Сквозь Вечный Сон

Тишина в доме на Поттерс-Лейн была гнетущей. Эмма Свон нервно сгребала вещи в старую спортивную сумку. Каждый стук молнии, каждый шорох ткани на фоне этой тишины звучал громко, как обвинение. Она собиралась уехать. Снова. Стокгольмский синдром целого городка? Сказки? Злая мачеха-королева, живущая по соседству? И ее сын, который настаивал, что она – та самая Спасительница? Нет, спасибо. Она уже видела достаточно странностей, чтобы понять – Сторибрук это место, из которого надо бежать. Генри не успел... что-то там предупредить. Но она и слушать не хотела. Слишком много, слишком быстро. Ее движения были резкими, отрывистыми. Она потянулась за свитером, валявшимся на спинке кресла, и рука зацепила пластиковый контейнер, стоявший на журнальном столике. Он с глухим стуком упал на ковер, крышка треснула. Эмма вздохнула с раздражением и наклонилась поднять его. Внутри, несмотря на падение, аккуратно лежал аппетитный кружок песочного теста с румяной яблочной начинкой. Турновер. Реджина. Эмма поморщилась. Королевское угощение. Подарок, который теперь казался издевкой. Она держала контейнер в руках, разглядывая злосчастную выпечку. Ирония ситуации была горькой. Весь этот городок помешан на ее сказочных пирожках, а она, Эмма Свон, реалистка до мозга костей, должна была поверить, что один укус может решить ее судьбу? Генри твердил что-то... но она не расслышала, не дала ему договорить. "Не ешь пирог Реджины". Примерно так. Но это же просто пирог! Абсурд. Раздражение подпитывало дерзость. Мысль мелькнула стремительно: "Доказать всем, особенно себе, что это просто мука, сахар и яблоки. Что никакой магии нет. Что я не какая-то Спасительница в сказке. Сжечь мосты окончательно." Она с силой отщелкнула треснувшую крышку. Аромат корицы и печеных яблок ударил в нос, неожиданно теплый и уютный, таким обманчивым. — Ладно, Реджина, — пробормотала она себе под нос, глядя на пирог. — Давай посмотрим, что у тебя тут за "магия". На вкус. Она отломила небольшой кусочек, игнорируя мелкую крошку, посыпавшуюся на пол. Тесто было идеально рассыпчатым, начинка — сладкой, с легкой кислинкой. *Неплохо*, — мелькнула профессиональная оценка шерифа, привыкшего к выпечке из кафе " У бабушки ". Она тщательно прожевала. Ничего необычного. Никаких вспышек света, злых чар. Просто... пирог. Эмма уже собиралась с презрением швырнуть контейнер обратно, как вдруг мир вокруг нее "качнулся". Пол ушел из-под ног. Контейнер выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал рядом. Голова внезапно стала ватной, невероятно тяжелой. Зрение помутнело, предметы в комнате поплыли и удвоились. Паника, острая и ледяная, сжала горло. Она попыталась сделать шаг, но ноги не слушались, будто вросли в ковер. — Что...? — хрипло вырвалось у нее. Голос звучал чужим, далеким. Темнота накатила стремительно, как приливная волна, смывая стены ее маленького дома в Сторибруке. Эмма Свон безвольно рухнула на колени, а затем на бок, рядом с рассыпавшимся турновером Реджины. Последнее, что она ощутила перед тем, как сознание полностью погрузилось в бездну, — это холод плюшевого ковра под щекой и сладковато-горький привкус яблок на языке. И тогда пришли Видения. Не сон. Не греза. А полномасштабное, оглушающее погружение в реальность, которую она так яростно отрицала. Картины вспыхивали с яркостью кинокадров, сменяя друг друга с головокружительной скоростью, но каждая — кристально ясная, наполненная знакомыми голосами и эмоциями, которые били в самое сердце: Замок Белоснежки.Не музейный экспонат, а живой, дышащий камень. И она сама – юная принцесса в роскошном платье, только что помещенная в волшебный гроб. Лицо Белоснежки было не кукольно-идеальным, а бледным, безжизненным, и горе Дэвида... ее отца... было таким настоящим, таким разрывающим душу, что Эмма почувствовала его собственной грудью. Это было правдой. Лес. Генри, ее сын, маленький и отчаянно храбрый, пробирался сквозь мрачные деревья с огромной книгой в руках. Его голос, полный непоколебимой веры, звучал у нее в ушах: "Ты Спасительница, мама. Ты должна всех спасти". И она чувствовала его страх и его надежду одновременно. Он верил. Всегда верил. Кабинет мэра. Реджина. Не просто строгая соседка-мэр, а Королева со всей ее ледяной властностью, манипуляциями и глубокой, извращенной болью. Эмма видела, как та творила заклятья, как ее глаза загорались холодным торжеством, когда проклятие обрушивалось на сказочных героев. Магия была не выдумкой. Она была оружием Реджины. И она использовала его. Кладбище. Грэм. Шериф. Человек, который ей нравился. Его пустые, лишенные воспоминаний глаза после того, как Реджина буквально вырвала его сердце и раздавила его. Холодный ужас и беспомощность того момента нахлынули с новой силой. Магия убивала. Картины множились, накладывались друг на друга: Малькольм-Злая Королева, Румпельштильцхен и его сделки, Август-Пиноккио и его деревянная нога, проклятие, нависшее как рок... Все истории Генри. Каждое слово, которое он втолковывал ей с детским упорством, обретало плоть и кровь, звук и цвет. Это не были чужие сказки. Это была ее история. История ее родителей. История ее сына. История ее врагов. История *ее* города. Каждое видение было ударом по стене ее отрицания. Камень за камнем, стена трещала и рушилась под неопровержимым весом истины. Рациональность, ее щит и опора, рассыпалась в прах. Не осталось места для сомнений. Только оглушающее, беспощадное осознание: Генри был прав. Все это было правдой. Она была Спасительницей. И она уснула вечным сном, утонув в океане правды, которую так отчаянно пыталась отвергнуть. Тело ее лежало неподвижно на полу гостиной, рядом с разбитым контейнером и крошками турновера Реджины, в то время как ее разум блуждал в ярких, неумолимых лабиринтах сказки, ставшей единственной реальностью.