Сквозь Вечный Сон

Лунный свет в солнечной комнате был почти ослепительным. Серебристый поток лился через высокое окно, окутывая кушетку с Эммой в сияющий ореол. Генри мирно спал в своей комнате, и тишина особняка казалась особенно глубокой, почти священной. Реджина стояла на пороге, как завороженная. Магнитное притяжение, знакомое и все более сильное, тянуло ее вперед, к тому месту у Эммы, которое стало ее единственным пристанищем. Она вошла, двигаясь почти бесшумно. Привычный ритуал подсказывал: сесть, лечь рядом, переплести пальцы, прижаться, слушать биение сердца... Но сегодня что-то было иначе. Воздух казался гуще, электризованным. Она подошла к кушетке, но не села. Замерла, глядя вниз. Лунный свет лежал на лице Эммы, как на мраморной скульптуре. Высвечивал высокие скулы, длинные ресницы, мягкий изгиб губ, лишенный обычной скептической складки. Она выглядела... не просто спящей. Она выглядела прекрасной. С неземной, хрупкой, леденящей красотой, которая вдруг пронзила Реджину острой, физической болью где-то под сердцем. Красотой, которая всегда была скрыта за броней дерзости, ярости, недоверия. И тогда желание ударило. Неожиданное. Яростное. Неподдельное. Поцеловать ее. Оно возникло не как романтическая фантазия, а как глубочайшая, животная потребность. Соединиться. Преодолеть эту проклятую дистанцию сна. Передать через прикосновение губ все то, что слова были бессильны выразить – извинения, боль, тоску, и эту новую, удушающую любовь, признанную, но отчаянно отрицаемую в своей возможности. Реджина замерла, охваченная внутренней бурей. Рука сама потянулась, дрожа, к лицу Эммы. Пальцы едва не коснулись щеки, застыв в сантиметре от холодной кожи. Она чувствовала тепло своего собственного тела, излучаемое в этом микроскопическом пространстве. Чувствовала, как дыхание перехватывает, а сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди и слиться с медленным ритмом под ее рукой. Нет. Мысль врезалась, как ледяной нож. Нельзя. Страх. Не страх отвержения – Эмма не могла отвергнуть. Страх насилия. Страх преступления. Она вспомнила себя. Королеву, привыкшую брать то, что хотела. Силу. Власть. Людей. Их сердца, вырванные буквально. Согласие? Это было для слабых. Она всегда действовала, исходя из своего желания, своей воли. Ее поцелуй всегда был знаком собственности, власти, а не... не любви. Но сейчас? Поцеловать Эмму сейчас? В ее беспомощности? В ее вечном сне? Без ее воли? Без ее понимания? Это было бы... осквернением. Новым, ужасающим актом насилия над той, кого она уже так чудовищно изувечила. Это было бы не проявлением любви, а ее извращением. Использованием беспомощности Эммы для удовлетворения своей собственной, эгоистичной потребности. Я уже причинила ей невыразимую боль, – пронеслось в голове Реджины, и мысль была полна леденящего стыда. – Я заточила ее здесь. А теперь... теперь я хочу украсть у нее даже право на неприкосновенность? На согласие? Желание не ушло. Оно горело внутри, жгучее и мучительное. Вид Эммы в лунном свете был невыносимо притягателен. Но теперь его перекрывало другое чувство – уважение. Уважение к границам Эммы Свон, которые она не могла защитить. Уважение к ее праву выбрать, даже если это право было погребено под вечным сном. Любовь, настоящая любовь, не могла строиться на насилии. Даже на таком тихом, казалось бы, невинном. Реджина резко отвела руку, сжимая ее в кулак, впиваясь ногтями в ладонь, пытаясь болью заглушить жгучую потребность. Она сделала шаг назад от кушетки, как от края пропасти. Дыхание ее было прерывистым, в глазах стояли невыплаканные слезы боли и фрустрации. — Прости, — прошептала она хрипло, обращаясь не к Эмме, а к самой себе, к своей дикой, неконтролируемой жажде. — Прости... Я не могу... Не так... Это было бы... еще хуже. Она не легла рядом. Не переплела пальцы. Она просто стояла на расстоянии, глядя на Эмму в лунном сиянии – такую прекрасную, такую недоступную, такую... защищенную теперь даже от нее самой. Ее любовь осталась сжатым кулаком у сердца, невыраженной, невысказанной, нереализованной. Ключом, который она не смела вставить в замок, боясь, что он сломает все окончательно. Реджина повернулась и вышла из комнаты, оставив Эмму одну в серебристом свете. Ее шаги по коридору звучали глухо, как шаги приговоренной. Любовь была проклятием. А желание, рожденное из нее, оказалось самым страшным искушением – искушением преступить последнюю черту и доказать, что Злая Королева в ней не умерла, а лишь притаилась, жаждущая взять свое даже в любви. Но она не взяла. И в этом отказе была новая, горькая победа и новое, бесконечное отчаяние. Она любила. Но эта любовь должна была остаться немой и нетронутой. Вечным стражем у порога невозможного.