Ещё увидимся

Орёл, 1919 год. Именно там он родился 22 июля. Нестеров Алексей Константинович. Он не имел чётких и, что даже более важно, достоверных, то бишь полученных путём личного общения, представлений о своём отце. Всё, что он знал о нём, было рассказано матерью — женщиной сентиментальной и ранимой, неспособной удержаться от горьких слёз, когда речь заходила о любимом. И не важно, что минули с тех пор долгие годы. Но все эти истории были сообщены ему совсем в детском возрасте, отчего, как мальчик ни силился всё запомнить, многое просто забылось, утекло и бесследно пропало. Иногда, порой совершенно случайно, обрывками в его голове всплывали слова, но он уже и не помнил, о ком так говорилось: о его отце или о ком-то ином, оставленном позади. Знал лишь, что отца звали Константин. Был он военным, на войне и пропал. Именно пропал, а не погиб — хотя в этом случае одно редко исключает другое. Знал он также, что от отца ему достались неимоверной красоты глаза: чистые небесно-голубые, ближе к зрачку расходившиеся мягкой зеленью, окаймлённые тёмной лентой морской сини по радужке. Каждый, кто в глаза ему смотрел, не мог оторваться. Отца мальчик видел лишь на одной-единственной, потёртой временем фотографии, на которой тот стоял со своей женой, матерью Алёши, в обнимку. Куда она впоследствии делась — неизвестно. Алёша запомнил искрившиеся жизнью глаза, счастливое лицо матери на снимке и больше никогда его таким не видел. После новости о муже тоска не покидала её лица, стала неотъемлемой частью повседневного выражения. Она старалась спрятать её от сына, скрыть за мягкой любящей улыбкой, которая была поистине прекрасна, но порой уголки губ неловко вздрагивали в каком-то нервном жесте, выдавая приобретённую фальшивость. Алёша был довольно проницательным, замечал он и это, и что глаза у матери не отливают прежним завораживающим блеском. С детства мальчик приучился смотреть в глаза. Остальное можно было подделать: выражение, жесты и уж тем более слова. Но глаза не лгут. Что бы человек ни изображал на своем лице, как бы он ни выглядел — взгляд выдавал всю подноготную. Алёше казалось, что глаза его матери раньше были ярче, напоминали молодую листву, а сейчас будто бы затянулись некой пеленой, покрылись слоем пыли, отчего помутнели и утратили бывалое милое сияние. А потом она заболела. Тяжело заболела, когда ему было шесть. Он бегал, крутился вокруг неё, отдавая всю заботу, которую только мог предоставить маленький ребёнок. Матушка заботливо улыбалась, когда он прибегал к ней с порезанным пальчиком или ошпаренной ладошкой — хотел приготовить что-нибудь, порадовать, показать свою самостоятельность. Но в глазах, напоминавших теперь выцветшую ткань, Алёша ясно улавливал что-то притаившееся, как ему показалось, непременно недоброе. Он не мог это ничем назвать, но заранее опасался. И этим неясным, «недобрым» оказался отъезд. Событие слишком внезапное, слишком серьёзное для ребёнка, что потерянно стоял на пороге с чемоданчиком. Решение было трудным, множество раз оплаканным бессонными ночами, но тем не менее принятым. Отправить сына к бабушке по линии отца было просто необходимо. Потому что больше некуда. Алёша искренне не понимал, почему должен уехать. Слёзы из его детских глаз лились без остановки, ручьями скатываясь по раскрасневшимся пухлым щекам. Он рвался к матери, цеплялся за её холодные руки, ткань юбки, обнимал так крепко, будто мог удержать. — Мама, всё будет хорошо. Я останусь. Я должен остаться! У нас всё будет хорошо! Я буду стараться, чтобы всё было хорошо! — он твердил это беспрестанно, перебиваемый срывами собственного голоса, бесконтрольными всхлипами и резкими вдохами. Мама одарила его полной снисходительности и теплоты улыбкой, прервавшей стенания мальчика, но Алёша лишь мельком на неё взглянул. Он замер, замолчав. Очередной всхлип так и не вырвался наружу, только грудь его остаточно дёрнулась. Глаза матери стали ещё более блёклыми и теперь вовсе казались тёмными. От бывалой яркой зелени не осталось и следа. Совсем другие. Усталые, безжизненные. Он больше её не видел. То прощание на пороге их квартиры стало последним воспоминанием, где была его мама. Бледная, исхудавшая, но всё ещё мило улыбающаяся. И ради тёплого чувства Алёша готов был закрыть глаза на то, что улыбка была больше горестной, вымученной ночами, в которые сон заменили всхлипы и реки слёз, чем искренне радостной. После расставания его мама скончалась в больнице меньше чем за полмесяца, несмотря на все старания врачей. Бабушка долго не могла найти в себе силы рассказать внуку. Всё искала пути, как аккуратнее подступиться. Ведь он ребёнок: нечего детям так рано сталкиваться со смертью. Но Алёше было это и не нужно. Он всё понял уже тогда. По приезде к бабушке он первое время почти не бывал дома: убегал то в поле, то к реке, где пропадал до вечера, избегая попадавшихся на пути ребят. Ему хотелось побыть одному, не хотелось показывать никому, что тоскует. Тоскует до вырывающихся каждый раз слёз и криков, сбивающих дыхание, громких всхлипов и бесполезных ударов детской ручкой по крепкой земле. Старуха, Евдокия Степановна, была уже давно преклонного возраста, вся седая, прихрамывающая, да и жила одна с тех пор, как похоронила мужа. Сама она безмерно горевала, что на неё оставили дитя, ведь ей самой надо было уже помирать. Но с внуком стало легче. Он освоился за неделю, перестал пропадать так надолго — не потому, что переболел и выплакал всё горе, а потому, что понимал и чувствовал: в нём нуждаются. Алёша взял на себя почти всю работу по хозяйству, которое после смерти дедушки оскудело, да и с остатками Евдокия с трудом справлялась на старости лет. Так мальчик прожил с ней до девяти лет. Чувствуя, что может не дожить и до середины весны, Евдокия со скорбными слезами собирала мальчика в детский дом, желая уберечь того от жестокого существования на улицах. Алёша не был сильно раздосадован или удивлён. И сам не знал отчего, но слёзы на бабушкином полном морщин лице вызывали в нём неподдельную жалость и печаль. Печаль, что это не она его оставляет, а он её. Он не винил её ни за что, понимал, что так надо, что это, может, не так плохо. На прощание он одарил бабушку широкой искренней улыбкой, благодаря за время, проведённое вместе, и за заботу. Евдокия невольно поднесла дрожащую руку ко рту, чтобы заглушить звуки зарождающегося плача, чтобы не начать умолять её простить, но солёные ручьи всё же из глаз её полились. Она опустилась на колени рядом с оградой, глядя вслед уходящему под руку с воспитательницей внуку. В детском доме Алёша был сыт, одет, здоров и занят делом. Условиями не жаловался, да и вообще рос примерным ребёнком: лишнего не болтал, был очень способным, под руку не лез, никому не досаждал. Тонкое чувство одиночества оставалось с ним первые месяцы. То ослабевая, притупляясь в компании других, в шумной детской возне, то вновь вспыхивая, когда комнаты погружались во тьму или когда воспоминания отчего-то наплывали особенно сильно. Но ребята заботились друг о друге, держались вместе, помогали. Бывали между ними перепалки, громкие ссоры и даже драки — с самым неловким молчанием после и с самыми тёплыми прощениями. У них больше никого не было, и они видели друг в друге семью. Иногда Алёша вспоминал маму, её улыбку, но с течением времени воспоминания становились всё более размытыми, спутанными и уходили на задний план, но никогда не забывались полностью. В приютской школе он обучался хорошо, любознательный и прилежный. Даже немного изучил немецкий по книжкам, что были в небольшой библиотеке. Знания его не были очень высокими, и грамматика ему особо не давалась. Но что-то говорить и понимать в общих чертах, улавливая главный смысл, он мог. Так в детском доме он жил до самого совершеннолетия. Вопреки представлениям некоторых, Алексей вырос хорошим человеком — воспитанным, честным, храбрым и ответственным, упорным и немного упёртым. В нём жила непоколебимая вера в светлое будущее и пламенная любовь к родине, что было немало важно в те времена. Он был довольно умён и рассудителен, но не настолько, чтобы поразить этим кого-то. Однако его проницательность некоторые воспитатели считали талантом. Поступил в Орловский медицинский институт на врача общей практики, но закончить его не успел. Когда началась война, Нестерова поставили полевым медиком, несмотря на незаконченное обучение. При поступлении на службу он не многое знал о положении дел и на фронт отправился с совершенно туманными представлениями о том, что его ждёт. Понимал, что сейчас идёт война и сражаться они должны за Родину. Осознавал, что враг силён и умело ведёт войну. Но истинное и ни в коем разе не утешительное положение дел он и многие другие увидели лишь в сентябре, ожесточённо сражаясь с солдатами вермахта под небольшой деревушкой.