Сквозь Вечный Сон

Лунный свет в солнечной комнате налился густым серебром, почти осязаемым. Тишина особняка висела тяжелым бархатом. Реджина стояла у кушетки, как и прошлой ночью, но сегодня внутренняя буря не утихала, а нарастала. Желание, вчерашнее, дикое и недопустимое, не ушло. Оно грызло изнутри, подпитываемое месяцем немой тоски, отчаянием, которое уже не знало берегов, и любовью, ставшей единственной правдой в ее разрушенном мире. Генри спал. Никто не увидит. Никто не узнает. Кроме нее самой. И Эммы... которая все равно ничего не почувствует? Или... почувствует насилие? Нет. Не насилие. - Мысль пронеслась, отчаянная и искренняя. - Любовь. Только любовь. Всю, что во мне есть. Но разум кричал о границах, о беспомощности, о новом преступлении. Два дня она боролась. Сегодня борьба кончилась. Отчаяние и жажда хоть как-то прорваться сквозь ледяную стену сна перевесили страх и мораль. Она была сломлена. Сломлена любовью, виной, невозможностью. С глухим стоном, похожим на рыдание, Реджина опустилась на колени у кушетки. Ее руки дрожали, когда они поднялись к лицу Эммы. Она не решалась прикоснуться к щекам. Вместо этого, ее пальцы, нежные, вопреки всему, вплелись в золотистые волосы у висков Эммы. Голова спящей чуть приподнялась на подушке от этого движения. — Прости... — прошептала Реджина, голос сорвался в хрип. Слезы, горячие и бесконечные, текли по ее щекам и падали на одеяло. — Прости меня... за все. За этот... за этот поцелуй тоже. Но я... я больше не могу. Я должна... Я должна попробовать. Хоть так. Хоть раз. Она наклонилась. Медленно. Боязливо. Как будто приближалась не к любимой, а к святыне, которую вот-вот осквернит. Лунный свет выхватывал влажный блеск ее слез, дрожь губ. Расстояние сокращалось. Она чувствовала слабый, ровный выдох Эммы. Чувствовала прохладу ее кожи. Их губы соприкоснулись. Нежно. Осторожно. Сначала просто прикосновение. Холодное мраморное изваяние под ее дрожащими губами. Реджина замерла, ожидая... чего? Молнии? Проклятия? Осознания кощунства? Ничего не происходило. Только тишина и холод. Тогда она закрыла глаза. Всей силой своей души, всей болью, всей безумной, запретной любовью, которая клокотала в ней месяц, она вложила себя в этот поцелуй. Не страсть, не желание – а всю себя. Годы одиночества. Боль потери Даниэля. Жажду власти, обернувшуюся пустотой. Свет Генри. И эту новую, всепоглощающую, мучительную любовь к Эмме Свон. Любовь-раскаяние. Любовь-надежду. Любовь-прощание. Она отдала поцелую все. Каждую слезу, каждое извинение, каждую немую молитву, произнесенную у этой кушетки. Она целовала Эмму так, как никогда никого не целовала – без власти, без расчета, только с обнаженной, истекающей кровью душой. И в этот момент, когда губы Реджины, теплые и соленые от слез, с невероятной нежностью прижались к холодным губам Эммы, случилось чудо. Под ладонью Реджины, все еще лежавшей на щеке Эммы, кожа вдруг... согрелась. От ледяной мраморности не осталось и следа. Стало тепло. По-человечески тепло. Губы под ее губами... вздрогнули. Нежно. Едва уловимо. Как лепесток на ветру. Реджина, погруженная в свой поцелуй, в поток любви и отчаяния, этого не заметила. Ее глаза были плотно закрыты. Ее мир сузился до точки соприкосновения губ, до чувства отдачи всего себя в эту бездну. Она слышала только бешеный стук своего сердца в ушах. Но Эмма... Эмма Свон, запертая в вечной ледяной пустоте зеркального зала, вдруг ощутила. Не видение. Не тень. Настоящее. Тепло. Яркое, живое, проникающее сквозь толщу сна, как первый луч солнца сквозь полярную ночь. Оно шло от губ. От прикосновения. От... нее. Прикосновение. Не призрачное, а физическое. Губы. Мягкие. Влажные. Теплые. Соленые от... слез? Давящие с невероятной, нежной силой. Наполненные... любовью. Чистой, жгучей, отчаянной. Любовью, которая не требовала, а отдавала. Которая прожигала лед ее тюрьмы. Вкус. Соль слез. И что-то еще... знакомое. Нежность. Боль. Реджина. В зеркальном зале грохнул гром. Не звука. Тысячи зеркал треснули разом. Не разбились. Треснули. И сквозь трещины хлынул свет. Яркий, золотой, теплый свет того самого поцелуя. Эмма Свон сделала первый, глубокий, сознательный вдох за месяц вечного сна. Ее легкие наполнились не мертвым воздухом зала, а ароматом лунной ночи, пыли старого дома и... ее духов. Слабое, едва заметное движение век. Ресницы дрогнули. Она просыпалась. Прямо сейчас. Прямо под этим поцелуем. Поцелуем, наполненным такой силой любви и искреннего раскаяния, что он смог то, что было невозможно. Реджина Миллс все еще целовала ее. Глубоко. Отчаянно. Вкладывая всю свою душу. Ее глаза были закрыты. Слезы текли по ее щекам и смешивались на губах Эммы. Она не видела, как ледяная бледность спадает с лица Эммы. Не видела, как теплеет кожа под ее ладонью. Не видела, как веки Эммы трепещут, готовые открыться навстречу лунному свету и... ее лицу, склоненному так близко. Она не видела главного – что вечный сон кончился. Что заклятье пало. Что ее поцелуй, ее немыслимая, запретная, отчаянная любовь... сработала. Пробуждение уже началось. Но Реджина, потерянная в своей исповеди без слов, в своем первом и, как она думала, последнем поцелуе, еще не знала об этом. Она только чувствовала, как что-то внутри нее сдвинулось, как будто камень с души упал, даже не подозревая, что этот камень был заклятьем, а падение – освобождением для них обеих. Ее губы все еще сливались с губами Эммы, не зная, что они уже не целуют спящую принцессу, а встречают ту, что вернулась из царства теней.