Сквозь Вечный Сон

Тепло. Оно было первым и самым ярким ощущением. Не призрачное тепло теней в зеркальном зале, а физическое, живое, разливающееся из точки соприкосновения губ по всему телу, как вино. Оно растопило последние оковы льда, сковывавшие ее волю. Эмма Свон проснулась. Сознание нахлынуло не волной, а мгновенным, ясным потоком. Она узнала запах – пыль старого дерева, лунный свет, дорогие духи Реджины и соленый привкус слез на ее собственных губах. Она узнала ощущение – мягкую ткань под собой, тяжесть одеяла, и... губы. Теплые, влажные, дрожащие, прижатые к ее губам с такой нежностью и отчаянием, что это сжимало сердце. Реджина. Знание было полным. Вечный сон. Зеркальный зал. Осознание любви. Ненависть к родителям. И вот – этот поцелуй. Поцелуй, в котором она чувствовала все. Всю боль, всю вину, всю немыслимую, жгучую любовь, которую Реджина Миллс вложила в это прикосновение. Любовь, которая разрушила незыблемое заклятье. Она поняла свое положение мгновенно. Она лежала. Реджина была рядом, на коленях, склонившаяся над ней. Ее губы все еще сливались с губами Эммы. Ее глаза были закрыты. Плотно. Как у человека, полностью погруженного в молитву или последнее отчаяние. Она еще не знала. Не чувствовала пробуждения под своими губами. Она все еще отдавала себя в эту бездну, думая, что целует вечно спящую статую. Волшебный сон не оставил следов на ее теле. Мускулы слушались, дыхание было ровным и глубоким, сердце билось сильно, но спокойно. Она была цела. Она была здесь. И Реджина... Реджина целовала ее. И в этом поцелуе не было ни капли насилия, о котором та так боялась. Была только щемящая, обнаженная правда чувств, переданная через немое прикосновение. И Эмма ответила. Медленно. Осторожно. Боясь спугнуть этот хрупкий, невозможный момент. Ее губы, до сих пор пассивные, едва заметно сдвинулись под губами Реджины. Не отстраняясь. А отвечая. Принимая. Возвращая крошечное давление. Свой первый, робкий отклик на этот поток любви и боли. Одновременно ее рука, лежавшая поверх одеяла, начала движение. Не резкое. Плавное, словно в замедленной съемке. Она поднималась, преодолевая кажущуюся тяжесть месяцев неподвижности, но на самом деле легкую, как пушинка. Цель была ясна: волосы Реджины. Темные, шелковистые, всегда безупречно уложенные, а сейчас, наверное, слегка растрепанные от сна или слез. Реджина ничего не видела. Ее мир был сконцентрирован на точке соприкосновения, на отдаче всего себя. Но она почувствовала. Сначала – едва уловимое движение губ Эммы. Не холодная статичность мрамора, а отклик. Слабый, как трепет бабочки, но неопровержимый. Ее собственный поцелуй на миг замер, губы дрогнули от шока, но не оторвались. Иллюзия? – мелькнуло в оцепенении. А потом... прикосновение. К ее волосам. Легкое, неуверенное, но настоящее. Кончики пальцев Эммы коснулись ее виска, скользнули в прядь темных волос, запутались в них с робкой нежностью. Реджина Миллс замерла. Весь мир сузился до этого крошечного участка кожи у виска, где пальцы Эммы касались ее волос, и до губ, которые теперь не просто принимали, но и отвечали. Дыхание Реджины, до этого прерывистое и плачущее, остановилось. Сердце, бешено колотившееся в груди, казалось, замерло на вершине удара. В этот миг, через открытые окна особняка, сквозь сонный Сторибрук, прокатилась невидимая волна магии. Тихое эхо падения Великого Проклятия. В тысячах домов люди просыпались от странных снов, в которых они были принцами, гномами, феями... Воспоминания нахлынули, смешиваясь с реальностью проклятых лет. Город ахнул от коллективного осознания. Но в солнечной комнате на втором этаже особняка мэра два человека были полностью изолированы от этого мира. Для них существовало только сейчас. Только этот поцелуй. Только это прикосновение. Реджина все еще не открывала глаз. Страх был слишком велик. Страх, что это сон. Страх, что если она посмотрит – все исчезнет. Она лишь глубже, отчаяннее прижалась губами к губам Эммы, как будто пытаясь удержать это хрупкое чудо, почувствовать его сильнее. А пальцы Эммы, все увереннее, запутывались в ее волосах, мягко касаясь кожи виска, посылая электрические разряды по всему ее телу. Это было пробуждение. Не только Эммы. Пробуждение их обеих к чему-то совершенно новому, невероятному и пугающе реальному, начавшемуся с поцелуя, который должен был быть прощанием, а стал первым вздохом новой жизни. И правда этого вздоха висела в воздухе между ними, густая и сладкая, как мед, ожидая, когда Реджина наконец осмелится открыть глаза и увидеть. Реджина оторвалась, как ошпаренная. Потребовалось невероятное усилие воли, чтобы разомкнуть губы, все еще чувствующие тепло и отклик – отклик! – Эммы. Воздух с шипом ворвался в ее легкие. Она отпрянула назад, все еще на коленях, руки инстинктивно вцепились в край кушетки. Глаза, полные слез, страха и немыслимой, дрожащей надежды, резко поднялись. И увидели. Зеленые. Яркие, как изумрудная весна после долгой зимы. Живые. Сознательные. Не затуманенные сном, а ясные, кристально чистые, и в них... Боги, в них горел огонь. Не гнев. Не ненависть. Не скепсис. А любовь. Безграничная, глубокая, океаническая любовь, смешанная с такой же бездонной благодарностью. Это был взгляд, который выжигал остатки страха и сомнения, оставляя только ослепительную, обжигающую правду. Реджина замерла. Мир перевернулся. Зеркальный зал ее собственной души, где она месяцами металась между виной и запретной любовью, разбился вдребезги под этим взглядом. Все слова застряли комом в горле. Она могла только смотреть. Пить этот взгляд, этот немой крик признания и прощения, который был сильнее любых слов. Эмма видела свое отражение в этих карих глазах, все еще широко раскрытых от шока. Видела в них целую вселенную чувств: потрясение, неверие, остатки ужасающего страха ("А вдруг это сон? Вдруг она сейчас исчезнет? Вдруг я сошла с ума?"), и сквозь все это – ту же самую любовь. Ту самую силу, что пробила вечный сон. Любовь, которая светилась теперь, как угли, раздуваемые ветром надежды. Этот страх в глазах Реджины – страх, что чудо мимолетно, что оно нереально – стал последней каплей. Эмма не стала говорить. Слова были слишком хрупки, слишком медленны для того, что бушевало внутри нее. Она действовала. Ее рука, уже запутавшаяся в темных волосах Реджины, мягко, но неумолимо потянула ее вниз. Одновременно Эмма приподнялась с подушки, встречая ее на полпути. И на этот раз ее поцелуй был совсем другим. Не ответным робким движением. А настойчивым. Уверенным. Утверждающим. Ее губы нашли губы Реджины не с мольбой или вопросом, а с безоговорочным заявлением: Это правда. Я здесь. Я с тобой. Я чувствую. Я знаю. И это – ответ. Он был глубже первого. Сильнее. В нем не было отчаяния Реджины – в нем была сила пробудившейся Спасительницы, сила женщины, осознавшей и принявшей свою любовь наперекор всему: прошлому, ненависти, стенам, самой смерти. Она целовала Реджину так, словно хотела вдохнуть в нее эту уверенность, сжечь последние остатки страха, доказать каждой клеточкой своего живого, теплого тела: Это не сон. Это реальность. Наша реальность. Реджина вздрогнула всем телом, когда губы Эммы вновь слились с ее губами, но уже с этой новой, огненной силой. Слезы хлынули с новой силой, но теперь это были слезы облегчения, потрясения, невероятного, сокрушительного счастья. Ее руки, до этого вцепившиеся в кушетку, разжались и робко, потом все увереннее обняли Эмму за плечи, прижимая ее к себе, боясь отпустить это чудо. Они целовались в лунном свете солнечной комнаты. Бывшая жертва и бывший палач. Спасительница и Злая Королева. Две женщины, чьи души были искалечены прошлым и сожжены ненавистью, а теперь сплавлены воедино любовью, которая оказалась сильнее любого проклятия. За окном Сторибрук просыпался к новой, сказочной и пугающей реальности, но здесь, в этой комнате, пробудилось нечто большее – правда двух сердец, нашедших друг друга сквозь вечный сон и немыслимые преграды. И в этом поцелуе, настойчивом и утверждающем, звучал немой гимн новой жизни, где страх окончательно уступал место любви.