Сквозь Вечный Сон

Лунный свет в солнечной комнате был особенно ярким. Без Генри, ушедшего ночевать к другу (и наказавшего Реджине "присматривать за мамой"), особняк погрузился в абсолютную, почти звенящую тишину. Реджина стояла на привычном месте у кушетки, глядя на Эмму. Сегодняшний монолог о заседании совета и упрямстве мистера Голда застрял у нее в горле. Обычные слова – о водопроводе, о погоде, о делах – казались вдруг пустыми, фальшивыми. Пылью на поверхности того, что клокотало внутри. Тысяча извинений уже были произнесены. Они висели в воздухе комнаты, как тяжелые, неслышные колокола. Что еще можно было сказать? "Прости"? Это слово потеряло вес. Оно ничего не меняло. Но сегодня было невыносимо просто стоять. Невыносимо держать лишь кончики ее пальцев. Какое-то глубинное, незнакомое ей самой напряжение тянуло ее ближе. Сильнее, чем разум, сильнее, чем страх, сильнее, чем стыд. — Я... — начала она, и голос сорвался. Она сглотнула, борясь с внезапным комом в горле. — Сегодня... сегодня ничего особенного. Голд снова... — Она махнула рукой, отбрасывая пустые слова. Они были не важны. Важно было это... это жгучее желание связи. Настоящей. Физической. Не через слова, а через тишину и близость. Она не думала. Она двигалась. Осторожно, почти благоговейно, она присела на край широкой кушетки. Пружины тихо заскрипели. Ее рука, дрожа, легла не на кисть Эммы, а на ее плечо, ощущая под тонкой тканью пижамы очертания кости, прохладу кожи. Потом... потом она медленно, как во сне, опустилась рядом. Тело ее было напряжено, каждое движение давалось с трудом, будто она шла против невидимой стены. Она легла на бок, лицом к Эмме. Осторожно, с бесконечной нежностью, которой она не знала за собой, Реджина положила голову на грудь спящей женщины. Под щекой она ощутила слабый, едва уловимый подъем грудной клетки при вдохе. И глухой, далекий стук сердца. Тук... тук... тук... Медленный. Упорный. Признак жизни, такой хрупкой, такой драгоценной. Затем ее рука нашла Эммину руку, лежавшую поверх одеяла. Не просто коснулась. Переплела пальцы. Пальцы Эммы были холодными, ее – теплыми, почти горячими от волнения. Она сжала их, нежно, но крепко, как якорь в бушующем море собственных чувств. Тишина обрушилась, но теперь она была наполненной. Наполненной биением двух сердец – одного слабым, как эхо, другого – бешено колотящимся под ребрами Реджины. Наполненной теплом их тел, соприкасающихся вдоль всей длины. Наполненной запахом Эммы – шампуня, чистоты, и чего-то неуловимого, только ее. Реджина закрыла глаза, прижимаясь щекой к Эмминой груди. Слова были не нужны. Они были бы осквернением этой хрупкой, немой близости. Она просто... чувствовала. Чувствовала каждую неровность дыхания Эммы. Чувствовала, как ее собственное тело постепенно расслабляется в этом немыслимом объятии. Чувствовала, как лед внутри тает, смывая последние сомнения. Это не для Генри, – пронеслось в ее сознании с кристальной ясностью. Это для меня. Мне нужно это. Мне нужно быть рядом. Чувствовать тебя. Держать тебя. Осознание было оглушающим и... освобождающим. Она не просто сожалела. Не просто искупала вину. Она... тянулась к Эмме Свон. Тянулась всем своим израненным, запутавшимся существом. И эта близость, этот немой контакт в лунной тишине, был единственной правдой, которая имела значение в эту минуту. Она не знала, что будет завтра. Не знала, есть ли надежда. Но она знала одно: надежда Генри, его упрямая, детская вера, была маяком. Он верил за них обеих. А она... она нашла свой способ быть рядом. Не как Королева. Не как виновница. А как женщина, которая, наконец, признала, что пустота в ее жизни была не только из-за возможной потери сына. Она была из-за отсутствия этой женщины. Эммы. Реджина приоткрыла глаза, глядя в полумраке на профиль Эммы, так близко к своему лицу. Она сжала переплетенные пальцы чуть сильнее, шепотом, который был скорее движением губ, чем звуком: — Я здесь, Эмма. Я с тобой. И в тишине комнаты, под мерный стук слабого сердца, она уснула. Впервые за месяц – не в своей холодной постели, а здесь. Рядом. Держась за руку женщины, которую не могла разбудить, но без которой больше не представляла своей ночи. Надежда Генри витала над ними незримым покрывалом, а в груди Реджины теплилось новое, хрупкое чувство – не вины, а принадлежности. Они были связаны теперь. Трагедией. Виной. И чем-то еще, что только начинало прорастать сквозь трещины в камне.