко-накрепко кожаным шнурком наподобие повязки, подмявшей волосы. Усмехнувшись, Сова похлопал Гилла по щеке и не стал закрывать ему глаза. Пусть смотрит. Пусть помнит. Минуту-другую спустя Сова гнал свой Индиан из Шадрона дальше. Куда — не знал. Он был к услугам тех, кто оставит ему послание. Если там есть хоть слово правды, он примется за работу. Если нет, что ж, горе солгавшему. Ветер бил в лицо, почти срывая шляпу, но она хорошо и плотно сидела на голове, однако, как и всегда, со временем Сова предпочёл заткнуть ее за ремень седельной сумки. Шляпа была ему дорога. С запада на Дос надвигалась черная туча. Небо под покровом дождя казалось хмурым и скорбящим. Дождь шёл следом за Совой и помогал ему, скрывал улики — впрочем, о них Сова не волновался. Кто будет мстить за ублюдков? Никто. Кто будет думать, что это заказное убийство? Никто. Те, кому они досадили, те, кому сломали жизни, деньгами на такое не располагали, но у них было то, что брал Сова — было сверх меры. Сова дышал вместе с небом и нарастающей грозой, в боках ощущалось неясное томление, мышцы спины приятно ломило. Он снова был в пути и не знал, что найденный водителем рейсового автобуса труп Гилла-О-Нила, поеденный койотами, всполошил Шадрон, но ненадолго: кем он был, собственно говоря, кроме как бандитом? И люди шептались: это должно было однажды случиться, конечно же, и делали вид, что не произошло ничего страшного. Однако совиное серое перо запомнили все.

***

Селеста Кальмон знала, что, пока Эшли занят другой женщиной, она может дышать немного свободнее. Ревности не было: если два года назад Сэл могла взревновать — как ты смеешь водить своих любовниц сюда, это мой дом?! Это наш дом! — то Эшли быстро отучит её от таких выходок. Этим вечером Селеста надела шелковое кремовое платье с высоким горлом не потому, что любила такой фасон. Она была мастерицей скрывать тело под закрытой одеждой, точнее, именно те участки, которые нельзя было показывать гостям, деловым партнерам Эшли, его друзьям, его семье. Она знала, что за синяк на её скуле никто из родных его не пожурит, не удостоит даже скупой фразой, мол, так нельзя же — но Эшли ничего не сказали, даже когда год назад он сделал что сделал, и именно с ней, и продолжил жить как ни в чём не бывало. — Ещё вина, мистер Кэллоуэй? — вежливо спросила Селеста, и тот поблагодарил. Вина на столе не оказалось, слава Богу, эти ублюдки всё выпили, так что ей можно было ускользнуть за бутылкой на кухню. Когда она вышла за дверь гостиной, стало легче дышать. Она распрямила плечи и размяла шею. Она так устала от этого вечера — от сотен таких вечеров — что хотелось уснуть и не просыпаться, но жажда жизни была в Сэл такой сильной… Она прошла к кухонной двери, едва слышно постукивая каблуками туфель, и сбавила шаг, когда услышала там, возле плиты, кажется, какой-то шум, а потом — женский стон. Она прислонилась щекой к дверному откосу, в приоткрытую щель наблюдая из тени, как Эшли пристроился между раскинутых ног одной из девушек, пришедших с другим кавалером на их ужин. Это были животные звуки чистой похоти, которые Эшли подбадривал уже постанывая сам. Он изнывал, ему хотелось эту женщину перед собой. Он не стал раздеваться, просто приспустил костюмные брюки, и теперь Селеста видела, как его покрытые ровным загаром ягодицы сокращались в ритм толчков. В воздухе покачивались ноги в бежевых туфельках. У той, кого Эшли так самозабвенно имел, почти не было груди — вся худая и бесплотная, точёная, как статуэтка, она была, наверное, моделью. С таким ростом, с такой фигурой, так одетая, она прибыла со своим покровителем, безразличная ему — безразличная и к нему тоже. Когда Эшли надоело совать в неё свой отросток, он горячо зашептал ей что-то, и она рассмеялась в ответ. Она сидела на разделочном столе, на котором Селеста готовила себе и Эшли завтраки, обеды м ужины. Они делали это на кухне, куда Эшли после свадьбы загнал Сэл побоями, требуя, чтобы она была хорошей женой и выполняла то, что положено выполнять хорошим жёнам. Этот смех взбесил Селесту больше всего остального, больше даже самой измены. Она не ревновала уже Эшли, но свой статус жены, свою репутацию — вполне. Он не давал ей уйти, он запрещал ей разводиться, а когда она пыталась сбежать, догнал в соседнем городе и проучил как следует. После его уроков Селеста мочилась кровью целый месяц. Это было языком его любви к ней, так он говорил, жестокий мерзавец, но порой даже такие уроки не имели значения, если накипало до краёв. В конце концов, ей нужно было только пройти до холодильника и взять пару бутылок вина. Она оправилась, убрала назад длинные золотистые кудри. Эшли очень любил её красивые волосы, он запрещал ей стричься. Первое, что хотела после побега сделать Сэл — обкорнать их под мальчика, но рука не поднялась. Кроме подонка Эшли, их любила она сама. Вдохнув и выдохнув, она толкнула дверь и, словно не видя любовников, энергично вошла на кухню. Новый сладкий стон оборвался; девушка встрепенулась и взглянула на хозяйку дома. Та, кажется, была зрелищем совсем не удивлена. Она лишь мельком скользнула по ним двоим равнодушным взглядом и, открыв дверцу огромного дорогого холодильника, вежливо сказала: — Извините, не хотела вам помешать. Эш, я только возьму выпить. Твой деловой партнер захотел промочить горло, а вино закончилось. Эшли повернулся к ней. Он так и остался в девушке, удерживая её под колени и вонзаясь между ног. Его голубые глаза потемнели, на потное лицо налипли каштановые волосы. Он был в бешенстве, что его прервали, и в ещё большем, что это была Селеста. Она сбила ему весь настрой, глупая дрянь. Сэл не сказала больше ни слова. Показав две бутылки — по одной на руку — она улыбнулась гостье, а не ему, и прежде, чем неторопливо выйти, произнесла: — Вы уж постарайтесь успеть до индейки. Я запекала ее с маслом пять часов. Уважьте меня как хозяйку дома, дорогая, будьте добры!

***

— Я тебя уважу. Селеста закричала, когда удар пришёлся ей в челюсть, и упала на мраморный пол в кухне, ударившись бедром о край острова для разделки овощей, фруктов и мяса. От боли девушка ослепла. Кость разнылась: то была старая рана, бередившая тело каждый раз, как Сэл получала побои. Когда-то два года назад Эшли взбесился из-за того, что она продолжила писать — она любила искусство, она была художницей — и вломил ей кулаком в основание бедра, так, что в кости что-то хрустнуло. Перелома не было, но теперь каждый раз при плохой погоде, перед дождем, при перегрузке и усталости Селеста ощущала ломящую боль. Эшли знал, что это её слабое место. Взгромоздившись на жену, как бык на тёлку, он улыбнулся: — На индейку, да? Ты забыла свое место, а, Сэл? Нет, правда. Ты зарвалась. Она засучила ногами, пытаясь сбросить его, но он был для неё слишком тяжелым. И он был, конечно, сильнее. Шёлк треснул, когда он рванул платье; разорвал его от подмышки до живота, испортил насовсем — и жадно, больно впился в усыпанные синяками и укусами груди, срывая и бюстгальтер. Издавая короткие стоны, стоны боли и страха, Селеста попыталась уползти и потянулась к столу, чтобы добраться до чего угодно, чем можно было бы защититься, но Эшли схватил её за плечи и рванул под себя. Один удар головой об пол. Селеста осоловела. Она почти провалилась в темноту, и только острая резь в груди удерживала её на плаву. Эшли яростно кусал соски, и плывущей в полумраке бессознательного Сэл казалось, что он вот-вот оторвёт левый. Пока он насиловал жену на кухне за то, что та посмела помешать ему с любовницей, миссис МакДауэлл, их старая домработница, ушла на второй этаж. Она предпочла подготовить молодой хозяйке теплую ванную и чистую постель в гостевой комнате, потому что так или иначе, мистер Кальмон вряд ли захочет спать с ней в общей спальне. Так было всегда, если ссоры между ними заканчивались этим. И не сказать чтобы миссис МакДауэлл была к страданиям Селесты Кальмон, но что она могла поделать? Она ещё с полчаса слушала женские крики и стоны, а мистер Кальмон кричал в ответ, и всё сводилось к тому, что Селеста не знала, где её место. Миссис МакДауэлл, недовольно поджимая губы, порой думала, что он прав. Научилась бы она терпению и смирению, и тогда он не колотил бы ее так сильно… может быть. Это было ворчание старухи, недовольной тем, что её ждала беспокойная ночь и полное стирки утро, а кто бы знал, как сложно отстирывать кровь. Беспомощность довершала дело. Досадуя на себя и на хозяйку, она налила теплую ванну и добавила в нее соль и пену. Она многое повидала в доме Кальмонов и осталась в числе их слуг так надолго потому, что умела держать язык за зубами и смотреть в пол, когда это было нужно, но сегодня даже она обомлела, стоило Эшли втащить жену в гостевую комнату. Лицо было похоже на отбивную. В порванном платье лиловым отдавало бледное тело. Левая грудь неприятно раздулась из-за кровоподтёков; волосы напоминали паклю. Эшли окинул взглядом приготовленную комнату. Он был одет в белую рубашку и брюки, галстук потерял в борьбе на кухне. Бросив Селесту на постель, молодой Кальмон сказал домработнице: — Ей стало плохо. Приведи её в порядок. И стремительно вышел.

***

Пересмешником Шона назвали потому, что подростком он умел пародировать чужие голоса, притом очень хорошо. Он жил в городе Бельмонт, попавшемся Сове по дороге, с самого рождения, вот уже сорок лет. Когда Сова проезжал мимо указателя, название «Бельмонт» было грубо замазано граффити, а внизу чернела подпись: «мы все мертвы здесь». Однако Сова остановился там, как делал всегда и везде, и внимательно присмотрелся к щиту, сойдя с мотоцикла. Второй день лил непрекращаемый дождь. Сова всё же надел шляпу, и с полей лило ручьями. Равнодушно обойдя щит, с подветренной стороны Сова заметил у самого столба, вкопанного в слякотную землю, записку, тщательно приклеенную несколькими слоями скотча, чтобы она никуда не улетела и не испортилась из-за непогоды. Сова снял записку. Развернул бумажку. На ладонь ему упала серебряная старая монета, засунутая в кармашек из бумаги, свёрнутый чьей-то старательной рукой, а в записке значилось: «Пересмешник Шон. Он убил мою маму. Мистер. Сделайте это с ним». Хорошо. Спрятав записку за пазухой, а доллар убрав в карман, Сова вновь сел на Индиан. Местность кругом была ровной, ночь — тёмной, городишко — далёким. На подъезде к нему чёрную хмарь разгоняли квадраты света: то были окна работавшего бара, и когда Сова остановился возле него, увидел, что в них мелькали тени. Внутри было тепло и сухо, и свет лил со стен — жёлтый и бездушный, и в центре большой общей комнаты развалился бильярдный стол с зелёным сукном. Посетителей было немного: часть из них пила за стойкой, другая играла в бильярд, а третья — наблюдала за игрой со своих столиков. Людям не было друг до друга дела, тем не менее, контингент подобрался соответствующий месту. Сова снял шляпу, и встряхнул её от дождя, брызнув каплями во все стороны, как продрогшая собака, и смахнул воду с плеч. Он снова надел плащ, потому что тот хотя бы было не жалко мочить под дождём. Он подошёл к стойке, присел на барный высокий стул, шляпу положил на свободный стул рядом. Бармен — усатый худой мужчина — бросил на него короткий взгляд. Другие тоже поглядывали. Чужак, кто такой будет? Ещё и в балаклаве. Ну, либо позер, либо идиот. Шла минута, вторая. Бармен тёр стаканы поодаль, мужчина молчал, уложив локти на стойку, а шляпу — на пустой стул возле себя. Наконец, бармен не выдержал: — Слушай, парень. Если ты пришёл просто погреться, то это лучше делать не здесь. А если решил выпить, заказывай, не стесняйся. Здоровяк в балаклаве, разрисованной под череп, поднял голову и пристально посмотрел на бармена. Взгляд у него был недобрый, глаза — тёмные, что твои вишни; и ещё он молчал. Потом, молча же, не обращая внимания на косые взгляды тех двоих, кто пил за стойкой, подманил бармена, сложив средний и указательный пальцы. Жест был небрежным, неприятным. Бармен поморщился. Чего это он о себе возомнил? Он неторопливо подошёл, повесив полотенце на плечо и ковыряясь языком в зубах: цокнув им, остановился против здоровяка, а тот с шелестом подвинул к нему замусоленную, грязную карту бара и опустил два пальца на ламинированную бумагу. Он постучал там, где была надпись: пиво светлое, и показал жестом — «окей». — Так ты чего, немой, а? Сова не стал отвечать. Он опустил глаза и разглядывал стойку, пока другие разглядывали его. Он подождал, пока бармен подойдет к кранику, врезанному в бочку, положенную на бок, и возьмет с подноса высокий пивной стакан. С краю он был щербатым, но Сову это мало волновало. Он ожил и взялся наблюдать, как бармен наполнял стакан желтоватым, цвета масла, пивом, изошедшим шапкой пены. Пиво бурлило и кипело пузырьками, даже когда от него убрали краник. — Прошу, сынок. Сова лениво отсалютовал ему и придвинул холодный стакан ближе к себе. Бармену было интересно, как он будет пить, для этого же нужно снять маску — но кажется, незнакомец не торопился этого сделать. Бармен с прищуром взялся протирать посуду дальше, будто у него других дел не было. Спустя полчаса Сова к стакану так и не притронулся, и бармен тихо сказал пьяному Уилкинсу, старому своему завсегдатаю: — А пиво холоднее не станет, сколько на него ни пялься. Тот понимающе хохотнул, но ничего не ответил: не успел, потому что снаружи блеснула молния автомобильных фар, послышался рык моторов, а потом в бар, с дождя мокрыми и холодными, вошли, потрясая головами, трое. Игра сразу свернулась, улыбки тоже — как кислое молоко, и люди опустили взгляды в свои стаканы. Вошедшие вели себя вызывающе шумно. Это были Дживс, Черный Уилл и Пересмешник Шон. Они говорили ещё на улице и продолжили громко болтать внутри. При виде них Уилкинс тихохонько сполз со своего места и подсел к мужчинам, игравшим в двадцать одно. Все знали, почему, и гнать его не стали. Хотя здесь собирались отбросы или уставшие работяги, но ни один из них тем не менее не был убийцей — а эти трое были. За стойкой остался сидеть только Сова. Он медленно чертил узоры на отпотинах своего пивного бокала, и кажется, не замечал никого и ничего. Стульев было завались, однако Чёрный Уилл, высокий мужчина с бородой что сажа и косматой шевелюрой, упал прямо на шляпу Совы, а остальные устроились в рядок. Сова молча поднял на него взгляд. — Эй, Стивенс! — крикнул Шон. — Три текилы, живее. — Надеюсь, парни, сегодня вам есть чем заплатить, — буркнул тот, но тут же снял с зеркальной полки бутылку, а из-под стойки достал три шота для текилы. Это он огрызнулся для острастки, но на самом деле, налил бы им даже без денег. Ему своя шкура и относительно беспроблемное имя заведения было дороже употреблённой задарма водки. Сова, облокотившись о стойку, смотрел на Чёрного Уилла. Тот повернулся спиной, но, конечно, хорошо понимал, что сел своей необъятной задницей на чужую шляпу. Двигаться он не желал, замечать — якобы — тоже. Он трепался с друзьями, и с каждым новым взрывом хохота даже без алкоголя они становились будто бы всё пьянее. Все в баре молча ждали развязки. Они были местными и понимали, что сейчас чудаковатого парня в балаклаве просто провоцируют, и понимали тоже, чем всё для него кончится. Трое против одного — разве это честно? — Прошу, джентльмены, ваша текила. Бармен раздал шоты и отошёл в сторонку. Бильярдный стол теперь пустовал, вот дерьмо! Как только эти трое сюда заваливаются, жизнь сразу замирает, все боятся, что кому-то прилетит, потому что так бывало, и нередко. Прилететь могло за что угодно. Не так посмотрел, отказал сыграть с ними в карты, или, напротив, выиграл. Лучше них орудует кием. Просто не понравилось, как кто-то выглядит. Причин, за что зацепиться, было много — список почти неисчислимый, и всё, что оставалось Стивенсу — только молиться, чтобы в этот раз вышло без убитых и покалеченных. Правда, первых было немного: если только гости были чужаками, вот как этот, в маске… Сова негромко прокашлялся. Это было, само собой, актом вежливости. Мол, ты, приятель, обрати на меня внимание по-хорошему — но Чёрный Уилл даже не шевельнулся. Что ж, Сове было не жалко, он кашлянул опять, уже громче. Тогда Дживс его заметил и с улыбкой толкнул Уилла в плечо. Гляди-ка, какой упырь! А тот положил ладонь на плечо Уиллу и легонько постучал. Тук-тук. Кто там? Открывайте, маленькие поросятки, иначе страшный злой серый волк сдует ваш домик из соломы. — Эй, дружище, — Уилл расплылся в ухмылке и развернулся, небрежно поглядев на руку у себя на плече. — Тебе чего-то нужно? Но Сова его будто бы не слышал. Едва коснувшись Чёрного Уилла, он застыл, неподвижно глядя ему в лицо и вместе с тем — как сквозь него. Он сощурил тёмные глаза. Словно бы участливо склонил голову в балаклаве. Он несколько раз глубоко вдохнул — то, что сокрушило его при прикосновении к Уиллу, словно отравленная волна, было очередным откровением, и Сове всегда требовалось время, чтобы немного прийти в себя, как океану, в который выплеснули слишком много яда. — Ты ему понравился что ли, а, Уилли? — усмехнулся Пересмешник Шон. — Парень, ты там чего замер? — Да он влюбился, похоже на то! — Погляди, он сейчас ещё на тебя вздрочнёт! — Па-а-арень, — протянул Уилл, и его лицо озарилось нехорошей улыбкой. Мгновением позже он легко скинул руку Совы со своего плеча, но сделал это больно, резким ударом. — Ты если болезный какой, так отвали лучше, слышишь? Сова не сразу пришел в себя. Он сфокусировал взгляд только на последних словах. Всё, что сделал когда-либо Уилл, пронеслось перед его глазами, тысячей игл вошло в его мозг. Каждый черный грех он ощутил на языке, каждое сотворенное зло разрезало его на куски, и не сразу он мог срастись обратно. Он понял, кто это был, и понял, что Пересмешник Шон — тот, за кем он пришёл — сидел через два стула от него. Трио расхохоталось. Мужчины отмачивали шутку за шуткой и веселились над ними, уже присмотрев себе добычу. Они уже поняли, что это был его мотоцикл Индиан там, под дождем. И пускай байк был старым, но все равно, такая пожива лучше, чем никакой. Вдобавок, им просто хотелось веселья и крови. — Парни, пошли, сыграем в бильярд. Никто не хочет с нами? Нет? — вопросил Пересмешник Шон. Никто ему не ответил, он оскалился. — Обмочились, что ли, щенки? Пересмешник был высок и крепок: человек с черными волосами, зализанными назад, и надменными глазами. Одетый в байкерскую кожанку, в тёртые вранглеры, опоясанные кожаным ремнем с крупной бляшкой в виде медальона, он выглядел с большим лоском, чем друзья. Из-за роста он небрежно сутулился; черные патлы стлались по плечам. Насмешливо улыбнувшись, Шон первым встал и направился к столу. Вторым был Уилл, и когда он поплелся следом, Дживс расхохотался. — Эй, Уилли! — воскликнул он. — У тебя к заднице что-то прилипло. — Что это? О чем ты говоришь? Уилл напоказ остановился и покрутился на месте, как собака, желающая понюхать у себя под хвостом. Сова сумрачно обернулся на них двоих. Конечно, он понимал, что то была его шляпа. — Какой-то черный сморщенный блин… погоди, дай уберу. Только не поддай газу, иначе, что бы это ни было, его придется только сжечь! Они громогласно расхохотались. Шон уже взял в руки кий, о который оперся, задумчиво склонив подбородок на сомкнутые руки. Дживс же взял в руки шляпу, всю смятую, и шутливо потрепал её в воздухе, словно проветривая. — Кажись, ты туда всё же наклал, Уилли! Погоди-ка. А не шляпа ли это нашего нового молчаливого друга? Они вернулись к стойке, стали у Совы по оба плеча, и Уилл со зловещей весёлостью хлопнул его по правому с такой силой, что заныли кости. — А ну, дай сюда этот кусок дерьма! Ну, вот… — Дживс протянул шляпу, и Уилл нахлобучил её глубоко на голову Сове, прямо на глаза. — Как влитая! Как раз с моей филейки, нравится, малыш? Кто-то в баре заискивающе улыбался, другие жалко отвернулись. Бармен молча тёр стойку тряпкой, словно его происходящее совсем не касалось. Даже сам Сова сидел совершенно неподвижным, положив обе руки на столешницу и глядя точно перед собой. — Ладно, дай мне это дерьмо собачье, — лениво сказал Пересмешник Шон, и Дживс сорвал шляпу с Совы и швырнул дружку. — Маловато ей досталось. Уилл, туда бы надобно помочиться, что ли. Ясно было, как день: даже если бы парень продолжил молчать или решил втихую уйти, его не отпустили бы. Всё было предрешено. Он здесь чужак, а значит, случись с ним что, его никто не хватится. Уилл и Дживс подошли к Шону, взяли по кию каждый, и Шон, глумясь, надел чёрную шляпу, словно свой трофей, на голову безобидному Брету Льюису, местному фермеру, сидевшему в компании друзей. Тот улыбнулся, робко и одобрительно: плюнь они ему в лицо, вытерся бы и продолжил улыбаться — страх делал своё. Они бродили кругом бильярдного стола, как волчья стая, и щерились, разобрав каждый по кию. В их глазах был голод, но голодали они вовсе не по пище — им хотелось боли и страданий, им нравилось упиваться чужим горем. Они не чувствовали ни жалости, ни сострадания, и без зазрения совести — что такое совесть для них? — поиздевались бы над кем-нибудь из этого бара, вот например, над тем молчаливым здоровяком, который напрашивался хотя бы потому, что был не из этих мест, и даже если он случайно куда-нибудь денется… куда-то пропадёт… кто будет его искать? А ещё им не давал покоя его мотоцикл, пускай и старенький, но всё же неплохой — Индиан в здешних местах ценился, и Шон сразу положил на него глаз. — Послушай-ка, Уилли, — лениво начал он, постукивая кием по краешку стола. — А что, слабо тебе было бы попасть вот отсюда в эту шляпу, будь она, например, на башке во-о-он у того парня? — Отсюда? — Уилл провёл языком по передним зубам и пригляделся. — И до стойки? Да легче лёгкого. — В сморщенную как блин старую шляпу, — поправил Шон и воздел к потолку указательный палец. — Давай-ка проверим? Дживс, самый невысокий, самый щуплый из них троих, похожий на речную крысу, рассмеялся. Шон цыкнул ему, и он сорвал с головы Льюиса злосчастную шляпу, а потом, комично, враскоряку, добежав до Совы, нахлобучил её поверх балаклавы. Сова медленно опустил подбородок, дробно перебрав пальцами по столешнице возле нетронутого пивного стакана. — А чем метать будем? — спросил Дживс, рассмеявшись ещё пуще. Ему очень не терпелось поглядеть на это шоу. Ему не хватало крови. — М-м-м, да не знаю, — беспечно отозвался Шон и пожал плечами, манерно оглянувшись. — Может, вот этим? Он поднял с сукна костяной белый шар и подбросил его в ладони. Шар тяжело шлёпнулся в неё, и кто-то позади мужчин тихо проворчал — Господи Иисусе. Всем было ясно как день, что, если попасть в голову таким шаром, можно из человека вышибить дух. Дживс развеселился; Чёрный Уилл подхватил синий шар. — Я готов, чёрт тебя дери! — Тогда вот, чтоб всё честно было, всё честно — сюда отойди, метать будем от этой линии! Как бы, от ножки стола, — важно сказал Шон и завёл руку назад. — Я буду первым. Сова беспечно пялился перед собой. Это было странным, ведь он прекрасно слышал, что с ним сейчас хотят сделать. Бармен Стивенс — и тот пробормотал: — А кто будет платить мне за порчу имущества, а? — потому что, ясное дело, они поколотят алкоголь за стойкой. Но Дживс недобро улыбнулся ему, и когда все трое повернулись, смерив его взглядом, пришлось утихомириться и принять как должное, что ущерб он возместит сам. Шон прицелился, несколько раз словно бы делая ложный замах и бросок; люди с затравленной тоской следили за ним. Никому не нравилось то, что они задумали, но ни один не хотел попасть под горячую руку. Ради кого? Ради чужака? За своих-то они вступались не всегда, никому не хотелось быть покалеченным или того хуже… Уйти тоже было нельзя. Уйдёшь — наживёшь себе врага. Все знали, на кого работает бешеное трио: никому из местных не хотелось проблем. Вот так, наиздевавшись, Шон ещё разочек подразнил зрителей — а потом наконец метнул шар прямо в Сову, так метнул, что тот, будто бейсбольный мяч, едва не кручёным ударом просвистел в паре дюймов от виска. Шляпа только качнулась. Шар с грохотом разбил две бутылки водки и кусок зеркальной стены, отчего осколки посыпались на пол. Стивенс не смог на это смотреть. Выругавшись, он отвернулся, не в силах смотреть, как громят его бар. А Сова даже не пошевелился. Только поднял стакан, поболтал пивом и опустил его на стойку. — Ты даже не старался, — хмыкнул Уилли и толкнул дружка назад. — Дай-ка, теперь я! Он не мешкал: сразу швырнул шар, и тот вонзился злым, жестоким ударом Сове прямо в плечо. Таким можно было сломать кость, но Сова только качнулся по инерции вперёд. Он не вскрикнул, не вскочил, не выругался, не попытался убежать. Мужчины за столами переглянулись друг с другом. А может, парень не в себе, раз совсем не реагирует? Дживс крикнул — моя теперь очередь, но Шон грубо отпихнул его, положив ладонь на остроносое лицо, и взял красный шар. — Чёрта с два, — сказал он. Его взбесило, что этот ублюдок никак не отреагировал на болезненный удар. Что это за терпила тут нарисовался? Таких, как он, они ещё и не так ломали. Вздумал играть в крутого парня? Они ему покажут крутого парня. — Сейчас ты запоёшь, моя птаха. Он подкинул шар, один раз, другой, третий. Пересмешник Шон был очень одарён в бейсболе. Кабы он рос в хорошей семье да не в такой злачной дыре, как эта, он мог бы войти в какую-нибудь из бейсбольных лиг штата, запросто, потому что его кручёные мог отбить не каждый спортсмен. На загорелом лице блеснула улыбка. Шон просто игрался до этого, он хотел напугать чужака. А теперь он целился точно ему в висок. И Шон отвёл корпус назад, замахнулся, бросил. Красный мяч полетел Сове в голову. В затылок попасть легче, мишень крупная — но если разбить висок, этот здоровяк повалится наземь замертво. Это была доля секунды — подождать, когда сладко хрустнет кость, когда чужак издаст глухой стон и рухнет на пол. — Ни-хре-на-се-бе… — протянул Дживс. Этот ублюдок был быстр, очень быстр. Он развернулся вполоборота и поймал шар, и теперь все в баре застыли — и он, и трио, и другие гости, потому что никто такого не ожидал. Рука горела от боли, ладонь немела, но Сова не хотел показывать, что ему больно. Он с наслаждением хрустнул позвонками, размяв шею, и молча соскользнул с барного стула. Первым ожил Дживс. — Эй, ты, козёл! — крикнул он, подавшись вперёд. — Живо отдал сюда… Сова молниеносно метнул красный шар, и на его поверхность брызнула кровь, когда он разбил лоб Дживсу, оставив в черепе внушительную вмятину. Костяной шар со стуком упал на пол и покатился по доскам, а Дживс, что-то рассеяно простонав, постоял с мгновение-другое прежде, чем грохнуться на колени. Сова медленно дёрнул подбородком — немного влево и чутка назад, словно у него был нервный тик. Он ничего не говорил, но говорил его вид. Ну давайте, мол. Что вы мне теперь сделаете? — Ну, ублюдок… — протянул Чёрный Уилл. В руке у него был чёрный бильярдный шар, который он швырнул не целясь. Сова до обидного легко увернулся. Тогда он заметил, что Шон нырнул рукой в карман куртки. Счёт шёл на секунды. Когда Шон вынул пистолет, Сова уже выпростал из-под плаща рукоять кнута. Один щелчок, будто воздух разорвало пополам — и Шон закричал от боли, потому что руку ему обожгло не хуже чем огнём. Он разжал пальцы, пистолет упал в двух-трёх шагах от него, и воцарилась леденящая тишина. — Ты, сволочь, будешь кровью под себя мочиться! — взревел Уилл и бросился на Сову. Кнут взвился в воздух, и лицо Уиллу перекроил уродливый длинный шрам, прошедший наискосок полосой — от виска до подбородка. Шон бросился к пистолету, но вторым щелчком, когда он уже коснулся его пальцами, кнут ударил по запястью и смахнул пистолет издевательски ближе к Сове на ещё пару шагов. — Чёртов ублюдок! — заплясал от боли Шон. Под рукой у него был кий, и он схватился за него, точно за копьё. Уилл, рассвирепевший от жестокого удара, с налитыми кровью глазами бросился на Сову, однако тот и сам не остался на месте. Он хлестнул Шона вновь по пальцам концом хлыста. Бар огласило воплем, и Пересмешник выронил кий. Кнут очертил над головой Совы круг, прежде чем перевиться на шее Черного Уилла. Сил в Сове было достаточно, чтобы рвануть ублюдка на себя. Тот мигом полетел на спину. Никто не пощадил бы Сову. Никто бы не дал ему ни мига вздохнуть. Пока он разбирался с Уиллом, Шон рванул к пистолету. Когда до него было пол-шага, Сова поднял кий и толкнул ствол с издевательской ловкостью: тот выскользнул из-под перебитых пальцев Пересмешника Шона, а потом, свистнув тому — Шон свирепо развернулся — заткнул рукоять кнута за ремень черных джинсов. Шон не успел ничего подумать, кроме как «вот же дерьмо…», а Сова налетел на него. Кий в его руках сломался, как веточка. Сова схватил Шона за грудки, прижал его к стене и вонзил острый обломок кия прямо в левый глаз. Кнут натянулся струной. Уилл уже хрипел, весь бледный, как смерть; Шон молча скользил руками по лицу, облившемуся кровью из раненой глазницы. Кий вошел так глубоко, что мгновением позже Шон повалился мёртвым. И в баре воцарилась страшная тишина, нарушаемая только тем, как задыхался Черный Уилл. Сова отпустил тело Пересмешника, и оно рухнуло на пол. Затем он обернулся к Уиллу и чуть ослабил кнут, по шагу приближаясь к тому, кто так жестоко был готов размозжить череп ни за что, развлечения ради, любому незнакомцу вроде Совы — простому человеку, отдыхавшему в баре. Каблуки его ботинок гулко отстукивали дробные удары, перемежавшиеся с заполошным биением сердца в груди у Уилла, понимавшего — не жилец он. И всё же он взмолился заплетающимся языком, бегая взглядом между тел двух своих друзей: — Пожалуйста, мистер, ну будет, ну… Он раскашлялся, сипнул, потому что Сова поджал туже кнут. Сова не хотел слушать, как его молят о пощаде. Он снова нервно дрогнул лицом, будто мучился тиком. И снова ослабил хватку. — Я не буду… — заговорил Уилл. — Я больше никогда… Они меня вынуждали. Сам я человек… доб… кха… Сова жестоко стянул кнут и подошел к Уиллу так близко, что он, этот бородатый грязный детина, уже валялся в его ногах. Тень Совы лежала на нём, точно метка, и люди, наблюдавшие за медленной казнью, потом говорили — тень эта была хищной, птичьей. Сова посмотрел на Уилла, как на что-то очень и очень гадкое. — Во имя человеколюбия, — прошептал тот. Одним рывком ему свернули шею. Затем Сова под общее молчание потащил тяжелое тело Черного Уилла за собой. Он прошел мимо Шона — дело было сделано — и, достав из-за пазухи перо, бросил его поверх трупа. Никто не сказал ему ни слова. Только бармен, ускользнув минутой до за стойку, взял двустволку, хранимую на крайний случай, но Сова равнодушно посмотрел на целящееся в него черное дуло и поволок тело Уилла под дождь. Духу выстрелить у бармена недостало. Прошло порядка двадцати минут, когда Индиан взревел мотором и уехал в ночь, и наконец люди потянулись наружу. За окном на веревке висело тяжелое тело, которое незнакомец подвесил под крышей. Во рту у Черного Уилла, когда веревку ту срезали, нашли совиное перо.