Ещё увидимся

«Бывают иные встречи, совершенно даже с незнакомыми нам людьми, которыми мы начинаем интересоваться с первого взгляда, как-то вдруг, внезапно, прежде чем скажем слово». Ф. М. Достоевский «Преступление и наказание»

Каждая история может иметь тысячи разнообразных начал. Эта же берёт своё исключительно по воле судьбы. А как все мы, наученные горьким опытом, прекрасно знаем, от неё ни уйти, ни убежать, ни скрыться не получится... На руинах небольшой деревни за плотной завесой дыма догорал покой, царивший там ещё недавно, но бесцеремонно прерванный гостями нежданными, оставлявшими за собой кровавые реки, струящиеся на выжженной до черноты земле. Повсюду валялись раскиданные огневой силой куски обуглившегося металла, перебитые, смятые орудия, прочие неясные осколки. Линия фронта, изломанная прорывами и переходами, постоянно смещалась, приближая неминуемую встречу с врагом. В этой деревушке находилось всего два взвода, неготовые так скоро столкнуться со смертью, но, вопреки страху перед ней, не растерявшие доблесть. Едкий, сжигающий лёгкие, пыльный воздух окутывал. В пересохшем до боли горле отдавался стук лихорадочно метавшегося сердца. Нестеров мёртвой хваткой вцепился в рукоятку пистолета, которая успела стать довольно тёплой оттого, что он не выпускал её из рук последние адовы… Сколько минут? Он не был уверен, не успели ли они перевалить за часы. Ноги его одолевала слабость, в голове глухо отдавались крики, взрывы, треск древесины, вой снарядов, рёв танков, сливаясь в один громогласный шум. Нервно ясным взором он видел перед собой врага, но вид его вселял смутные чувства неясного колебания. Полулежавший, опершийся на правый локоть немец перед ним выглядел до странности спокойно, лишь его часто вздымающаяся грудь выбивалась из общей картины статичности. Походной фуражки на нём не оказалось. Она, должно быть, лежала где-то неподалеку, но взгляд Нестерова за неё не зацепился. Светлые, немного сальные волосы были растрёпаны, короткими прядями спадая на лицо. На немце — немного потасканная, замаранная в грязи, земле и саже эсэсовская форма. Глаза в судорожных метаниях скользнули на бледную, запыленную по линии ворота шею, после — на плечи. В званиях вермахтовских солдат и офицеров Нестеров, честно говоря, понимал мало… Но три металлические четырехконечные звезды, больше напоминавшие маленькие ромбики, на левой петлице натолкнули на мысль, что он может быть кем-то из офицерского состава. Потемневшие от грязи и пыли погоны, но совершенно чистые в плане отличительных знаков, дополнили возникшее предположение: если он не ошибся и перед ним всё-таки офицер, то звания не шибко высокого. Впрочем, наверняка он не знал, однако был точно уверен в одном — угловатых рунах на правой петлице, безоговорочно подтверждавших принадлежность этого человека к особым войскам СС. Глаза, которые, к слову, не удалось рассмотреть как следует, казались мутными и пустыми, словно у трупа. Их мрачная бледность не выражала ничего, кроме холодного, пугающего безразличия. Не одни лишь глаза его, полные заведомо мёртвого восприятия, вызывали размытые своей неясностью сомнения, но и всё лицо. На нём не блуждало и тени страха, которую хотелось разглядеть, чтобы убедиться в живости существа перед собой. Нестеров смотрел и не мог оторваться: «Как можно быть таким спокойным, когда жизнь висит на волоске?» Всё более казалось ему, что у этого отчего-то загадочного офицера есть какое-то особенное оружие. Оттого солдат стоит сейчас, не смея нажать на спусковой крючок. Отдалённо слыша свою фамилию, он невольно, застигнутый врасплох, вновь погрузился в мысли о том, что, быть может, немец не так уж хочет жить. Странная мысль, казавшаяся крайне абсурдной, вспыхнула ярким фонарем в голове. Будто, что жизнь, что смерть — одно и то же. Будто разницы нет, а потому любой исход судьбы приемлем, потому он так равнодушен. И несмотря на всю серьезность в лице, быть может, сил ему не хватает, чтобы направить на себя пистолет. — НЕСТЕРОВ, Еб твою налево!! Ты че оглох!? Приказ командования — отступать! Нестеров повернул голову в сторону надрывно прозвучавшего голоса лишь на пару секунд, ловя себя на мысли, что отворачиваться от врага — ошибка. Такая же ошибка, как и медлить с его судьбой. А все предыдущие доводы — лишь попытки объяснить для себя явственно непонятное. Ничего не значащие, ничего в себе не несущие, ни на что не влияющие. Он сжал пистолет покрепче, хотя, казалось, крепче уже некуда, чувствуя рельеф рукояти, вдавливающийся в ладонь. Немец чуть наклонил голову влево. Раздался выстрел, поставивший точку во всех сомнениях. Если у немца и было какое-то тайное оружие — оно останется при нём. Алексей быстро огляделся: вид уверенно наступающих чужих танков врезался в голову, а автоматная очередь, звучавшая крайне отчётливо лишь потому, что направлена была на него, вывела из внезапно охватившего оцепенения. Он бросился бежать. Грозно свистящие рядом пули так и норовили догнать. Бежал он как мог быстро и, нагнав солдата, ранее его покинувшего, чуть сбавил скорость. Ноги его нещадно болели, а лёгкие сильно сдавливало. Ветки деревьев то и дело порой хлестали по лицу и рукам. Нестеров хотел было спросить, куда им теперь отступать, но выдавить и слова у него не получалось, а потому он просто продолжал следовать за соратником. Они бежали долго, и никто из них не скажет точно, сколько, пока не спрятались за сваленным деревом, припав к холодной земле. Нестеров чувствовал, как пульсирует у него в голове, как контрастирует тепло его лица с холодной землёй, неимоверную усталость, что ядом растеклась по всем нижним конечностям. Сердце и ноги его были до того загнаны, что даже мысль о дальнейшем движении причиняла боль. Пот стекал по лбу и щекам, с кончика носа свисала солёная капелька, добравшаяся ручьем по изгибам раскрасневшегося лица. Волосы взмокли и слиплись, кожа пылала — казалось, от неё в местах, не прикрытых одеждой, прямо-таки идёт пар. Кровь с неумолимой силой стучала под горлом, будто грозясь вскоре разорвать артерии. Нестеров еле поднялся, но и шагу ступить не успел, как ноги его свело крепкой судорогой. Нога с места почти не двинулась, а тело его от неожиданной неподвластности отдельных частей наклонилось вперёд. Алексей чуть было не рухнул лицом вниз, но всё же успел схватиться за тонкий ствол ещё набирающей силы березы и опустился на колени. Осознание, его посетившее, не было очень уж обнадёживающим: если сейчас понадобится бежать, он вряд ли поднимется. А если и сможет, то далеко всё равно не убежит. Хотя желание жить до сих пор преодолевало в нём всякого рода усталость. Алексей перевалился на бок и подполз к более массивному стволу дерева, чтобы опереться. Глаза горели, и всё в них медленно кружилось. Успокаивающе холодная фляга была пуста больше чем наполовину, но пить не очень, на самом деле, хотелось. Хотелось для начала только дышать. Не задыхаться — дышать. А потом уже можно было лить в горло сколько влезет, хлебать жадными глотками, не давясь от нехватки воздуха и не чувствуя давления в груди. Первым, вдоволь откашлявшись, осипшим голосом заговорил Николай. Фамилия была у него Мещанин, а по отчеству — Ильич. Однако никто никогда не звал его по фамилии, да и по отчеству — крайне редко. Обычно обращались по имени. В основном это были люди его возраста, а особо молодые ребята и вовсе звали не иначе как «батькой». Дело всё было в его не по возрасту старом и отчего-то, а может быть, именно от этого, родном лице. Тонкие нити морщин, его испещрявшие, особенно явно выделялись возле уголков глаз и рта, когда Николай улыбался. Седые волосы и усы добавляли ему возраста, так что не было ничего зазорного, что многие по ошибке накидывали ему лишний десяток лет к его честно прожитым пяти с хвостиком. Ясные, как летнее утро, глаза всегда смотрели с добротой и по-родному ласково. Сам Николай был невысок и жилист, отличался прыткостью и ловкостью, коими были пронизаны все его движения. Говорил он местами резко и чрезмерно живо и живость эту подкреплял, сам того не замечая, всплесками рук и разнообразными поворотами кистей. Часто глуповато и совершенно по-простому шутил и сам смеялся, того не стесняясь. Был он младшим сержантом. — Не слыхать пока. Вроде прилично мы от них отошли. Дальше надо… Нам бы до города добраться как можно быстрее, — он часто делал паузы, чтобы глубоко вдохнуть с соловьиным свистом. — Понять бы, куда идти для начала, — всё ещё саднящее горло не давало говорить громко, Алексей поморщился, чувствуя неприятную резь. — Рославль. Два дня пешком потребуется, может, три. Слыхал о таком? Нестеров неопределенно повёл головой, чуть дёрнув плечами, и замер, чувствуя, как снова всё кругом завертелось. Сержант не спеша огляделся, прищурил правый глаз, будто что-то вырисовывая в голове. — Если на деревню наткнёмся, не больше дня потратим. А их тут много, мне уж поверь. Я сам недалеко от Рославля жил… — мужчина замялся, о чём-то мимолетно задумавшись. — Только бы не пожгли их немцы раньше… Однако двинулись в путь они не сразу и, стоит сказать, не резво. Не больше часа, поняв друг друга с полуслова, решили выделить на отдых. Пускай пробежали они достаточно, чтобы скрыться от врагов, — те своё гадкое, скверное дело знали и тоже долго не стояли на месте. А потому даже небольшой отдых был непозволительной роскошью, которую они с волнующимся сердцем всё же допустили. Время близилось к вечеру, и Николай справедливо заметил, что им стоит идти. Нестеров, умудрившийся даже недолго вздремнуть, поднялся на ноги — на всякий случай держа руки наготове, если снова придётся хвататься за что-нибудь, уберегая себя от падения. Отряхнулся и потянулся, разминая мышцы и чувствуя то приятное напряжение, расходящееся по всем конечностям. Вместе с тем он почувствовал и остаточную боль в голенях, которая заставила его досадливо скривить рот. Николай много говорил и всё время что-то рассказывал: о себе, о жизни и о том, какие деревни вокруг Рославля расположены. Рассказывал он с упоением и эмоциями, отчего порой переходил на брань, звучавшую иногда забавно. Но Нестеров не всегда его слушал, потому как в его собственной голове роилась не одна куча мыслей, которые он тщетно пытался разгрести. Время шло быстро. Быстрее, чем шли они. Темнело всё раньше, утро наступало неохотно, что никак не могло играть на руку. Спали они ночью, укутавшись в шинель, по очереди и совсем недолго. Бывало и так, что тревожное волнение сердца не давало им сидеть на месте — и они шли в ночи почти наугад, запинаясь о извилистые корни, ломая сухие ветки неловким движением или неосторожным шагом. Чистое ночное небо, усеянное яркой россыпью звёзд во главе с истончающимся серпом месяца, освещало путь — по крайней мере, в отдельных местах, лишённых скопления высоких деревьев. Холодный свет почти не пробивался в гущу леса, сквозь частокол высоких сосен, меж множества чёрных изогнутых веток и кистей тёмной хвои. Так что совсем во тьме вольно-невольно приходилось останавливаться. Перед рассветом, едва небо становилось чуть светлее, снова выдвигались в путь, стараясь идти на слабеющих ногах как можно быстрее. — Что-то идём мы с тобой, а деревень и вдалеке не видать. Ты-то видишь что-нибудь? — Николай в угрюмом ожидании, смотря себе под ноги, с досадой крутил в мозолистых пальцах ус. Нестеров стоял на небольшом холмике, на краю осыпающегося влажного земляного спуска, напряжённо вглядываясь между тёмными соснами. Было прохладно и зябко, комары неустанно кружили над головой, забивая уши надоедливым писком. Всё окутывал медленно рассеивающийся сизый туман. Алексей отрицательно покачал головой и спустился к Николаю, стараясь не поскользнуться на мокрой от росы траве. Тот с досадой хлопнул себя по ноге и махнул рукой, за собой увлекая. Холодным сырым утром Мещанин не был так разговорчив, потому двигались они в вязкой тишине, тревожно умиротворяющей. Ничто рядом не щебетало, не пело, не шуршало. Только писк комаров не стихал, хотя и тот иногда пропадал внезапно, или это Нестеров невольно погружался в собственные мысли, переставая замечать всё вокруг, но не переставая идти дальше. И всё-таки подобная почти абсолютная тишина казалась ему необычно загадочной, и грустная составляющая этой загадочности заключалась в неутешительной реальности. Казалось, что всё в полных жизни лесах скрылось, спряталось, сжалось в норках и дуплах, схоронилось под корнями и листьями, стараясь уберечься. Природа будто понимала всё горе положения, всю его плачевность и, кажется, настырную безжалостную неотвратимость. Николай расшевелился от журчания, звучавшего еле слышно, и сразу же изменил направление, старательно напрягая ещё не утративший остроту слух. Нестеров, погружённый в мысли, продолжал идти за ним, не разделяя внезапно явившегося воодушевления. Вскоре они вышли к заросшим травой берегам небольшой реки. Пока Мещанин бормотал себе под нос, размышляя, как и куда им теперь двигаться, Нестеров умывал лицо водой. Глаза, до сих пор забитые пылью, наконец от неё освободились, соль на лице больше не ощущалась. Не будь так холодно, да и имей они в запасе больше времени, Алексей полез бы в реку всем своим телом. Так сильно ему хотелось омыть себя прохладной водой, что он так и замер, всматриваясь в водную гладь: на отражение и сквозь него — на собственные руки, опущенные в воду, касающиеся мягкого ила и редких травинок на дне. — Вокруг речушек много, но все они мелкие очень, а эта покрупнее будет, так ещё и петляет, глянь как... Он постоял, чуть сощурив глаза, что их с новой силой обступили морщины, покрутился из стороны в сторону, осматриваясь, вспоминая, и указал пальцем куда-то вдаль. В сизых глазах Мещанина промелькнула ясность и узнавание. — Пойдём по ней, выйдем на деревню, что рядом с главной дорогой, — обрадовано начал он и тут же с толикой сомнения добавил: — По крайней мере, должны выйти. Так они и поступили, ведь делать больше нечего. Шли очередные несколько часов и всё-таки, вопреки опасениям Нестерова, оказались на окраине небольшой деревни со скудными остатками обитателей. Многие ушли на фронт, а кто не мог туда — подался в партизаны. Но задержаться в деревушке солдатам надолго не пришлось. Их спешно накормили, чему Нестеров был очень рад, вымыли, дали повозку с лошадью — за неимением другого транспорта — и велели ехать по главной дороге, что, впрочем, сам Николай прекрасно знал. Скрип колес, топот копыт, усталое пыхтение лошади, несмолкающий Мещанин, чьи истории, рассказанные далеко не единожды, вновь шли по кругу, но, вопреки этому, удивительным образом оставались интересными... Всё это окружило Нестерова на долгую половину дня. Уже был яркий, с расписанным в разные цвета небом вечер, когда Николай вдруг прервал свои наполненные запрятанной житейской мудростью занимательные истории и обратился к Нестерову. Он начал так мягко и непривычно тихо, что Алексей невольно насторожился. — Знаешь, лезть не хотел, но не могу не спросить, — он прочистил горло и шмыгнул носом, прежде чем продолжил. — Немец тот… Че ты так долго с ним? Нестеров неопределённо смотрел куда-то вдаль, тело его качало из стороны в сторону оттого, что колеса то и дело натыкались на очередные ямы. Он ощущал на себе пристальный взгляд, но поднять глаза на собеседника не решался. Он и сам не смог определить точную причину своего колебания, сколько бы ни прокручивал в памяти тот момент, тянувшийся непозволительно долго. Было ли всё дело в безжизненных глазах немца или тайной способности, если только одно не являлось другим, Нестеров не мог понять. И не знал, что ответить. Ведь прекрасно понимал, что не должен был… Когда перед тобой враг — стреляй, не раздумывая. Оправдания он себе не найдёт, да и стоит ли пытаться? Николай не собирался выпытывать ответ. Губы его плотно сжались в напряжённую линию, во взгляде улавливалось тонкое сочувствие и отцовская горесть, что нет сил уберечь ребёнка от таких дел. Дел совсем не нравственных. Да, Нестеров, как и многие солдаты его возраста — немного младше, старше, не важно — были для Мещанина детьми. Он вдвое дольше живёт, и сердце его болит за этих молодых ребят, что вместе с ним идут на смерть. Сержант опечалено опустил голову, позволив тягостному молчанию повиснуть между ними. Путь до города занял без нескольких часов целый день, и приехали они уже ночью. Нестеров дремал, укутавшись в шинель и подперев голову рукой. Проснулся он от множества голосов, встретивших их у проезда.

***

Солдаты Красной армии продолжали спешно прибывать в город и занимать прилегавшие к нему деревни. Нестеров и Николай, пожелав напоследок друг другу удачи, в городе разошлись, определённые в разные взводы. Алексей, будучи военврачом, занимал в принципе особое положение: на поле боя, в неясной, путающей суматохе он оказывался сразу во всех группах и взводах, где только нужна была его помощь. С самого начала ему было неспокойно. Неприятное чувство, застрявшее посреди горла тугим комом, оставлять его не хотело. Всё казалось ему непривычно тревожным, и тревожность эта Нестерова начала окутывать, не давая беспечно вздохнуть. Когда выпала свободная минутка, он улизнул подальше от глаз командиров и бесцельно побрел по населённому пункту, пытаясь запомнить не столько расположение домов, сколько их внешний вид. Он не задерживался на одном месте подолгу — ему хотелось обойти как можно больше, как можно больше оставить в памяти. Однако мимо школы пройти так скоро не сумел. Он долго смотрел на освещаемое солнцем здание, непривычно пустое и одинокое. Алексей не знал, откуда возникло в нём это нечто, но оно неумолимо тянуло его внутрь. Ступеньки пролетели под ногами, и он с тихо колышущейся скорбью отворил дверь. В пустых коридорах гулко раздавались его шаги. Деревянные двери некоторых кабинетов были открыты, и Нестеров заглядывал в каждый, пускай они по виду своему почти не менялись. Так он остановился, зайдя в один из них. Стены казались ему блеклыми, таблицы, их усеивавшие, — неприметными. Алексей апатично шагал по кабинету между рядами парт. Всё казалось ему обветшалым и пыльным, возможно, потому что было пустым. На стульях красовались различные надписи — где-то нацарапанные, где-то выведенные карандашом. Он вспомнил, как мальчишки в приюте тоже выцарапывали всякие послания под столом, чтобы воспитательница не заметила, оставляли их на стульях и прочих деревянных вещах. Вспоминал, как однажды, гуляя, наткнулся на вырезанное со всей скрупулезностью любовное послание, которое почти ничего в себе не несло, но являлось весьма значимым для детей его возраста подтверждением собственных чувств: сердечко, вырезанное на коре дерева, с двумя именами через плюс. Нестеров остановился около третьей парты, отодвинул стул и осторожно присел. Запылённая мелом доска занимала добрую половину стены напротив. Солдат видел бледные, плохо стёртые очертания формул и попытался прикинуть, что могло быть там ранее написано, но доска ничего не могла ему рассказать. Зато могла память... Он видел, как ребята писали на доске всякую несуразицу, дабы позабавить остальных. Как на этих же досках оставляли любовные послания, заставляя предмет обожания краснеть и в смущении порой выбегать из класса. Нестеров никогда ничего не писал на доске кому-то, никогда не вырезал ничего на столах. Ему нечего было сказать, не к кому обратить свои чувства. Хотя, если быть совсем уж честным, сказать он мог многое, но не знал, какими словами хотел бы всё это выразить, а потому оставлял при себе. На учительском столе ещё лежали какие-то бумаги — забытые и уже никому не нужные. Рядом стояла небольшая деревянная коробочка с кусочками белоснежного мела. Огромные линейки, прислоненные к стене, то и дело выглядывали из-за стола. Нестеров отодвинул стул, на котором сидел, чуть дальше и улёгся на парту, уронив голову на руки. Доска, утратившая все те занимательные записи, что он нарисовал у себя в голове, вновь предстала перед ним печальной реальностью. Алексей, недолго посверлив её взглядом, пребывая в глубокой задумчивости, отвернулся в сторону окна. Ветви берёз тихо качались от мелких порывов ветра. И его снова утянуло куда-то в мысли. Он даже ненадолго прикрыл глаза, поддавшись сладкому и в то же время тоскливому чувству воспоминаний. Грохот разорвал тишину. Резкий, ударивший по ушам звук его разбудил. Он буквально подскочил. Думы, до сих пор голову его занимавшие, рассеялись, как рассеялось нечто отдалённо напоминавшее спокойствие, что он на короткое время сумел приобрести. Нестеров бежал по коридорам, чувствуя, как сотрясается земля под ним. Он вылетел из здания, поспешно оглядываясь. Столбы дыма расцветали тут и там, застилая обзор, мрачные тени скользили по земле. Алексей слышал угрожающий рёв и видел пролетающие над головой «Мессершмитты». Он понесся по улицам, сворачивая в проулки, минуя дома. В голове молотом стучало лишь: «Нет, нет, нет!». Добравшись до остальных и мельком выслушав упрекающее: «Где ты шлялся?!» — он получил приказ и отправился на позицию. Фашисты нещадно вели обстрел из тяжёлых орудий, не прекращая бомбежку и с воздуха. Нестеров вновь погрузился во все ужасы войны. Он слышал крики и залпы, видел раненых ребят, оторванные конечности, пустые застывшие глаза сослуживцев. И, горько ухмыляясь, ловил себя на мысли, что рад не успевшему появиться чувству привязанности к этим ребятам, чьи трупы ему приходится переступать. Грудь жутко теснило горестное чувство каждый раз, когда он видел тела солдат, когда кто-то умирал рядом, когда ему не удавалось помочь, когда бинты в его руках пропитывались кровью. Его сердце бешено колотилось при каждом разрыве снаряда неподалёку, при свисте пуль над головой. «Нельзя к этому привыкнуть. Нельзя». На позиции артиллеристов двинулись большие группы танков и мотопехоты захватчиков. Казалось, конца им нет и не будет, а если всё же и найдется, то Нестеров его не застанет. Ураганный огонь не стихал, ударял с разных сторон, давил без продыху и продолжался долгие восемь часов. Однако оборону удалось удержать. Но восемь часов длились дольше нескольких дней, а осада города — дольше целой вечности… Несколько дней смерть в этих кругах людей не щадила, охотно принимая в свои объятья. Снаряды заканчивались, вера в спасение — тоже. Но, вопреки всему, был получен приказ: «Сохранять позиции, держаться до подкрепления». И солдаты, не щадя себя, держали оборону, но, так и не дождавшись подкрепления, были убиты или захвачены в плен. Когда на оглушенного очередным взрывом Нестерова направили автомат, в эти несколько мгновений вся его не успевшая стать длинной жизнь пронеслась перед глазами.