Сквозь Вечный Сон

Воздух в легких кончился одновременно. Губы разомкнулись с тихим, влажным звуком, но не оторвались далеко. Их лбы соприкасались, дыхание смешивалось – учащенное, горячее, наполненное только что пережитым чудом и шоком пробуждения. В зеленых глазах Эммы, еще влажных, отражалось лунное сияние и вся вселенная облегчения и любви. В карих глазах Реджины, тоже полных слез, плясали отблески немыслимого счастья и тень все еще не до конца развеянного страха. — Я тебя люблю, — выдохнула Эмма, голос хриплый от месяцев молчания, но невероятно твердый. Каждое слово было гвоздем, вбивающим правду в реальность. — Я тебя люблю, — тут же, без малейшей паузы, прошептала Реджина. Ее голос дрожал, но в нем не было сомнений. Только бесконечное облегчение от произнесенного вслух и оглушительная радость, что ее чувство не отвергнуто, а встречено. Эти три слова, сказанные одновременно, слились в единый аккорд, вибрирующий в тишине комнаты. Заключительная печать на их новом союзе. Доказательство, что зеркальный зал пал не только физически. Любовь была взаимной. Безумной. Невозможной. И от этого еще более реальной. И в эту самую секунду, когда эхо их признания еще висело в воздухе, смешиваясь с тихими всхлипами облегчения, грянул ад. Снизу, со стороны парадного входа особняка, донесся оглушительный грохот. Не стук. Не звонок. А яростный, хаотичный набат кулаков и тел, бьющихся о массивную дубовую дверь. Голоса, десятки, сотни голосов, слились в один рев ярости и боли: — Миллс! Злая Королева! Выходи! — Она нас прокляла! Украла жизни! — Отворите дверь! Мы с ней разберемся! —Где она?! Где наша настоящая жизнь?! — Смерть Королеве! Проклятие пало. Воспоминания хлынули обратно – все 28 лет жизни в лжи, в забытьи, в марионеточном существовании под пятой мэра Миллс. И гнев проснувшихся сказочных героев был слепым, всесокрушающим. Они не разбирали правых и виноватых. Они видели только источник своей многовековой боли – Реджину Миллс, Злую Королеву. Звук был как удар грома по хрустальному шару их только что родившегося счастья. Реджина вздрогнула, инстинктивно прижалась к Эмме, ее глаза, только что сиявшие любовью, наполнились знакомым, леденящим страхом. Но не за себя. За Эмму. За Генри, чей сонный возглас испуга уже донесся из его комнаты. Эмма не отстранилась. Наоборот. Ее руки, только что нежно касавшиеся лица Реджины, сомкнулись на ее спине крепче, защищающе. В ее зеленых глазах любовь не погасла. Она закалилась. Превратилась в сталь решимости. Она видела страх Реджины, видела тень былой Королевы, проступившую на ее лице, но видела и женщину, которую только что целовала. Женщину, которую любила. — Не бойся, — прошептала Эмма, ее голос, еще слабый, обрел ту самую силу Спасительницы, что вела ее через все испытания. Глаза метнулись к двери комнаты, оценивая угрозу. — Они не пройдут. Я здесь. Реджина смотрела на нее, на эту только что проснувшуюся, еще физически слабую, но уже готовую встать на ее защиту женщину. Любовь и благодарность смешались с ужасом происходящего. Она кивнула, коротко, резко, собирая волю. Страх отступил, сменившись холодной ясностью кризиса и жгучей необходимостью защитить то, что только что обрела. Защитить Эмму. Защитить сына. — Генри! — крикнула она в сторону его комнаты, голос властный, но без прежней жестокости – с материнской тревогой. — Не выходи! Держи дверь закрытой! Внизу грохот усиливался. Дверь трещала под напором толпы. Слышался звон разбитого стекла – вероятно, окна на первом этаже. Крики слились в сплошной, нечеловеческий рев мести. Эмма уже пыталась сесть, ее мышцы протестовали против резкого движения после долгой неподвижности, но воля была сильнее. Она искала взглядом что-то – оружие? Выход? Реджина вскочила на ноги. Королевская осанка вернулась к ней, но теперь она служила не власти, а защите. Ее глаза метнулись к Эмме, полные тревоги и немого вопроса: Что нам делать? Любовь, признанная лишь мгновение назад, уже проходила первое испытание огнем. Испытание яростью целого города, жаждущего крови той, кого Эмма только что назвала своей любовью. Два сердца, бившиеся в унисон от счастья секунду назад, теперь стучали в такт нарастающей панике и решимости выжить. Вместе. Они были в осаде. И их война за право на любовь, за право на жизнь друг с другом, только начиналась. Первый выстрел в этой войне – яростные удары в дверь особняка – уже прозвучал.