Ещё увидимся

Вскоре Алексея отобрали в бригаду для работы в городе. Он получил свою наспех расписанную карточку, где пустовало почти всё, кроме фамилии, имени и номера, — его новый документ. Работа в лагере всё ещё настраивалась и велась в торопях, так что не было в этих упущениях ничего удивительного. Удивительным было то, что вся его личность свелась до нескольких цифр. Его разместили в одном из наскоро построенных бараков, которые могли похвастаться лишь стенами, укрывавшими от ветра, и крышей, спасавшей от дождя. Пол вовсе отсутствовал — вместо него всё та же холодная земля. Людей пока было немного, но просторов, чтобы разгуляться или лечь, совсем не наблюдалось. Что было совсем поразительным, так это питание. Сам факт его наличия не мог не радовать. Некое своеобразное, почти детское воодушевление родилось где-то внутри при мысли, что им позволят поесть. Даже сердце от волнения забилось чаще. Необходимость в еде стала заметна уже давно: желудок противно сводило от пустоты, слабость прошила всё тело и порядком беспокоила. Однако былое воодушевление мигом рассеялось, когда Нестеров получил свою порцию следующим утром. Он держал алюминиевый котелок в руках, пытаясь разглядеть в нём хоть что-нибудь съестное. Еда была скудной, нечего и говорить, наполовину состояла из мутной воды. При взгляде на неё верхняя губа непроизвольно приподнималась от отвращения, а живот сдавливало. Не было никакой уверенности, что это вообще можно есть. Алексей с печалью думал, что это больше похоже на очередную кошмарную забаву: будто эта «еда» могла оказаться просто отходами, грязной мерзкой водой после мытья посуды с немецких столов или чем-то ещё похуже. Начало подташнивать не то от мыслей, не то от прилипшего к стенкам желудка голода. К так называемой баланде полагался маленький кусок немного чёрствого тёмного хлеба, который показался чем-то сродни спасению. Нестеров сидел в стороне, макая его в воду с затхлой ржаной мукой, тщательно пережёвывая каждый кусочек, лишь бы создать ощущение, что ест он больше, чем на самом деле. Алексей старался не обращать внимания на вкус. Он ел и думал совершенно о сторонних вещах, но его каждый раз одолевало подобие радости, возвращая всё внимание обратно, когда он вылавливал небольшие кусочки жёсткой, недоваренной картошки. Треть куска хлеба он потихоньку спрятал в карман, искренне надеясь, что эта милость не была одноразовой. С каждым днём становилось всё холоднее, и необходимость в укрытии существенно возросла, стала вопросом выживания. Мёрзлый осенний ветер, дождевая изморось, которая вскоре обрела дурную привычку затягиваться на добрую половину дня, тучные, громоздкие облака — вот какая погодная картина была снаружи. Часть людей из барака, казалось, без какой-либо чёткой системы, просто кто был ближе ко входу, согнали под конвоем и увели куда-то в восточную часть города. Почему только часть, Алексей не знал. Он смотрел на осунувшиеся, исхудалые лица уходящих. Они вызывали в нём какую-то далёкую печаль, а далёкой она была лишь потому, что сделать он ничего не мог даже при всём желании, которого у него нашлось бы сполна. Оставшиеся люди, в том числе и Нестеров, получили приказ оттащить тела, неподвижно лежавшие в бараках. Они распластались кто где. Бездыханные, закоченевшие, приобретавшие с каждой минутой всё более выраженный синюшный цвет. За каждым вытащенным телом следовал уверенный жест рукой, вычеркивавший номер в графе. Алексей старался не смотреть на трупы, не вглядываться слишком пристально, боясь разглядеть что-то, от чего ему станет дурно. Не от мерзости, не от страха — от берущей над всем вверх болезненной печали. Он пытался держать взор прямо, только перед собой, но всё равно невольно замечал — краем глаза, случайно скользнувшим взглядом — их лица. Спокойные или застывшие в гримасе боли, мирно спящие или с широко открытыми глазами. Он обращал внимание на сильно обтянутые кожей участки лица: острые носы и подбородки, резко очерченные скулы. И самого себя просил перестать смотреть. Он старался думать только об одном: место нужно было освобождать. Для тех, кто вот-вот окажется по воле злой судьбы в этом лагере. Когда работа была закончена, военнопленные вернулись по местам — в барак, обозначенный одной цифрой. Пускай тепла там и не было, но ветер и дождь проникали с трудом: в небольшие щели, залетая порывами, заставляя поёжиться, или капая с потолка. И стоит сказать, что капель пленным была только в радость: они сами подставляли под неё лицо, руки, чтобы смыть грязь и пыль, открытые рты, чтобы раздражённое сухостью горло смочить хотя бы как-нибудь. Всё это было лучше, чем дрогнуть под открытым неприветливым небом. Нестеров тёр озябшие ладони друг о друга, чтобы получить хотя бы какое-то быстро рассеивающееся тепло. Растирал плечи, ноги, ходил по ещё более-менее свободному бараку, осознавая, что земля под ногами медленно превращается в густую холодную грязь. Помещение озарилось тусклым уличным светом, когда ушедшие ранее под конвоем люди вернулись. Нестеров смутно помнил, да и уверен, что не видел всех, сколько человек ушло куда-то в город, но осознавал, что вернулось их меньше. И, кажется, не он один это заметил. По бараку прокатились волны шёпота, а потом воцарилась тишина, когда прозвучала команда на немецком. Неутихающее полностью беспокойство встрепенулось в груди. Вернувшиеся уселись, где было место, бараки затворили, и стало мрачно, темно. Военнопленные некоторое время помолчали, но теснящийся внутри страх подталкивал их к разговору. И пускай им было запрещено свободно общаться друг с другом, за закрытыми дверями барака полицаи и немецкие солдаты мало обращали внимание на тихие разговоры, изредка прикрикивая, лишь для устрашения, для демонстрации власти. Так от пришедших назад людей Нестеров и узнал, что отводили их на недавно взорванную железную дорогу, из-за которой захваченный город считался важным стратегическим объектом и которую силами военнопленных собираются восстанавливать. Что немцев, уже во всю обосновавшихся, по городу бродит много, что неспособных выполнять приказы не жалуют, а потому не церемонятся и награждают тяжёлыми ударами сапог или дубинок. И Алексей подметил для себя кое-что важное, упомянутое вскользь, без акцента: за железной дорогой есть поле, а за ним — лес. Стало также известно, что в город прибыли ещё несчастные, что вскоре окажутся здесь. Как и ожидалось, новые люди очутились в бараке в ближайшее время, изрядно потеснив прежних его обитателей. Они потоком вливались внутрь, обессиленные принятием своей судьбы, волочась, спотыкаясь о порог и не видя ничего перед собой. Теснота ощущалась: чтобы поспать, теперь нужно было всяко-разно извернуть коченеющее тело между такими же неясно как скрючившимися телами. Но Алексей почти не обращал внимания на тесноту, он был поглощён размышлениями. Желание жить в нём всё ещё теплилось, и сколько бы он ни думал, сколько бы вариантов ни прокручивал, выход, казалось, был только один: попасть на железнодорожные работы. Сердце его волновалось, мозг упивался счастливыми картинками того, как Алексей бежит вдаль, так быстро и так стремительно, что ни одна псина не догонит, что ни одна пуля не настигнет. Воодушевление и разыгравшаяся фантазия не давали уснуть. Поле, лес, свобода. Всё, вроде бы, под рукой, а дотянуться возможности не предоставляется. Однако не было ничего, что можно противопоставить шансу сбежать, шансу сберечь свою израненную шкуру ещё на немного...

***

Промозглый октябрь вытягивал из людей и без того иссякающие силы, забирал последнее, еле сохраняемое тепло, унося всё больше жизней. Растирание окоченевших частей тела почти вовсе перестало помогать. Истоптанная земля под ногами промерзала, а вместе с ней и военнопленные, с которыми она делилась убийственной прохладой. Прохудившаяся обувь — с рваными носами, истончившейся подошвой — выданная в лагере, совсем не спасала. Как только стукнули холода, немцы расстались с последней крупицей человечности и теперь на специальном пункте внутри лагеря забирали у военнопленных даже хорошую одежду. Ноги, казалось, мёрзли уже изнутри, что отогреть их никакой возможности не было. Алексей неловко радовался, что угодил в лагерь до нововведений, и потому ему было чуть лучше. Нестерова уже не в первый раз вместе с остальными выводили из барака на железнодорожную станцию. Попасть туда, на радость, не составило никакого труда, его просто вытянули из барака вместе с остальными. Всего-то необходимо было в нужное время оказаться в первых рядах строя, чтобы наверняка попасться на глаза, чтобы уж точно попасть в первую волну, которая неизменно шла по одному маршруту. Другим Нестеров показался странноватым, что почти день ото дня сам встаёт в ближнюю к выходу линию, как бы выказывая желание изнурять себя тяжелой работой. Конечно, другие без дела не оставались, но рваться в первые ряды ни у кого желания не возникало. Станция Алексею была нужна: каждый раз, оказываясь там, тело его наполнялось волнительным трепетом. Он вновь проходил эти небольшие низкие постройки из красного кирпича, потемневшего от копоти и грязи, близ железной дороги, находившиеся под контролем и охраной немцев. Он осматривал рельсы и щебень, пустынную дорогу в никуда, которую они выстилали, снова и снова. Но больше всего привлекала его мысль о свободе. Взгляд невольно то и дело возвращался к почти голому полю и уже не столь плотному лесу за ним. Казалось бы, вот оно. Выжди время и беги! Беги без оглядки, под свист пуль, под крики, но беги! Но вот незадача: не так уж близко было возможное укрытие. С каждым разом Алексею казалось, что стена из деревьев становится дальше, отходит от них, отступает. Поле удлиняется, растекается озером прелой травы, всё больше пустеет, больше выставляет напоказ. Сердце неустанно волновалось, когда взор был направлен в сторону манящей, устрашающей дали. Чем больше он смотрел, тем больше тревожился, но не мог отказать себе в удовольствии видеть. Все действия им выполнялись на автомате: что-то подавал, что-то оттаскивал, переносил, очищал. Голова же его была забита мыслями о побеге. Он несколько раз украдкой осматривался, оценивая обстановку, пытаясь подгадать момент. Шёл нарочито тихо, словно вор, который желает украсть свою свободу. Он судорожно шагал в сторону манящей дали, но потом останавливался, заламывая пальцы и кисти в невероятном нервном волнении, страшащем беспокойстве. Резковато оглядывался, слыша шаги, сам стучал ногой, не в состоянии пересилить тревогу. И всё же снова разворачивался с ощущением, что кто-нибудь точно видел его намерения и уже готовился нажать на спусковой крючок. Конечно, добраться до леса до того, как металл окажется в теле, было сложно, и Нестеров силился не сказать «невозможно». Но верить во что-то хотелось, а потому он не признавал обречённость собственного плана. Возвращались они поздно вечером, уставшие, голодные и замёрзшие пуще прежнего. Солнце давно скрылось за горизонтом, подобрав последние ясные лучи и хоть какой-то источник слабого тепла. Шли они тёмными улицами в сопровождении всё тех же солдат и полицаев. Тело казалось тяжёлым, голова немного кружилась, в висках стучало, хотелось закрыть глаза. Алексей через полуприкрытые веки смотрел по сторонам, улавливая знакомые очертания. Он запомнил внешний вид зданий, которые они проходили из раза в раз. Сейчас под завесой наступающей ночи все цвета потускнели, похожие — слились в единое. Облупившаяся штукатурка, сажа и грязь на стенах, чёрные ветви почти голых деревьев, по-разному сплетённые, перекрывавшие друг друга, образовывали причудливые тени. Весёлые пьяные вскрики на немецком в одном из домов, громкие песни, раздражающий лай — всё это оставалось позади, в каком-то совершенно другом мире. В его же мире впереди была только холодная тесная деревянная коробка, земляная постель и тревожная темнота перед новым, никому не обещанным днём. Вернувшись в барак, Нестеров едва держался на ногах. Мышцы гудели, веки не слушались, отказывались подниматься. Хотелось упасть, но место не позволяло. Пришлось осторожно сесть между другими военнопленными, обхватить ноги руками, уронить голову на колени и уснуть, прикрыв холодные кисти грязными рукавами. Сон настиг его мгновенно, обрушившись тяжёлым ударом. Утром принесли паёк, часть хлеба по обыкновению была запрятана в карман — на всякий случай. После еды Алексей и остальные из бараков получили приказ построиться. Колонна из других обречённых военнопленных стояла поодаль. Немецкий офицер размеренно ходил вдоль людского строя, без интереса оглядывая бывших солдат, заложив руки за спину. Порой он останавливался, вглядывался чуть внимательнее, но без особого старания, указывал на пленного, и следовавшее за этим жестом краткое «dieser» приводило солдат рядом с офицером в активное движение. Они грубо хватали пленных за плечо, руку, шею, за что получалось ухватиться, и выталкивали на два шага вперёд. Гадкое чувство пугающей неизвестности захватывало сознание с новой силой. Снова будут расстрелы, стук лопат, мольбы о помиловании, невозможной пощаде. Алексей чувствовал, как подрагивают его руки и колени, как по спине пробегают мурашки, но старался внушить себе, что всему виной холод и только он. Офицер медленно приближался, сердце с каждым его шагом предательски ускоряло бег, заставляя панически втягивать холодный воздух. Немец, наверняка не в первый раз решавший чужую судьбу, был недурной наружности, если сейчас это вообще было важно. Но ничего особо примечательного в чертах своих он не имел. Лицо казалось вырубленным из тусклого, потемневшего камня: острый подбородок, угловатые скулы, тёмные волосы, еле заметные под фуражкой, сильно надвинутой на глаза. Усталый хмурый взгляд, который казался ещё более угрюмым из-за тени фуражки. Был он ненамного выше Нестерова, и, остановившись напротив, стал Алексея оглядывать. Глаза медленно проскользили от головы до ног и обратно, а Нестерову хотелось под этим оценивающим взглядом сжаться, втянуть шею и свернуться в комок. Немец махнул в его сторону рукой, ничего не сказав, и продолжил своё шествие дальше. Алексей сдавленно выдохнул. Секундное облегчение тут же разбилось, когда его рывком вытащили из строя. Так резко, что он на секунду задохнулся. Взгляд, преисполненный смесью страха и обречённости, блуждал по оставшимся в строю в попытках понять, кому придётся хуже. Офицер, закончив обход, отдал приказ, и солдаты повели людей по лагерю. Алексей шёл, сердце его гулко стучало, даже казалось, что неожиданно перестал чувствоваться холод. Нестеров озирался по сторонам, вглядывался в окружающие постройки, стараясь понять, угадать, куда конкретно их могут вести. Он мало знал, какие ещё работы могли быть организованы в городе, но куда бы путь они ни держали, уж точно не на железнодорожную станцию. К горю или к счастью, пленных загнали в длинную очередь. Стоя в серой толпе, Нестеров погрузился в размышления, куда их могут переправить, но долго рассуждать ему не пришлось. Рядом военнопленные шёпотом переговаривались, остерегаясь проходящих мимо солдат, и тут же замолкали, когда те оказывались рядом. Алексей же их приближения очень ждал, старательно прислушиваясь к разговорам, которые, в большинстве своём, почти не прерывались. Он придавал себе вид полного отсутствия заинтересованности, стараясь, в общем, не выдавать свои знания языка. Говорили немцы о разном: о службе, жизни, недовольствах. Но Алексей вылавливал из общего потока речей лишь необходимые сведения, успев ещё и порадоваться, что в университете не забросил немецкий. Узнал он, что людей собрались в Смоленск переправить, в организованный там после оккупации концентрационный лагерь. Видимо, тоже пересыльный. Об этом солдаты не сказали, но Алексей предположил, что оно так, ибо никаких других причин переправки из одного города в другой не видел. Если требовалось быстро решить их судьбу, то какая разница, где. Из пленных же никто, даже явившиеся совсем недавно, о лагере этом подробно не слышал, не знал толком, да и знать не хотел. Город больше, следовательно, и немецких солдат тоже, а там и более жёсткий режим неподалёку. Когда очередь дошла до Алексея, немец, сидевший за столом, с напускной грубостью забрал карточку, переписал нужное и вернул её обратно. Нестеров прошёл вперёд, и полицаи протолкнули его куда-то дальше к остальным — в общий ожидающий строй. Когда регистрация закончилась, солдаты заняли машины, мотоциклы и привели собак. Видимо, старший по званию получал инструкции от офицера, после чего вскинул руку и скомандовал солдатам начинать движение. Раздалось громкое: «Kolonne, marsch!» Пленные дрогнули, и строй двинулся вперёд, ведомый чужой волей. Алексей смиренно зашагал, пока ещё медленно, больше топчась на месте, не зная, что и подумать. Впереди был Смоленск — это всё, что он знал.