Сквозь Вечный Сон

Месяц. Тридцать восходов и закатов, отмеренных тиканьем часов в холле и школьным расписанием Генри. Тридцать дней, в которые ритуал Реджины перестал быть ритуалом. Он стал потребностью. Воздухом. Как только Генри скрывался за углом на пути в школу, а особняк погружался в рабочую тишину, Реджину неудержимо тянуло наверх. Не после мэрии. Не после дел. Сразу. Будто невидимая нить, привязанная к ее грудине, натягивалась до боли, ведя ее к солнечной комнате. К ней. Она сбрасывала каблуки у порога комнаты. Снимала жакет мэра, этот символ власти, ставший тесным футляром. Оставалась просто Реджиной. Женщиной с измученным сердцем и руками, которые знали лишь один путь – к Эмме. Она не просто садилась на пуфик. Она ложилась. Осторожно, как будто боялась раздавить хрустальную иллюзию, она устраивалась на широкой кушетке рядом с неподвижной фигурой. Плечо к плечу. Бедро к бедру. И тогда ее рука находила Эммину. Не просто касалась. Переплетала пальцы. Пальцы Эммы были все такими же прохладными, ее – все такими же горячими, живыми, чуть дрожащими от этого немыслимого контакта. И она слушала. Закрывая глаза, прижимаясь чуть сильнее, она вслушивалась в пространство под своей щекой. Туда, где под тонкой тканью пижамы билось сердце Эммы Свон. Тук... тук... тук... Медленно. Невозмутимо. Вечный метроном в застывшем времени. Этот звук стал ее молитвой, ее единственной уверенностью в хаосе чувств. Он говорил: Она здесь. Она жива. Она все еще с нами. Пусть и за стеклом сна. Но главное осознание пришло не с биением сердца Эммы. Оно пришло изнутри. Из той раскаленной пустоты, что заполнялась только здесь, рядом с ней. Из того, как ее собственное тело расслаблялось в этом немом контакте, как дыхание выравнивалось, как тревога отступала, уступая место странному, хрупкому покою. Миру, который существовал только в пределах этой кушетки, только в сплетении их пальцев, только в тишине, нарушаемой мерным стуком одного сердца и бешеным ритмом другого. Я люблю ее. Мысль возникла не как озарение, а как давно знакомый факт, наконец обретший имя. Не как мать любит мать ее сына. Не как виноватый любит жертву. Не как союзник в горе. А как женщина любит женщину. Со всей силой запретного влечения, со всей болью невозможности, со всей нежностью, которую она считала себя неспособной испытывать. Любовь. К Эмме Свон. Она открыла глаза, глядя на профиль спящей женщины, так близко к ее лицу. На ресницы, отбрасывающие тени на бледные щеки. На упрямый изгиб губ, смягченный сном. Любовь нахлынула волной – сладкой, удушающей, несущей с собой не радость, а новую, леденящую бездну отчаяния. Она никогда не полюбит меня. Это было так же неоспоримо, как заклятье вечного сна. Эмма Свон, одиночка с выжженной душой, ненавидевшая Реджину всей силой своей непримиримой натуры при жизни... Как она могла ответить на это? На чувства женщины, которая усыпила ее? Которая была воплощением всего, против чего Эмма боролась? Любовь Реджины была проклятием. Не менее страшным, чем то, что она наложила пирогом. Оно горело внутри, обжигая изнанку души, но было абсолютно бесполезным. Бессильным. Оно не могло пробить стены одиночества Эммы. Оно не могло разбудить ее. Оно было тюрьмой для самой Реджины. Красивой, полной нежности и боли, но тюрьмой. Она сжала переплетенные пальцы, как будто пытаясь вложить в это прикосновение всю свою немую любовь, всю свою тоску, всю свою надежду, которой уже не смела доверять. Слезы, горячие и соленые, покатились по ее щекам и впитались в ткань Эмминой пижамы. — Я люблю тебя, — прошептала она в тишину, и слова звучали как приговор самой себе. — Боги, как жестоко... Любить тебя теперь. Любить и знать, что это ничего не изменит. Что ты... что ты не можешь ответить. И, наверное, никогда бы не ответила, даже если б была здесь. Она прижалась губами к Эмминой ладони – не поцелуй Истинной Любви, спасающий от чар. Просто прикосновение. Жажда близости. Отчаянная попытка передать хоть каплю своего чувства в этот холодный мрак. Где-то в городе шел урок Генри. Где-то он, наверное, ловил себя на мысли о маме, посылая в пространство свою упрямую, детскую надежду. Его вера была чистым пламенем. Ее любовь – огнем, обреченным гореть в пустоте, не находя выхода, не находя отклика. Реджина закрыла глаза, снова прислушиваясь к ударам сердца под щекой. Тук... тук... тук... Это был ее якорь. Ее пытка. Ее единственное доказательство, что Эмма все еще здесь, в этом мире. А ее любовь... ее любовь была вечным спутником этого сна. Тихим, безнадежным, безмолвным стражем у ложа невозможного. Она любила. И это знание было одновременно единственным светом в ее тьме и самым страшным проклятием, которое она когда-либо носила в себе. Потому что пробуждения не будет. А любить она не перестанет. Никогда. Эмма В бесконечном зеркальном зале сознания Эммы Свон время не текло. Оно было. Статичное, давящее, лишенное ритма реального мира. Но осознания приходили волнами, перемалывая ее душу на жерновах немыслимых парадоксов. И последнее, самое сокрушительное, обрушилось на нее не как откровение, а как давно назревшая, но отрицаемая катастрофа. Она смотрела на Призрачную Тень Реджины, стоящую рядом с ее собственным отражением в ледяном стекле. Не как страж. Не как напоминание о враге. Как... часть пейзажа ее заточения. Как немой свидетель ее немоты. И в этом созерцании, в этой бесконечной рефлексии над их прошлыми схватками, их взаимным вызовом, их яростным притяжением противоположностей, пазл наконец встал на место с жестокой, неумолимой четкостью. Я люблю ее. Не "поняла, что люблю". Не "влюбилась здесь, в пустоте". А осознала. Как констатировала факт. Как признала то, что, возможно, жило в ней давно, под толщей отрицания, страха и стен, возведенных против всего мира. Против нее особенно. Любовь к Реджине Миллс не была новым цветком, проросшим во сне. Это был древний корень, обнажившийся после схода каменной лавины ее защит. Корень, который всегда был там, отравленный ядом вражды, но живой. Осознание ударило не радостью. Не светом. Оно ударило, как кулак под дых, выбивая мнимый воздух из ее ледяной тюрьмы. Эмма физически согнулась в зеркальном зале, тысячи ее отражений повторили жест агонии. Любовь. К ней. К Реджине. Это был шанс! Священный Грааль сказок! Поцелуй Истинной Любви! То, что могло разрушить любое проклятие! В ее душе вспыхнул ослепительный, безумный луч надежды, такой яркий, что на миг затмил бесконечную пустоту зала. И тут же – ледяной обвал реальности. Гораздо более страшной, чем зеркальные стены. Она – Реджина Миллс. Мой враг. Тот, кто усыпил меня. Тот, кто ненавидел меня. Как? Как можно было надеяться, что чувство, осознанное здесь, в заточении собственного разума, могло что-то изменить? Это была любовь-призрак. Любовь в вакууме. Она не имела выхода в реальный мир. Не имела физического воплощения. Она была лишь мыслью, чувством, бушующим в запертой душе, в то время как ее тело лежало холодным и безмолвным камнем в мире живых. Но даже если бы чудо случилось... Даже если бы эта любовь могла стать мостом... Эмма с абсолютной, мучительной ясностью видела вторую стену. Не из зеркал. Из уверенности. Она не может любить меня. Никогда. Логика была железной, неопровержимой: 1. Они были врагами. Каждая их встреча до сна – битва. Ярость. Презрение (пусть и притягательное). 2. Реджина сделала ЭТО. Она отравила ее пирогом. Посадила в эту клетку. Как можно любить того, кого уничтожил? Даже если сожалеешь? Любовь виновного к жертве – это патология, искупление, что угодно... но не та чистая, взаимная сила, что ломает вечные чары. 3. Эмма знала Реджину. Знала ее гордость, ее боль, ее неспособность к мягкости, ее страх перед уязвимостью. Любовь – это уязвимость. Для Реджины это было бы слабостью. Гибельной слабостью. Мысль о взаимности была не просто маловероятной. Она была кощунственной. Оскорблением всего, чем они были друг для друга. Эмма не могла даже допустить ее. Это было бы самообманом. Плевком в лицо своей же боли, своему положению. Любовь, наконец осознанная, обернулась не ключом, а последней, самой изощренной пыткой. Она била сильнее всего: Потому что давала надежду там, где надежды быть не могло. Потому что показывала ей глубину ее собственной души – способной любить даже врага, даже в небытии – и тут же доказывала бесполезность этой способности. Потому что она была абсолютно, безнадежно односторонней. Ее любовь была криком в бездонный колодец, где не могло быть эха. Эмма выпрямилась перед зеркалом, глядя в глаза своему отражению и в призрачный абрис женщины рядом. Глаза тысячи Эмм были полы не гневом, не страхом. Они были полны горечи. Глубокой, всепоглощающей, леденящей горечи от осознания высшей иронии судьбы. Она любила Реджину Миллс. Любила той самой Истинной Любовью, что могла бы спасти ее. Но эта любовь родилась в тюрьме, была направлена на тюремщика и была обречена на вечное безмолвие. Она не держала зла. Она простила. Она поняла. И теперь... теперь она любила. Зная, что это не спасет ее. Зная, что это не взаимно. Зная, что это – последняя и самая жестокая ловушка ее вечного сна. Любовь не принесла света в Зеркальный Зал. Она лишь высветила его безысходность с новой, невыносимой силой. Эмма Свон стояла в центре бесконечности, осознавшая свою любовь и свою окончательную, бесповоротную гибель в одном и том же немом крике души. Рядом с ней в отражении стояла Тень Реджины – вечное напоминание о невозможном спасении и о враге, ставшем невольным объектом самой страшной и безнадежной любви.