Всегда в одном сердце

Во дворце часто бывает непогода. Не редки здесь и самые настоящие тайфуны, ураганы. Как раз один такой ураган — страшной величины — разразился в главных покоях Топкапы. Слуги в страхе бежали прочь от покоев, зная как опасно попадаться своим господам под руку. Сквозь красиво расписанные и искусно вырезанные двери доносились крики, подобных которым не было уже давно. Чуть ранее и вовсе могло показаться, что самое настоящее солнце навсегда воссело над Константинополем и Главным дворцом Топкапы — и пусть погода снаружи щадила всё меньше в преддверии октября, самые настоящие радости были у султанской семьи. 

***

Золотым августом сыграла свадьбу любимая сестра падишаха — Атике-султан. Пусть она была не совсем довольна женихом, но шикарным праздненством уважена. Её мать, Кёсем-султан, воистину постаралась, чтобы дочь смогла начать новую жизнь красиво, запомнив дворец именно таким — блестящим золотом, со столами, переполненными еды, и трепещущими перед ней рабами. В этом с ней был согласен и её сын-повелитель — Мурад-хан выбирал удачливого пашу вместе с матерью, остановив выбор на умном и богатом государственном деятеле. И пусть во взглядах о красоте он был не придирчив ко внешности, считая достоянием красоту именно внутреннюю, оставил и этот вопрос на попечение своей матушки. После своего решения она уверилась ему, что Атике будет довольна, и Мурад не стал спросить, оставив «женские» дела на женских плечах. После свадьбы минул месяц, и с тех пор дворец порядком опустел — не осталось ни одной незамужней султанши, живущей под этими сводами, исключая двухгодовалую Исмихан Каю, помолвки которой султан пока ещё противился, ибо она совсем мала. Кёсем-султан всё чаще заводила подобные разговоры, приводя примеры женихов, достойных её прелестной внучки, однако Мурад всегда предлагал ей варианты своих незамужних или овдовевших племянниц. Кая была его любимицей и он не хотел лишать девочку детства так скоро. Тем более, материнской опеки та и так была лишена: её мать, Айше-султан, находилась во Дворце Слёз за преступление, совершенное против принцессы Фарьи. Сама бывшая принцесса, вместе со своей матерью, после не увенчавшейся успехом любовной истории с повелителем, давно удалилась из империи. Во Дворце Слёз, рядом с валиде, пребывала их десятилетняя дочь с падишахом — Ханзаде, лишь только потому что и она вскоре должна отправиться во дворец своего супруга Кара Мустафы-паши. Все шехзаде после жестоких решений повелителя сидели тихо: Баязид строчил письма Гюльбахар-султан, вновь отосланной из столицы; Касым мирно вел жизнь затворничества после своего недавнего заточения и освобождения; Ибрагим, после свадьбы сестры, тосковал по ней и утопал в бесконечных книгах. И всё же, услышав нежданно приближающийся шторм, они, ведя и так тихий образ жизни, становились ещё тише и смиреннее, перед грозовыми тучами Кёсем-султан и молниями султана Мурада.

***

— Столько времени прошло, и вы всё никак не уймётесь, валиде… — горестно усмехнулся падишах, обреченно качая головой. У него не осталось никакого терпения и доверия. Неужели он настолько нелеп и смешон для неё, неужели его султанский сан и трон для неё пустой звук? Как же возможно — все падают на колени, молятся о милости и благоговеют перед одной его тенью, когда же она не может склонить даже своей головы! — Как вы до сих пор можете быть слепы ко всему, что происходит, так глухи ко всему?! — он сорвался на отчаянный крик, гневно сверкнув глазами. В сердцах пытался достать до её сердца, души, потому перешел на «ты». — Какое неуважение ты проявляешь ко мне — как же ты не видишь! — Напротив, Мурад, — упрямо возразила Кёсем. Ни стыд, ни угрызения совести были ей не ведомы. Но то лишь потому, что та верила: совершенно точно все её действия были пусть и желанны ей самой, но ни в коем случае не вредили государству и Мураду, а наоборот, оберегали и спасали от несчастий. Её Лев же, в свойственной ему манере, платит оскорблениями и нескрываемым гневом, хотя разгневаться давно должно ей. — я всё прекрасно вижу, что ты делаешь: как ты самодурствуешь в угоду собственному самолюбию — и так не может продолжаться, кто-то должен был этому помешать! — Замолчи! — крик, полный нескончаемого гнева, разнесся по покоям падишаха; валиде-султан же это показалось ревом разъяренного льва. Она вздрогнула, красиво уложенные кудри на её голове шелохнулись вместе с их обладательницей. Он приблизился к покосившейся женщине, оскалившись от сковавшей ярости. Но тут… ему наконец стало понятно, что произошло: почему она вдруг не просто дернулась от его крика, но по-настоящему сжалась, зажмурив глаза. И главное: она молчала. Не отвечала криком, не оскорблено смотрела в ответ. Валиде смотрела в пол, боясь поднять на него взор. Не доносились больше обидные слова, задевавшие самую душу; ни одного упрека не было слышно с её стороны. Мурад чувствовал мимолетное облегчение. Султанша быстро пришла в себя, хоть и отвернулась, дабы привести дух в порядок. Она пыталась скрыть, но он видел, как Кёсем-султан реагирует на него, и потому все больше убеждался, что ему хочется видеть её такой. Слабой перед ним.  Он подошел к валиде со спины, встав очень близко. Та от неожиданности резко обернулась, оказавшись в неудобном положении, когда горячее дыхание действительно опаляло. Ей стало дурно от такого уничижения, но раздавшийся мужской голос не дал султанше отстраниться, как бы искренне та не желала:   — Мои чувства к тебе не означают, что тебе сойдет всё с рук! 

*

Сама причина их разлада была политической. Он преисполнился гневом, узнав, что его валиде, гнусно воспользовавшись затишьем в семье по поводу свадьбы, решила успокоить волнения, прошедшие в стране после такого шикарного праздненства, и раздать золото янычарам и сипахам, дабы те замолчали. Мурад был в ярости от узнанного, ведь, ещё совсем недавно, он грозился отрубить головы всем, кто потребует золота больше положенного им жалования. Он был категорически против политики валиде — сглаживать бунташные углы золотыми акче. Вместо пути подчинения и бесконечного терпения — выбрал крайне действенную тактику устрашения, но и подумать не мог, что его подло предадут. Валиде подставила его, настроила своими действиями армию против него и его режима, и ещё смеет обвинять в чем-то Мурада? 

*

— Не смей! — четко повторил султан; зеленые глаза возмущено и злостно всматривались в такие же глаза напротив, желая увидеть в них что-то, напоминающее стыд, сожаление о содеянном. — Я клянусь, что не пощажу, если еще раз посмеешь вытворить подобное — иссушу все твои тайники с золотом, что ты бездумно раздаешь им! — Бездумно? Раздаю им бездумно? — Кёсем поистине оскорбилась, но сил на крики у неё уже не осталось. — Верно, — упреком донеслось с его стороны. Пусть его утверждение было не совсем правдивым: быть уж откровенным, так до конца: об одной он догадывался. Причем уже очень давно… Кёсем-султан и не думала отступать. Халиль-паша сам донес ей, что ситуация в корпусах катастрофическая — султан Мурад отказывается больше поощрять своих воинов за удачно погашенное восстание в Анатолии, рубя головы даже малейше чем-то недовольным новым правилам. Все усугубил размах предшествующей свадьбы — корпус возмущен своим положением и оскорблен последующей жестокостью султана Мурада.  Нужны были срочные меры и она их предприняла. — Я много лет держала это государство в узде, пока ты был занят развлечениями! — справедливо заметила, начав привычную для его ушей браваду: — Много лет я следила за янычарами, чтобы не было волнений, возмущений, потому что… — Потому что вы их боитесь! — пренебрежительно закончил за неё мужчина, нанеся Кёсем крайне болезненный удар по самолюбию. В этом основная причина — он уверен. И то, безусловно, оскорбляло его. Как его собственная валиде может так резво бояться кого-то, следовать чужим прихотям и и желанием, как может подчиняться кому-то… не ему. — Я же не боюсь, и уж тем более — не склоню головы! Ныне они не посмеют и помышлять о восстании, потому что теперь они уж точно устрашились меня: я не прячусь и говорю открыто и им, и тебе — я залью кровью весь корпус янычар, если хоть один из них прогневает меня взятничеством или недовольством — всё по твоей милости! — Прекрати, Мурад! — она отмахнулась от его слов, словно то убережет прежний покой. — Прекрати! Тропа бессмысленной жестокости к хорошему тебя не приведет! — она попыталась вспомнить, когда её сын настолько вырос — вырос, и столько сильно изменился. Она пыталась понять: когда он из смелого, подающего надежды ребенка превратился в правителя, поистине понявшего прелесть сути пути кровожадности и неистовости. Это осознание невероятно терзало сердце, но Кёсем не могла уступить. Она не унималась, не желала оставлять его наедине с гневом и подозрениями, злобно засевшими ему в голову и снедающими остатки доброты. — Я говорила тебе, предупреждала, сынок: открыв ей дверь однажды — будет тяжело закрыть вновь! Я прошу тебя: одумайся, Мурад!  Он промолчал, всматриваясь в её лицо, рассматривая его таким впервые. Казалось она из сильного волнения впервые не смогла скрыть ничего: впервые он читал её, как открытую книгу, как некогда делала с ним матушка в юности. Падишах не видел в ней прежде такой тревоги, как сейчас — она была совсем не похожа на ту госпожу, которая бесстыдно раздала ненужное золото и не пыталась даже извиниться. Она была совсем не похожа на себя.  Потому что она никогда бы не снизошла до него с мольбами; никогда бы не сменила насмешливо-оскорбительного тона пред ним; никогда… не стала бы столь покорной перед ним. Мурад вновь приблизился к своей матушке, почти усмехнувшись от осознания недюжинной простоты того, что ему, оказывается, нужно было сделать всё это время; какой путь избрать для её усмирения: — Если единственный шанс заставить тебя подчиняться — это страх, значит ты тоже будешь бояться, Кёсем-султан. Я тебе это обещаю.  Раздалась тишина. Оглушающая, пугающая своей опасностью. — Что ты говоришь такое? — она вернула прежний тон, но взгляд ясно давал понять, что султанша мягко говоря в смятении. — Не забывай об уважении! Я — валиде-султан…  — Молчи! — прикрикнул он и тут же почувствовал, как она вновь от неожиданности испугалась, обреченно вздрогнула. — Не желаю тебя ни слышать, ни видеть, валиде! Не показывайся мне более на глаза, пока не примешь новых устоев, — в тот момент ненависть, казалось совсем запеленала ему глаза: он не видел и не слышал себя, слышал лишь свою злость — она приятно шептала о его силе и могуществе, о том, как он умен и прозорлив, раз сумел найти управу на такую всевольную женщину. — возвращайся в свои покои и не смей больше и думать о предательстве, валиде! Ты знаешь, что тебя ждет в ином случае.  Не удостоив его даже прощальным взглядом, Кёсем-султан ушла. Как он и велел.  В тот миг Мураду и в голову не пришло, что он мог её обидеть, по крайней мере больше, чем хотел. Главным его стремлением было подчинить себе излишне свободную, гордую природу валиде, или хотя бы просто поставить на место за совершенное злодеяние — как давно следовало сделать.  До этого момента он и впрямь не знал свою валиде — она никогда не открывалась никому полностью, даже ему не было многое ведомо. В этот раз ему довелось узнать, до чего же Кёсем-султан может быть обидчива. И горда.

***

После отбытия родных сестер в новые дворцы он редко кого принимал из семьи — братья почти не навещали его, не оправившись от потерь, а его сынок —шехзаде Ахмед — навещал его только вместе с валиде-султан.  И пусть валиде была самым частым и желанным гостем — до их большой ссоры, разумеется, то после всего произошедшего, он предполагал, что матушка может, вопреки его воле, показывать свой характер. Не показываться во дворце, да и не являться перед ним, отказывать в благословении —он был готов ждать.

***

Ждать день.  Не заметить, как прошел второй. Терпеливо ожидать валиде весь третий день. 

***

Когда минул четвертый день их разлуки, он, не выдержав, послал за своим сыном, в душе ожидая, что вместе с ним прийдет и валиде, сменившая гнев на милость. Или прийдет, потому что не оставляет своего внука одного после ссылки непутевой матери. Мураду было не столь важна причина — он ждал, пока вновь сможет увидеть её, хотя бы холодную и молчаливую. Но вместо такого ожидаемого драгоценного платья в султанских дверях показалась неказистая ткань сарафана незнакомой ему молодой няньки, повлекшей за собой шехзаде. Султан, скрывая разочарование, тут же приказал ей удалиться, поняв, что первый шаг в примирении не удался. Потому принялся ожидать ещё более, но то вызвало новую волну негодования: до сих пор Мурад считал виновницей всего того позора именно валиде, и потому не сильно беспокоился, считая всё происходящее делом исключительно её совести. Янычары вскоре успокоились, и принялись выискивать смутьянов на улицах — Мурад этому яро потворствовал. Многие люди, ослушавшиеся его приказов, были казнены или изувечены. Ещё большее количество были сосланы на тяжкие работы, тюрьмы регулярно пополнялись. Тела виновных выбрасывались в Босфор, и в народе пустился слух, что его воды скоро окрасятся в красный цвет. 

***

Минул шестой день. Государство никогда не ждало приятных дней: прошло долгое собрание Дивана. Султан Мурад милостиво даровал титул Великого визиря новому паше, который много способствовал погашению громкого восстания в Анатолии, а титул капудан-паши достался мужу его племянницы Эсмы-султан, второй дочери его сестры — Фатьмы-султан. Судьба же старого Великого визиря оказалась весьма незавидна — его тело было на три дня вывешено на дворцовых воротах. Виной же его было подстрекательство армии янычар и сипахов в момент недавней смуты, а также неоднозначная реакция и действия на погашение восстания. Силахтар-ага, всегда верный и настороженный, предложил заняться ещё и детьми паши — сын его был известным судьей в Бурсе, дочь же женой одного из беев. Ага предлагал задушить судью, ведь наверняка и он был предателем, сродни отцу; и дочь — подлую змею, не ценящую оказанную ей честь — оставить бедной вдовой.  Мурад немного поколебался. Дал согласие. 

***

Следующим днем ему поступил донос о том, что валиде-султан наконец пробудилась: поручила своему огромному вакфу работать день и ночь без продыху, за имением такого количества бед и жалоб от простого народа. Сама госпожа нечасто появлялась там — на чистое удивление Мурада. Он не стал противиться её решению. В конце концов, несмотря на старания, всегда страдает много безвинных — то повелитель семи континентов четко понимал. Падишах распорядился выделить небольшую часть казны Египта на закупку вакфом продовольствий; всё остальное оставить на дело самой валиде-султан и её личных сбережений. Ведь в конце концов, лишние деньги для корыстных янычар она найти сумела — пусть ищет и для бедных голодных зевак.

***

За делами и заботами он и не заметил, как прошла почти неделя. Мурад вновь позвал своего шехзаде, но вместо прошлой низенькой няньки с ним вновь пришла другая хатун — не девчушка, а уже высокая немолодая женщина, даже смахивающая на калфу. Мурад её не знал, как и прошлую, потому особой реакции за ним не последовало — коли другая пришла, значит была причина. Он повел сына в конюшню, дабы развлечься вдвоём, да полюбоваться на лошадей, которых они так страстно любили. Уже там повелитель, не сумев справиться с неуёмным любопытством, невзначай спросил, отчего же он больше не приходит к нему вместе с валиде-султан. Падишах удивился тому, как быстро поник его шехзаде: с нескрываемым сожалением тот рассказал, что почти не видит великую госпожу, поскольку та не допускает почти никого до себя. Рассказал, как валиде-султан постоянно хмура без устали и молчалива; как она не играет с ним, часто ругает и меняет рабынь в его услужении.  Повелитель чудом скрыл свое разочарование. Он не может позволить себе уделять наследнику столько времени и внимания, сколько бы ему хотелось, и потому надеждой, в отсутствие Айше-султан, была как раз-таки Кёсем-султан, активно участвовавшая в воспитании своего любимого внука. Падишах постарался увлечь Ахмеда новой арабской лошадью, подаренной одним из пашей: по итогу они всё же развлеклись разговорами и играми, но мужчина не почувствовал желанного облегчения ни во время беседы с сыном, ни после неё. После, возвращаясь в главные покои, ощутил, как какое-то страшное нечто внутри него лежало тяжёлым камнем, несчастно истязая пылкое сердце, давя легкие. Оно не давало обыденно вздохнуть, здраво мыслить и даже спать. Сначала думал, что заболевает: позвал на следующий день своего личного лекаря, дабы тот осмотрел его полностью, но ученый мужчина лишь развел руками, аккуратно предложив повелителю дурманящие травы, чтобы падишах мог спокойной спать. Мурад гневно прогнал его, предварительно отказавшись от явного наркотика. Он и своим умом знал, что поможет залечить его больное сердце, но в этот раз даже бокал вина не лез в горло, пусть учтивый Силахтар настойчиво предлагал отведать пьянящее питьё. Близкий Мураду товарищ, разумеется, знал о серьезном конфликте с валиде, и с неким грузом на совести решил, что на данный момент лучше их помирить — во благо повелителя. Однако как только хранитель покоев произнёс имя валиде-султан, в душе Мурада что-то окончательно надломилось: он в гневном отчаянии бросил свой бокал, едва не попав в воина. Больше умерить боль с помощью весёлых застолий он не пытался — знал, что всё это будет зря. Сначала думал — это злость. Злость на неё; ту, которая посмела так себя вести с ним: изводить, наказывать своим отсутствием — хотя его вины совсем не было. Потом внутри, в отголосках разума, начали закрадываться иные мысли — вдруг то ошибочно? Вдруг, Мураду стоило быть настойчивее? А может, стоило сразу сдаться на милость матери? Те оскорбительные предположения, задевавшие собственное самолюбие падишаха, он благополучно списал на бессмысленный бред от бессонных ночей. В конце-концов, он всё же смог уснуть беспокойным сном. Пробуждение то не было красочным и желанным, но за одно он благодарил точно — то сновидение было лишено образа валиде. Было лишено всего.

***

На двенадцатый день, который он старательно провел в чтении священных книг, пришло осознание: он понял, что за булыжник беспощадно сдавил некогда чуткое и страстное сердце. Тоска.  Тоска большая. Невыносимая. Он тосковал по валиде, и наконец смог это признать. Смог признаться. Как бы она не была невыносима своими своевольными действиями, едва не переходящими на открытое предательство; как бы не была невыносима, своенравна — он чувствовал, что потерял свою душу в тот день, сердце потерял. Потерял ту важную и нежно оберегаемую от диких снегов и буйных ветров им, частицу, что направляла его, и заставляла вспоминать о милосердии к своим подданным. В глубине своего разума осознал, что Кёсем-султан на самом деле была намного более жестока, чем он: она полностью разорвала меж ними ту близость, те взаимоотношения, ради которых Мурад шёл дальше. Она настолько отдалилась от него, что больше их не сможет ничто объединить. Это осознание — осознание жалкой беспомощности перед их судьбой — пробудило в нём давно забытые слёзы, но ясной головой и сильным характером он не позволил себе и малейшей слезинки. В конце-концов, Мурад явно был прав в тот день, пусть и жёсток. Кёсем-султан же была неправа и просто упрямится — быть может, она сумеет найти выход, как только поймёт, в какую ловушку их загнала её алчность? Эта мысль заставила султана зайтись в глупом невесёлом смехе — вновь одна надежда на валиде. Должно быть, матушка счастлива. Может, того она и добивалась, когда окончательно разгневала его? Эта женщина заставила наговорить глупостей, оставила его наедине со всеми недругами — в чём то не предательство по отношению к своему сыну-повелителю? Ведь лишь по её капризам, по её желанию и собственной корысти они оказались в таком положении.  Но даже ведя подобные мыслительные монологи от безысходности, он вёл их без яростной личины — ярость не давалась ему больше так легко. Он начал осознавать, что произошло и кого он самолично оттолкнул от себя, знатно оскорбив. Понял, чью гордость он так самонадеянно задел. И всё же он любил. Любил, потому и скучал за ней: за её благородным лицом и приятным вниманием, которое та всегда приковывала к нему, обходя завистливых его братьев. Та любовь — искренняя и преданная, словно их с матушкой ей плотно связала заранее сама судьба. Она же и не давала ему пробуждать в себе прежнюю опрометчивую злость — отчего-то злости именно для Кёсем-султан в нём больше не находилось. Он даже простил её за проступок в отношении янычар, поддавшись нежданному порыву нежности к ней. Может она и не заслуживала того, потому что не сделала ради прощения ровным счётом ничего, но Мурад понял, что жить с прежним гневом и нескончаемой обидой всё равно, что ранить и медленно истязать самого себя, намеренно убивая в себе оставшиеся силы и разум. Размеренными поворотами мыслей он даже задумался о том, что в их ссору был тогда с ней… чересчур груб. Мог ли он её обидеть — осадить не только как государственного деятеля, пренебрегшего приказом правителя, но и как… его матушку? Ему стало дурно. Он совсем того не желал! Тогда гнев взбунтовался в нём, запеленал глаза — он лишь хотел, чтобы валиде вела себя скромнее и не вмешивалась в дела, её не касающиеся, но она не воспринимала правильно ни одно из его слов. Начинала защищаться, когда то не требовалось — он не нападал, лишь усмирял её амбиции. В итоге не смог совладать даже с самим собой, чего уж о матушке можно сказать. Мурад ведь понимал, что стоило вести себя достойнее в тот день и что не заслуживает его валиде выслушать такое от собственного чада. Осмелившись кто-либо из братьев так оскорбить их валиде, как это сделал он, он бы не задумываясь отрубил ему голову. Но всё же, несмотря на родство, они не были равны меж собой. Они не просто его братья, они — его подданные, и равнять их с собой точно не правильно, пусть они и дети одного отца. Несмотря на всю свою гордость, может быть, возможно, ему можно хотя бы подумать о самой возможности закончить всё это испытание самостоятельно — извиниться перед матушкой первым. Просить прощения? Так ещё и первым? Гордость, правда, почти сразу отбросила эти позорные мысли, но ветвистыми, крепкими корнями, они успели вплестись в голову.

*

Вскоре он узнал нечто крайне неприятное, что уж точно смогло задеть его достоинство, заставило испытать настоящий праведный гнев: валиде встречалась с Мехмед-пашой и Мустафой-пашой при очередной поездке в свой вакф. Должно быть, попыталась узнать о новых запретах и непрекращающихся казнях. Какова дерзость этой женщины! Вместо того, чтобы пуститься к нему с извинениями или хотя бы спроситься лично у него об обстоявших делах, она смеет вызывать к себе его пашей! Как часто она так поступала, пока Мурад не знал? Может, каждая её отлучка из дворца заканчивалась подобными встречами с государственными мужами? Или просто с мужчинами? Разозлился не на шутку, разум же подбрасывал ещё более недостойные вещи о матушке. Еще в начале своего регенства она попросила подписать указ, разрешающий ей, подумать только, валиде-султан, которой должно всегда быть рядом со своим сыном-падишахом, — без дозволения султана покидать дворец. Сейчас он понимал, что валиде напросто обвела его вокруг пальца, что то, по меньшей мере, крайне настораживает. Исправил ошибку — запретил ей более покидать дворец без его дозволения, даже в вакф. На том не остановился: обрушился с гневом на всех, кто должно не соблюдал законы. Теперь трупы провинившихся выбрасывали в Босфор не сразу, а вывешивали на день на базаре — чтобы остальным было неповадно; ввёл новое ужесточение наказаний. Дела на тех пашей, которые осмелились вести недопустимые дела с его матерью, он передал в руки Силахтару Мустафе — уж он точно узнает, в чём дело.

*

Но всё, что бы не делал, чем бы не занимался Мурад, то не приносило ему никакого облегчения — он не мог перестать думать о Кёсем-султан. В один момент задался вопросом о том, почему же она так горда, что не соизволит извиниться первой — и в тот же миг понял, насколько смешон. Но несмотря на ноющее сердце и израненную душу, падишах отчаянно боролся. Боролся со всем и всеми: он насквозь видел каждого и безжалостно уничижал рукой правосудия. Днём — с помощью государственных дел, где порой и забывался в своей озлобленности и строгости, беспощадности, но неизменно и безмерно страдал ночью, имея потребность увидеть валиде, но всё еще не имея желания признавать себя побежденным ею. 

***

По прошествии пары дней молчания от валиде, Мурад не смог удержаться — послал за Хаджи-агой. Тот безропотно явился и, прищурившись, аккуратно осматривал молчаливого падишаха. Он спрашивал о бесконечных делах гарема — от денежных отчётов до всеобщего поведения, обходя главную тему об единственном волнующем его человеке. Зайти он решил издалека: — Скажи, Хаджи, почему так много гувернанток сменилось у Ахмеда? Почему ни одна не приводит его ко мне дважды? — спросил Мурад, невозмутимо поведя головой в сторону. — Неужто Кёсем-султан всех выгоняет?  Старик-евнух обреченно вздохнул и пробормотал: — Все неумелые, мой повелитель. Ни одна не может усмотреть за шехзаде… — после короткой паузы, тихо добавил. — валиде-султан ими очень недовольна. То заставило Мурада чуть улыбнуться против воли. Бывает ли валиде хоть чем-нибудь довольна? Немного обождав, спросил, давно зная, в чём обстоит дело: — Почему же она сама не приводит его ко мне?  Хаджи-ага замялся. То не скрылось от вездесущего султана, который с придирчивым прищуром осматривал сжатое поведение евнуха. Он помнил его, как только научился различать лица людей. Как только он ребёнком научился различать характер, первое, что он понял об этом евнухе — верный. Верный, да только его матери. — Госпожа изволит быть в уединении последние дни, государь… — виновато вторит евнух. — Пусть, — наконец заключает Мурад. — пусть уединяется, прячется сколь угодно. Однако без наказания, за все совершенные в тайне от меня дела — она точно не останется! Так и передай ей, Хаджи! — отослал бедного слугу властным взмахом руки. С этого момента он понял, что точно не может позволит ей выиграть — он не даст ей почувствовать себя хитрее, чем сам повелитель мира. Наконец призвал Силахтара — тот сумел найти доказательства взяточничества Мехмеда-паши. Мустафа-паша был чист, помимо этой истории с валиде, потому султан ограничился конфискацией двух его дворцов и урезанием тому жалованья: доход от дворцов шел в султанскую казну, большая часть урезанного жалованья была тайно направлена в вакф валиде-султан. Предателю Мехмед-паше повезло гораздо меньше — Мурад приказал отрубить ему голову. Решив, что точно вызовет её гнев, прислал эту самую голову в подарок любимой валиде — в бочке с медом, прямо в личные покои.  Он ждал, пока она объявится разъяренная перед ним, пока вновь начнет действовать у него за спиной — ждал чего-то, но безуспешно. Кёсем-султан упрямо молчала, и он почти отчаялся добиться от неё хоть какой-нибудь реакции.

*** 

Помучившись от одиночества ещё пару дней, позвал брата Баязида — они иногда играли в шахматы. Баязид постоянно бормотал о том, как скучает за своей матерью и уехавшими сёстрами. Повелитель терпеливо молчал, стараясь не вслушиваться. Но как только рука Мурада поднесла вино к губам, тот оторопел: — Как чувствует себя наша Кёсем-султан? Султан тут же вспыхнул, и в ярости прогнал его, не доиграв и партии.

***

И с того момента минул безумный день. Без валиде дни тянулись особенно долго и без жизненных красок — так ему показалось. Проводил он их в незримом ожидании, да только в голове упрямо засела мысль, которой уже давно должно было занимать его пищу. Она отравляла то, что он ест, воздух, которым он дышит и землю, по которой ступает. Бесспорно, та пугала его своей нагрянувшей… очевидностью?  Что, если Кёсем-султан не из обиды и гордости ведет себя подобным образом, а из того что он ей теперь… безразличен? Что, если она по-прежнему занята делами гарема, вакфа, может государства, и просто-напросто перестала быть обременена обязанностью обличать Мурада своим вниманием? Ведь если так, значит, он ей и никогда не был нужен по-настоящему — так выходит?… Тут же он отбросил подобное — что за вздор подсказывает ему собственный разум? Неужто он совсем потерял рассудок из-за их разлуки и ловушки собственной гордыни: ведь как она может не нуждаться в нём, как может не любить его, ведь он — её сын! Самый старший, самый смелый, сильный… Её опора, частичка души — он ведь часть самой её. Как может не любить его в ответ; как может не страдать также, как и он? Ведь как можно так наказывать их обоих и ни разу не мучаться с совестью, с сердцем не утруждаться — только отстраниться ото всех и сидеть тихо, забывая и любовь, и привязанность. То было совсем не для неё — не для них! Мурад не желал того терпеть — давно простил её за этих янычар, но сдаться не мог, ибо дело давно перешло допустимую грань. После всего произошедшего он осознавал, что доверия матушка к нему больше не питает, но и на то были свои причины. Как же валиде не может понять, что своими проделками лишь будит его гнев, что и для него — наказание? Ведь она воспитывала его, любила столько лет — как может быть так слепа по отношению к нему, как может быть столь жестока? Он искренне хотел примирения, потому что любил и любит всем сердцем и никого дороже не знает в своей душе. И она его любит, потому что не может не любить. Как матушка может принимать такие решения и заставлять так страдать?  В том есть и его заслуга — ведь он несёт всю ответственность за неё в отсутствии отца. На его плечах осталось огромное могущественное государство и семья, во главе которых теперь стоит Мурад. Как он мог забыть о том? Ведь его семьей были не братья-смутьяны, постоянно замышляющие козни, не пустые гаремные женщины или принцесса-чужеземка, а напротив, самый близкий и родной человек. Его пристанище посреди этих бесконечных лесов и болот — она была его плодородной почвой, позволившей прорасти крепким ростком и закрепиться у неё; была свежим горячим хлебом для него в этот убивающий голод; была желанным воздухом на глубине  тёмного моря; была чистым источником воды посреди жарких изнуряющих пустынь. Как он мог забыть это? Как же она могла забыть кем является ему?  Как могла из гордости оставить одного, как могла отдалиться, закрыться и сделать вид, что его больше не существует? Как могла отнять все блага мира у него из-под ног, забрать его радость и смех, лишить своего благословения — разве позволено ей то своим сердцем, душой своей, да самим Всевышним — разве позволено? То противоречит всему, что знал и во что верил повелитель. Повелитель… за столько лет, столько стараний — напрасно. Он не стал властен над ней. Не подчинялась Кёсем-султан ни уважению, ни страху пред ним. Не склоняла головы ни в одном из этих случаев, лишь заставляла изнывать, рвать на себе волосы от гнева, взмаливаться о снисхождении. Очень хотелось ему этого… чтобы она — снизошла до него. Снизошла в своем обличии, дала себя расцеловать, порывисто прижать к себе и не отпускать более. Ведь она — часть него, а он — часть неё самой. Мужчина так желал обрести её вновь: обрести её полностью и не делиться ни с кем никогда больше. Отлучить от неё ждущих братьев, наглых слуг — только тогда он успокоится, когда она останется его всецело. Лишь в руках валиде обретет потерянное. Мураду всё это время казалось, что он потерял себя — но обретет ли он себя вновь?… Но что, если всё не так? Если она никогда не захочет видеть его, не вверит вновь себя ему и упрямо не благословит? Пора очнуться от небытия, ибо опасно жить в мечтаниях, Мурад. Кёсем-султан что-то точно замышляет. Как бы он не хотел иного, но не мог ничего поделать с её сутью, с природой её быть! Детская наивность непростительна, особенно если дело касается его валиде. Ведь он давно не ребёнок. Мурад в то время привычно восседал на тахте, в усталости и смятении отбросив голову назад. Отпустил слуг, отбросил бумаги, отложил прежде веские драгоценные перстни в сторону. Ему было слишком тяжело понять происходящее. Понять её. Понять самого себя.  Повелитель давно догадывался, что молчание валиде очень странно: не может она столь смиренно сидеть и молчать в гареме — не такова сама она и её душа. Она склонна ко всему, кроме покорности — ровно как и её сын-падишах. Но разве он не узнал бы о новых признаках непокорности? Не донесли бы верные рабы о неисполнении приказов, о новой дерзости со стороны валиде? Ведь после этой истории с пашами прошла по меньшей мере неделя: где же её ответ? Сколько он мог томиться в ожидании малейших знаков от неё? Пусть злодействами, пусть упреками, но он должен был добиться от неё хотя бы малейшей реакции. Хотя бы на это оскорбление.  Мурад, после с того момента с Баязидом, перестал окончательно пить вино, ибо оно давало только негативный эффект — в пьяной голове была только мать. Она и с трезвой-то головы никак не сходила, но с очередным винным кувшином образ Кёсем-султан приобретал те оттенки, о которых думать впору дьяволу: он невольно вспоминал, как однажды тёплая шаль упала с хрупкого плеча, когда она потянулась за бумагами на его столе. Вспоминал, как пару раз застал её крайне не вовремя в собственной опочивальне: раз, когда она ещё покоилась на перине, с непривычно распущенными локонами, и раз, когда едва не выгнала его, будучи за ширмой. Всегда видел, как при свете луны она становилась ещё красивее, чем в моменты, когда времени осматривать её не было. Отрывками воспоминаний Мурад всё ещё видел, как шикарно искусные платья сидели на ней и как прекрасно выглядели её каштановые волосы — увенчанные короной, платком или же вовсе ничем.  Те и ещё многие моменты, кратко подмечаемые в прошлом, оставляли неизгладимый след в его буйной душе — он ведь любил её, и такое вполне могло быть ему позволено. По крайней мере, он сам себе то позволил. Несмотря на всё произошедшее, он до сих пор был уверен, что его валиде — та женщина, которую невозможно забыть. Он старался не думать об этом: старался вспоминать все те поступки, которые она намерено направляла против него. Когда она намерено пыталась вывести его из себя — может, этот раз такой же? Просто игра для неё? Стало быть, у нее получилось.  — Достаточно… — с понятным смятением прошептал Мурад. Пусть волнение переполняло душу, но то стало чересчур тяжело. И опасно. — хватит этого.  

***

— Что значит «не сможет прийти», Хаджи? — гневно вопросил султан, наблюдая, как евнух сжимается от его тона. — Почему?! — Простите, повелитель… — тот не знал что ещё сказать и как спрятаться от вездесущего взгляда своего халифа. Лишь стоял и мялся между оправданиями, надеясь не обратить на себя злость повелителя. Аккуратно пролепетал: — Мне велено не говорить ничего… — Какова причина сего безобразия, что она чини́т третью неделю? — будто не заметив его слов, сокрушался повелитель. — Отчего не приходит ко мне? Что всё это значит?!  — Простите, повелитель, я не могу… — Говори! — вырвалось настоящим рёвом у султана, и покорный слуга вздрогнул в страхе. — Говори, пока жив! — Простите, повелитель, — он поднимает жалостливые глаза на поднимающегося со своего трона султана. Султан Мурад подходит ближе к личному евнуху его матери и пытает: пытает взглядом, криком, гневом… лишь бы ответил, что происходит с его валиде. — госпожа велела молчать, но я больше не могу…  — Что случилось? — заволновался, и не задумываясь сменил тон на тихий. — Она сильно больна, мой повелитель. Уже неделю с постели не встает… — Мурад хмурится, приближается к аге и чуть не душит его из переполняющих злости и гнева: — Как больна?! Как вы это допустили?! — он рычит от злобы, смотря на то, как раб виновато сжимается и склоняет голову. — Как посмели ею пренебречь, как могли не уследить? Не лично ли твоя забота её здоровье, безопасность? Головой не дорожишь?! — Я лично предупреждал её повелитель, но… — он запнулся, но продолжил, не сумев справиться с наполнившим его чувством стыда и настоящим отчаянием. — она отказывалась есть! Я молил её, Аллах свидетель, но госпожа ничего не хотела с тех пор, как Вы… — не посмел упрекнуть султана. Вместо того промямлил: — её слишком поразила голова этого предателя. Сначала, как вы поссорились, она лишь забывала поесть, а после того, как вы запретили покидать ей дворец — и вовсе отказывалась! — защебетал, в ужасе склонившись перед султаном. Хаджи понимал, что единственный человек, в чьих силах образумить Кёсем-султан —стоит перед ним, потому не гнушался и говорил без устали, моля Всевышнего послать им всем милость — примирить государя и госпожу, чтобы та обрела силы на выздоровление. — Она похудела, так похудела, повелитель… сильно хворает! Прошу, смилуйтесь над ней! Простите её! Мурад не мог выслушивать эти откровения и дальше. Поборов ступор, он выбежал, крикнув приказ страже — кажется, что-то о лекарях в покои валиде-султан, и направился к матушке, забыв и про их ссору, и про свою гордость, и про сомнения. Он шел, ругая и её беспечность, и свою невнимательность. Как он мог оставить её на попечительство кучке гаремных дураков в услужении, как мог повести так бездумно себя по отношению к ней? Ведь ответственность за валиде и её здоровье на нём, Аллах прости и помилуй! Ведь как в таком случае он мог в обиде так забыться, чтобы перестать думать о матушке — об её покое и здравии? Доводить её головами пашей, запугивать ради послушания… он презрительно скривился. Как мог так ошибиться?  Он миновал взбудораженный его присутствием гарем и прошествовал к её покоям. Внутри была невероятная тишина. Но матушки внутри не было — безмозглые хатун стояли, склонив перел ним головы.  — Где она? — быстро подошёл к одной из девушек. — Наверху, повелитель. Мурад, без обременяющих раздумьях о заложенных порядках и каком-никаком приличии, быстро поднялся по лестнице и беспрепятственно прошел в ложницу. Внутри не было никого, кроме них двоих. Хрупкий женский силуэт, покоившийся на спине, заставил его сердце на мгновение остановиться. А после забиться с новой силой. Кёсем-султан не повела и головой в его сторону, как понял потом Мурад — она пребывала в глубоком сне. Смиренно присел рядом. Он беспокойно оглядывал свою матушку вновь и вновь. Заметил, что она и впрямь похудела: лицо осунулось, делая скулы болезненно выраженными, а волнующие губы сделались бесцветными, лишенными жизни. Мужчина несколько испугался из-за её положения, но в глубине души невероятно радовался, что пусть и больная, но живая, родная, всё ещё очень красивая — она была перед ним. Мурад приблизился, чтобы вдохнуть её запах — не запах садовых роз, выращенных ей собственноручно и не духи из жасмина, которые ей ежедневно наносили на шею и запястья. Именно её запах — запах кожи и аромат волос, которые сводили его с ума; ради которых он бы завоевал целый мир. Он неминуемо нежно коснулся мокрого лба, проверяя, нет ли у неё ещё и жара, но был чересчур настойчив, потому она тут же пробудилась от беспокойного сна, затрепетав длинными ресницами. Очи, распахнутые и изумленные, тут же нашли его: обеспокоенного, волнующегося и одержимого. Кёсем, поборов удивление, снисходительно вздохнула, когда мужская рука самовольно принялась оглаживать щеку. Мурад упрямо хранил молчание, не зная, какими словами её можно наградить. Но его валиде не выдержала: — Зачем ты так? — обессилено прошептала, заставив сына нахмурился. Он недовольно убрал руку. Из мужских уст вырвалось обидное: — Как ты посмела? — не смог выдержать тихого тона, глядя на её внешне безразличное лицо. Она приподнялась, облокотившись спиной на пышные подушки, и сложила руки вместе. — Как посмела так пренебречь собой? Отказ от еды — что за несуразица? Зачем ты так с собой, валиде?  На валиде эти слова мало чем подействовали — он понял то. Кёсем с трудом не закатила глаза от постоянных и ненужных обвинений со стороны сына-повелителя. Голос же его оказался легко читаем — полный больше тревоги и волнений, чем злости или издевки, как изначально могло показаться. Колючая ухмылка коснулась её губ, и Мурад осознал, что его слова вышли чересчур… чувственными, о чём попросту не успел задуматься, а в сущности — не имел желания. Внимательный взгляд зеленых глаз заставил Мурада прищуриться, но не отвлечься: вновь оглядел её по обыкновению придирчивым взором: мягкие волосы беспорядочно валяются на подушках, не собранные даже в косу, а вместо сорочки на ней было нижнее платье — видно, переодевали матушку уже без сознания, да и кожа бледнее обычного. Вновь коснулся щеки, большим пальцем проходясь с нескрываемым трепетом по сухим губам. — Надо же, — недобро ухмыляясь, он легонько покачал головой. — как ты себя извела. Ты ещё хуже, чем я. — валиде-султан уже успела с неожиданностью понять, что Мурад не таил своей прошлой обиды — то было странно. Присутствие же падишаха здесь стало ещё большим удивлением — она предполагала, что тот может узнать об её недомогании, но чтобы приходить вот так, бесцеремонно будить её и как ни в чем не бывало поддаваться бессмысленной нежности… какова его цель? Что вновь хочет от неё? Едва ли даже он мог опуститься до такого низкого уровня издевки: скорее послал бы ей в подарок на выздоровление ещё чью-нибудь голову, чем прибегал и начинал нежить, чтобы потом ударить побольнее. — Зачем же ты пришел? — вновь убрав грубые пальцы со своего лица, матушка попыталась встать с постели, но сын не позволил, крепко придержав за плечи. Кёсем не сдержалась, не смогла вынести его притворства: взъелась, насколько хватало сейчас сил: — Ты не хотел видеть меня, оскорблял как мог! Не трепещи напрасно, Мурад! Что же ты здесь забыл?Ведь ты ясно дал понять, что я и мои слова для тебя ничего не значат. — Будто мои слова имеют для тебя значение! — вспылил, чуть было не начав очередную ссору, но строгий материнский взор осёк Мурада. До него дошло: она больна и не имела сил сдерживать свою натуру, свой гнев. Султан, не желая снова доводить любимую матушку — хотя бы пока та лежит в постели — не воспользовался её уязвленным состоянием, похожее на загнанное в угол. Ведь теперь она не сможет так просто сбежать, поэтому злиться — желает прогнать сына-повелителя, оставить последнее слово за ней. Но Мурад не допускал и возможности оставить её вновь: жадно не мог насладиться нахождением вместе. Упрямо продолжил, но тише и вкрадчивее: — Я желал, чтобы ты успокоилась, а не морила себя голодом и доводила до такого! Это безответственность, такая глупость — специально не показываться мне на глаза, выводить напрасно этими встречами с пашами! — Разве то было напрасно? — едко возразила Кёсем-султан. С трудом султанша поборола желание напрямую выгнать повелителя из своей спальни. — ты преподнес мне чудный подарок. Подарок… — в конце не выдержала, с отвращением прикрыла глаза при воспоминании одной только бочки с запахом меда и кровь. — Какой стыд!  То заставило его посмеяться. — Неужели его голова так взбудоражила тебя? — произнёс, чуть уняв издевательский хохот. Валиде удрученно покачала головой, глядя на него, как на безумного. — И оттого ты так заболела? По паше горевать вздумала? — Чего ты добиваешься, Мурад? — Чего добиваешься ты? — упёрто произнёс Мурад, и Кёсем показалось, что он вновь хочет её в чем-либо уличить. И едва ли ей то лишь показалось: мужские пальцы предосудительно легли ей на подбородок, легко сжав. Валиде с пренебрежением отмахнулась от него. — Сколько мне нужно голов тебе прислать, чтобы ты наконец усвоила истину? — И какова же она? — Твоя главная опора, твоя жизнь и цели — это я. Я — твой падишах! Как ты можешь в пользу и угоду своей гордыни отказываться от меня? Мерзкие паши не твои союзники, они перебежчики — сначала бегают от нас с тобой, а после побегут к персам или венецианцам. Какое им доверие, какой им траур?! Я отдам тебе все их жизни, все их головы полетят в твою сторону — не смей отказываться от меня впредь! Не смей бросать мне вызов!  В ответ раздалось непродолжительное молчание. Она упрямо молчала, смотря на него пустым взглядом, полным, разве что, отрешения от происходящего. Мурад упрямо сжал челюсти, хотел вновь до неё дотронуться, но побоялся вновь стать отверженным; молчал и ждал, что же скажет. — Ты так жесток. — заключила по итогу, убрав его ладонь от себя. На мужском лице не осталось и доли прежней размеренности: с усмешкой выдохнул, почти засмеялся. — Ты казнишь людей без суда и вины, а после с пренебрежением обсуждаешь у кого чья голова побывала!  — Ни уж то о предателях мне горевать, сродни вам? — пренебрежение выскальзывало из каждого слова. Колкость вырвалось нежданно: — Вы оплакивали Мехмеда-пашу всё это время?  — Вспомни с кем ведешь разговор, Мурад! — зашипела Кёсем. — что бы ни было, ты — мой сын! — она наконец отстранилась от него, поняв, что в пылу нового раздора их лица оказались слишком близко. Мурад то и не понял, пока султанша мерно прилегла на подушки, прикрыв глаза от усталости. — Если ты всё сказал, то оставь меня. — Как же мне теперь хоть на миг вас оставить? — усмехнулся, но в этот раз по-доброму, заставив Кёсем удивиться опять. — Это больше невозможно.  В том не слышалось ни доли упрёка. Был ли он искренен сейчас? Забота ли просочилась сквозь его речи? Смятение вытеснило новую обиду, поругало зарождающуюся злость. Или они так схожи, что даже злость у них одна на двоих? «Может быть так» — признала валиде-султан, ощущая, как долгожданное присутствие Мурада возвращает в привычное русло и восстанавливает пошатнувшееся равновесие в душе, вызванное его отсутствием. В глубине себя нашла благодарность — он первым нарушил их молчание, смог пренебречь своей гордостью и обидами. Сделал то, что не смогла сделать она… И ведь ждала, ждала его все эти дни, недели! Ждала пока явится, извинится перед ней, поцелует руку, прося благословения родной матери… Все надежды обрушились, когда он в порыве злости запретил выходить из дворца — как то было возможно? Она не успела оправиться от удара, как он наградил её новым — казнил верного ей пашу. Не просто казнил. Подал ей его голову. Она лишь помнила, как мед, несколько более тёмного цвета — из-за крови, —стекал с порубленной шеи и попал на персидский ковёр. Единственное, на что она была тогда способна — приказать заменить ковры. Хотя бы просто чтобы не осталось ни единого напоминания об этом страшном дне. Кёсем показалось, что если она уберёт ковры, голову и отправит слугу, принесшего ей бочку, то она сможет забыть об этом. Но она не смогла. Она думала об этом день и ночь, забывая о покое, еде, сне — она даже не могла выйти из дворца. Не могла пойти к детям, дабы не навлечь на них гнев брата — тогда её по-настоящему обаял страх. Но не за свою жизнь. Тогда ей показалось, что потеряла Мурада и никогда больше его не обретёт. Этого она боялась больше, чем всего остального. Мурад же всё ещё не мог отвести взор от матери, жадно внимал её красоте — зелёный взгляд, наконец заметивший то, неминуемо тянул к себе, и он поддался; приблизился к ней. Кёсем, в нежданной для него манере, податливо подставила лоб, дабы он коснулся его губами, но перед тем мужчина остановился и горячо предупредил: — ругайся, злись сколько хочешь. Я не оставлю тебя. Никогда. Кёсем-султан вдруг перехотела и злиться, и ругаться.  Чувствуя настоящую заботу, на которую едва ли ещё кто мог посягнуть, окромя сына-повелителя, она почувствовала, как в груди приятно забилось сердце, будто бы Мурад вновь его оживил. Он нескрываемо точно передал свою любовь через целомудренный поцелуй, и всё же она никак успокоиться не могла. Не могла так быстро сделать вид, будто ничего не было.  — Как быстро ты прийдешь в себя? — он отстранился, ласково приглаживая темные волосы, но, не получив ответа, взволновался. — Лекари же были у тебя? — она смолчала и сейчас. Мурад недовольно покачал головой. Наверное, готовился вновь едко отчитать свою валиде, немного по-любовному попаясничать, пока думал, что имеет на то полное право. Но если такие мысли и преследовали его, то вмиг покинули разум, как только заметил, что валиде было не до смеха. Она затаилась, будучи в личных размышлениях, и султан решил, что более не может вести себя недостойно с матушкой. В конце-концов, нужно прекращать бесстыдничать. Просто не мог боле, наблюдая такую несвойственную ей нерешительность, вызванную чем-то важным и серьёзным. Тем, что боялся услышать. — То было неважно… — как-то обрывисто проронила Кёсем, и Мурад понял, что это было настоящим откровением для неё. Признанием. Понимая, как то тяжко, особенно для них, но пожелав быть рядом, мужчина крепко взялся за бледные ладони, с замиранием сердца чувствуя их холод. Согревая, утешая, он слушал матушку и пытался понять.  — Я не видела их и не слышала, что они говорили, пока ты был вдалеке. Ты был далёк настолько, что мне казалось, что мы больше и не свидимся. Ни в этом дворце, ни в империи, ни в целом мире больше не сможем обрести друг друга. — слеза, жемчужная и одинокая, спустилась с ресниц, но падишах успел поймать её большим пальцем. Он был хмур и по виду совсем не столь тепл, как пару мгновений назад, но Кёсем доверилась своему сыну, самому близкому, пусть и терзаемая противоречивыми чувствами к нему. — Тебя рядом не было со мной, — продолжила, — и я думала, что потеряла тебя. Эта голова была последним, что я увидела: ни лекарей, ни слуг… Запомнила лишь одно: что твоя жестокость может теперь прикоснуться даже ко мне, твоей валиде. — сбивчивым шёпотом матушка говорила так, что ему стало дурно, несмотря на каменный вид. Значит, действительно смог запугать её. Но то осознание не принесло ожидаемого облегчения. Ему стало неприятно: как валиде могла подумать, что он может… коснуться её? Что сможет сделать больно ей? Несмотря на ругань и злость… никогда и мысли не держал — тут же отгонял подальше.  Мурад искренне боялся думать о том, в каком состоянии пребывала в это время мать, раз чуть не… и всё из страха перед ним. Он ведь совсем не того желал… видимо, он в очередной раз совершил ошибку. Тот жестокий путь, который он избрал для правления своими рабами, не годен для нее. Хотя бы потому что она — не его рабыня, она — его валиде. Любимая им, самая приближенная, даже почитаемая без устали — любых слов мало, чтобы сказать о том. Теперь понял: страх матушки скорее причинит ему боль, нежели желаемое облегчение.  Вряд ли кто-то сможет объяснить, как им с валиде вместе быть, не раня друг друга и не причиняя вред. Существовать любя друг друга так сильно, и не убивая друг друга же страстью этой любви — действительно, никому то не было ведомо. Мог ли кто-то по-настоящему постичь их взаимные страхи и желания… помимо него с валиде?  Невозможно.  — Я не причиню тебе вреда. — наконец твёрдо заверил Мурад, после увидев, как она отчаянно выдохнула. Вновь погладил нежную щеку и теперь она не стремилась отстраниться или оттолкнуть его. Кажется, что вот-вот она улыбнется, и весь мир станет не так дорог, как её драгоценная улыбка. — Никогда даже мысли о таком не допущу. И ты не смей больше об этом думать!  Неопределенно кивнув, она понаблюдала за тем, как бережно старается падишах обхватить её ладони, чтобы дать почувствовать ей безопасность. Рядом с ним.  — Ты ведь знаешь, — придвинулся ближе, склонился над ней, будучи в мгновениях от её лица. Из всех сил стремился быть ближе. Кёсем снисходительно позволила и это. — нам мало этого дворца, государства мало — наше место и отдушина в наших сердцах. — одна из рук выбралась из теплоты их соединения, невесомо прикоснулась к верху её груди, пытаясь учуствовать стук женского сердца. — И уже оттуда ни я, ни ты никак не уйдем — и моё сердце страдало, валиде: я пытался выдернуть тебя оттуда, а сам рвал его на куски. Даже толика той боли невыносима, я не хочу больше так сильно ошибаться! Поэтому я здесь: ведь по-настоящему я никуда не уходил, валиде, и ты не уходила. Мы были и есть рядом. И это не подвластно ни нам, ни, тем более, кому другому.  — Мой Мурад, — султанша тепло улыбнулась. Повелитель тут же понял, что наконец-то оказался прав в своих чувствах и размышлениях — иные доказательства, помимо её улыбки, ему были чужды. — прошу, не противься мне и моим словам. Зло — это последнее, чего я могла бы тебе желать, мой лев. Моя отрада в тебе, и радость твоя — моя главная забота. Я смогла воспитать тебя достойным мужчиной, великим султаном и всегда буду рядом… но в то же время ты всё ещё мой сын. — султанша высвободила руку, но для того, чтобы тот не смущал её чрезмерными прикосновениями: отвела от груди, где та всё ещё покоилась. — Сын, которого я всё ещё не могу отпустить. И ты не можешь отпустить меня. То неверно, мой Мурад… Мурад нахмурился. Она противится. До сих пор. Даже после произошедшего — противится, не хочет принять. Может, так её обида играет? Задетая гордость? Она увидела в нём слабость и всё ещё хочет ранить? Он негодующе обратился к матушке: — Ты разбиваешь мне сердце, валиде, — та зажмурила глаза. Не понял. Он ничего не понял. Ныне новь обратится в обиду. — Каждый раз стремишься его разбить, уничтожить, — переживания снедали Мурада. Кёсем приподнялась с кровати, поняв, что даже стараясь быть аккуратной — смогла его ранить. Ровно, как и он. Прижала сына-повелителя к себе, не зная слов, которые могли сейчас ей помочь. Тот не противился, носом попал ей куда-то в прекрасные волосы. — откуда в тебе столько столько рвения? Столько нежелания к моим чувствам? Я ведь сказал, что мы принадлежим друг другу, но ты стремишься отдалить меня при первой же возможности. Это твоя любовь, валиде? Такова твоя отрада, радость? Без меня?! — Нет, Мурад, не злись на меня, — терпеливо гладила по спине, стремясь успокоить вновь пробуждающийся в нём гнев. Но то было напрасно — гнев был в нём тих, лишь обида терзала собственное сердце. — ты прав — наша связь неразлучна, и крепче, чем силы тех, кто хочет нас разлучить… но и нам когда-нибудь прийдется расстаться, мой лев. — поняв, как он вновь сможет перевратить её слова, объяснилась. — До того момента, как я упокоюсь. И нас разведёт судьба — ты должен понять меня!… — Не сейчас! — мигом отстранился, схватил за вздрогнувшие плечи. — я ведь говорил тебе. Сам я не оставлю, и ты не смей меня отталкивать. Не смей даже пытаться, иначе я… — Не злись, — тихо повторила, душераздирающе покачивая головой. Мурад отпустил ей плечи, боясь навредить в своём порыве. То была простая истина — едва ли возможна их близость. Это не позволено никем. Разумеется, она заметила то. Связь родителя и ребенка священна, но и ей должно быть свойственно разъединяться — их пути с Мурадом разойдутся, как бы она по молодости лет не желала обратного. Всевышний был свидетелем — ей столь же больно, как и ему. Но всё же Мурад противился — он смел и отважен, готов противостоять всему миру. И ведь в глубине души противилась и она. Но разве то… не неизбежно? — Я нашего расставания не хочу, — заключил падишах вполне спокойно. — и то не случится. — Мы не обманем судьбу, сынок, — сомнения в её голосе давали надежду. — Нам нечего терять. — мужчина привлёк её к себе, нежно касаясь губами щеки, давно обретшей румянец. Он долго не мог отстраниться, и у Кёсем не хватило сил его оттолкнуть: лишь смиренно поглаживала его по волосам, аккуратно приластившись. На лестнице послышался гул лекарш и служанок, и султан отвлекся. И на его губах проступила улыбка, полная надежды. — Я скоро очнусь, — произнесла Кёсем-султан. — молюсь, чтобы очнулся и ты. Пусть это кажется очередным нашим кошмаром. — Пусть будет, как вы говорите, — шепнул, на прощание оставив свой поцелуй в пышных волосах. — даруем друг другу покой после этого безумного сна. Валиде-султан согласно кивнула. Мурад уже собрался уходить, почти поднялся с постели. Лекари не заходят, покуда он тут — ради неё стоит пренебречь своим эгоистичным желанием. Пусть и на время. — Мурад… — без лишних слов он понял, что она так боялась произнести, но поспешил успокоить: — Я говорил, ты помнишь? — вновь легко прикоснулся двумя пальцами к её сердцу. — Мы всегда вместе. Рядом. Это не разрушить.