Сквозь Вечный Сон

Генри Миллс шагал по Поттерс-Лейн, волоча ноги. Школьный рюкзак казался тяжелее обычного. Он знал, что Эмма Свон собиралась уехать. Снова. После той жуткой сцены вчера, когда он пытался крикнуть ей вслед предупреждение о турновере Реджины, а она лишь махнула рукой, села в свой «Жук» и уехала, не слушая. Он чувствовал себя преданным, обиженным, но больше всего – напуганным. Если она уедет… что тогда? Проклятие никогда не падет? Реджина выиграет? Он подошел к ее дому – маленькому, чужому для нее месту. Дверь была приоткрыта. Странно. Эмма всегда запиралась. Сердце Генри учащенно забилось. Может, она уже уехала? Но тогда дверь была бы заперта наглухо. — Эмма? — осторожно позвал он, толкая дверь шире. — Я… я пришел попрощаться. И извиниться за вчера. Я не хотел кричать. Тишина. Генри шагнул в прихожую. Гостиная была видна сразу. И то, что он увидел, вморозило его на месте. Воздух вырвался из легких коротким, пересохшим всхлипом. Эмма Свон лежала на полу, на боку, лицом к нему. Ее глаза были закрыты, лицо неестественно бледное, почти восковое. Рядом с ней валялся треснувший пластиковый контейнер, а на ковре, совсем близко к ее неподвижным пальцам, рассыпались янтарные крошки и кусочки песочного теста. Турновер. Реджины. — Нет… — прошептал Генри, голос сорвался. — Нет-нет-нет! Он бросился к ней, школьный рюкзак с грохотом свалился с плеч. Генри упал на колени рядом с ее телом, его руки дрожали, не решаясь прикоснуться. — Мама? — вырвалось у него, тихо и жалобно. Он никогда не называл ее так вслух при ней. Теперь это слово прозвучало как мольба. — Эмма? Проснись! Пожалуйста! Его пальцы все же коснулись ее щеки. Кожа была холодной. Ледяной. Паника, острая и слепая, сжала его горло. Он судорожно втянул воздух, пытаясь вспомнить уроки первой помощи, которые они проходили в школе. Он наклонился к ее лицу. Едва уловимое движение воздуха. Слабый, почти неосязаемый поток тепла коснулся его щеки. Она дышала. Поверхностно, с огромными, пугающими промежутками между вдохами, но дышала. Признак жизни. Единственный, крошечный, но он был! — Ох… — Генри схватился рукой за грудь, пытаясь унять бешеный стук сердца. Она жива. Но это… это был сон. Вечный сон. Как у Белоснежки. Как он и боялся. Он опоздал. Его предупреждение не дошло. Он посмотрел на крошки пирога, на контейнер с именем Реджины, намертво врезавшимся в пластик. Ярость, горькая и беспомощная, подступила к горлу. Реджина. Это она. Она знала. Она все подстроила. — Я же говорил тебе… — голос Генри дрожал от слез и отчаяния. Он схватил Эмму за плечо, осторожно, но настойчиво пытаясь встряхнуть. — Я пытался предупредить! Эмма, проснись! Ты должна проснуться! Ты же Спасительница! Спасительницы не спят! Ее тело было безвольным, тяжелым. Голова беспомощно качнулась в его руках. Ни малейшей реакции. Только этот ужасающе медленный, едва заметный подъем груди. Она была здесь, но ее не было. Унесенная видениями, которые он так долго пытался ей показать. Видениями, ставшими теперь ее тюрьмой. — Что же мне делать? — всхлипнул Генри, озираясь по пустому дому. Он был один. Совсем один с этой бедой. — Мама… — он снова прижал ладонь к ее холодной щеке, отчаянно надеясь почувствовать хоть какое-то движение, хоть тень осознания. — Пожалуйста… услышь меня там. Пожалуйста, вернись. Тишина дома давила. Генри поднял голову, глядя в пустоту. Его детское лицо исказилось гримасой страха и гнева. Он глубоко вдохнул и крикнул, изо всех сил, разрывая гнетущую тишину, крикнул в лицо городу, который сделал это с его матерью: — Помогите! Кто-нибудь! ПОМОГИТЕ!!! Его крик повис в воздухе, казалось, поглощенный стенами дома и равнодушным спокойствием Сторибрука за окном. А Эмма Свон лежала неподвижно, дыша едва слышно, затерянная в мире истин, который Генри так отчаянно хотел, чтобы она признала. Теперь она знала все. Но какой ценой? В тоже время Кабинет мэра в здании муниципалитета тонул в неестественной тишине. Реджина сидела за массивным столом, пальцы с безупречным маникюром сжимали ручку, но документы перед ней оставались нетронутыми. Утро после вручения того контейнера. Утро возможной победы. Утро, которое должно было наполнить ее сладостным предвкушением триумфа. Вместо этого внутри бушевал ледяной шторм. "Я сделала правильно".Мысль звучала в голове как заученная мантра, но наотрез отказывалась укорениться. Она закрыла глаза, пытаясь вызвать привычное чувство холодного удовлетворения, властной уверенности, которое всегда сопровождало ее тщательно спланированные удары. Оно не приходило. Вместо него – назойливое, колючее чувство, которое она категорически отказывалась назвать виной. И страх. Глухой, необъяснимый страх, сжимавший горло. — Глупости, — резко проговорила она вслух, звук собственного голоса в пустом кабинете показался чужим. Она встала, подошла к окну. Сторибрук был спокоен под серым утренним небом. Ее королевство. Скоро оно станет окончательно ее, без этой… помехи в кожаной куртке. — Все правильно. Она – угроза. Угроза моему правлению. Моей… стабильности. Моему Генри. Имя сына пронеслось в мыслях, как спасательный круг. Да! Вот оно. Это волнение – забота о Генри. Конечно. Если Эмма Свон уедет (или если план сработал и она… спит), Генри будет страдать. Недолго. Он молод, он адаптируется. Он ее сын. А без Спасительницы, без этой постоянной тревоги и борьбы, их жизнь наладится. Он поймет. Со временем. Реджина крепче сжала руки на подоконнике. Костяшки пальцев побелели. Но образ не уходил. Воспоминание о вчерашнем дне: она протянула Эмме контейнер с турновером. Легкая, язвительная улыбка. На дорожку. Взгляд Эммы – подозрительный, усталый, но… какой-то уязвимый в тот миг? Реджина резко отвернулась от окна. Нет. Она видела только угрозу и раздражение. Только это. Она вернулась к столу, ее взгляд упал на изысканную фарфоровую чашку с недопитым кофе. Чашка с тонким золотым ободком. Подарок… давно, в другую жизнь. Рука сама потянулась к ней, но пальцы вдруг предательски дрогнули. Фарфор звонко стукнулся о блюдце. Не разбился, но трещина – тонкая, почти невидимая – побежала от края вниз. Реджина замерла, глядя на эту трещину как на дурное предзнаменование. Съела ли она его? Вопрос вонзился в сознание остро, мучительно. Неизвестность терзала сильнее, чем любое знание. Если съела… значит, спит. Значит, победа. Но тогда почему этот ледяной ком под сердцем? Если не съела… значит, Эмма все еще здесь. Значит, угроза сохраняется. Значит, придется действовать снова. Жестче. — Победа, — прошептала она, пытаясь вдохнуть в это слово всю былую мощь. — Моя окончательная победа близка. Это все, что имеет значение. Она с силой отодвинула чашку с треснутым блюдцем, будто отстраняя назойливую мысль. Надо сосредоточиться на делах. На планах. На том, как обустроить Сторибрук окончательно по своему усмотрению, когда последнее препятствие будет устранено. Но буквы в документах плыли перед глазами. В ушах стоял собственный вчерашний смешок, когда она поворачивалась, оставляя Эмму одну с пирогом. Смешок, который сейчас звучал фальшиво даже в ее памяти. Она провела рукой по лицу, ощущая неожиданную влажность у висков. Усталость. Только усталость. Столько лет борьбы, столько сил потрачено… И эта Свон, со своим упрямством, своим… присутствием. Присутствием, которое почему-то оставляло в кабинете после ее уходов не только раздражение, но и странную, гнетущую пустоту. Реджина яростно вытекла пальцами едва заметную влагу. Чувства? Мысль промелькнула где-то на самом дне, в темной, запертой на сто замков части ее души, той самой, что закрылась для всех, кроме Генри, в день, когда она надела корону Злой Королевы. Чувства к Эмме Свон? Абсурд. Нелепость. Это было бы слабостью. А она не может позволить себе слабости. Никогда больше. Все, что она чувствует – это ответственность за Генри и законное право на власть, которую она завоевала ценой всего. Но почему тогда сердце билось так неровно? Почему руки не слушались? Почему воспоминание о ее глазах – тех самых, полных скепсиса и вызова – вызывало не только ярость, но и… что-то еще? Что-то теплое и колючее одновременно, что она отказывалась распознать. Внезапно, откуда-то издалека, сквозь толстые стены мэрии, донесся едва различимый, высокий звук. Крик? Или просто скрип ветра? Реджина резко подняла голову, насторожившись. Сердце на мгновение замерло, а потом забилось с новой, лихорадочной силой. Иррациональный, необъяснимый ужас сдавил грудь. Она вцепилась в край стола, пытаясь унять дрожь в пальцах. Это ничего не значит. Просто ветер. Просто нервы перед победой. Она глубоко вдохнула, выпрямила спину, стараясь вернуть лицу привычную маску холодного, непроницаемого спокойствия. Но трещина на фарфоровой чашке, лежавшей перед ней, казалась вдруг огромной, зияющей, отражая невидимую трещину в ее железной уверенности. Она не знала, что случилось с Эммой Свон. И эта неизвестность была хуже любого проклятия.