Ещё увидимся

Гнали их быстрым шагом, а чтобы идти было желание, чуть спускали собак, которые так и норовили разодрать кому-нибудь ногу на отдельные кровавые волокна. Подбадривали пленных и привычной руганью на немецком, и парой выстрелов в воздух или недалеко от ног. Нестеров не знал, сколько им придётся так идти, но был крайне рад, мысленно благодаря волю случая, что оказался не то чтобы в середине построения, но не вначале и не в самом конце. Здесь, в гуще строя, он находился в относительной безопасности от крепкой хватки конвоиров, щёлкающих пастей псов или подгоняющих выстрелов, хотя каждый раз невольно вздрагивал и сжимался при громком хлёстком звуке автомата. Холодный сырой воздух ощутимо обволакивал, солнце скрылось за плотной завесой тёмных тяжелых облаков. Поникшая людская масса смиренно шествовала под чутким надзором беспристрастного конвоя. Нестеров периодически то и дело поглядывал по сторонам. План о побеге с железнодорожной станции в одночасье рухнул, но где-то в глубине, под слоем тревоги и нервной усталости, теплилось мучительно приятное чувство — надежда на свободу всё никак не хотела оставлять. Она всё ещё горела тусклым, едва незатушенным пламенем где-то внутри, то и дело являя собой давящий, волнующий страх навсегда упустить возможность. Каждый час стал значимым. Неумолимо чувствовалось, что время утекает сквозь пальцы, как крепко руки ни держи. Колонна двигалась молча, только стук шагов по мёрзлой земле отдавался глухим звуком. Алексей блуждал взором по лицам идущих с ним в ногу военнопленных, улавливал осторожные взгляды, что очерчивают округу, ищут преграды, следят за конвоирами; пробные движения и всецелое телесное напряжение. Смотрел и понимал: не один он ещё на что-то надеется. Сбежать из-под конвоя — задача куда более сложная, и теперь, слова не боясь, можно было признать её невыполнимость. Кругом была голая территория, являвшая собой застеленное жухлой, местами выжженной, травой пространство. Ни лесов, ни деревень, лишь изредка попадающиеся штучные, поломанные и без того кривые деревья. Никто не смел сейчас даже пытаться что-то предпринять, а потому строй всё так же смирно продолжал шагать по холодной земле под грубую ругань.

***

Алексей окончательно потерял счёт времени. Сколько они шли, который сейчас час? Далёкое багровое зарево заката, затянутое пеленой облаков, могло дать лишь примерные наводки. А впрочем, это почти неважно. Что могло дать им время? В текущей ситуации он и сам не знал, а ещё не был уверен, могло ли оно им что-то сказать. Например, через сколько они умрут? Сколько нужно, чтобы дойти до города? Может быть, день, вероятнее, не менее двух. С постоянным темпом, с отсутствием отдыха — бесконечная череда шагов, выстрелов, лая и криков. Но эти измученные люди так не могли, они бы точно не доковыляли, не дожили. А значит, время уже не так важно. Переглядки кругом стали казаться собственной фантазией. Вдруг всё это измученный мозг ищет признаки заговора там, где царит одна унизительная покорность. Разве каждый взгляд этих людей куда-то вне ряда должен означать непременный бунт, попытку вырваться? Может, и хотят, но собираются ли… Это всё неугомонное желание жить, оно подстрекало искать во всех знаках немой договор. Внезапно некое слабое оживление прокатилось по строю, и Нестеров поднял уставшие, горевшие жаром глаза. Вдалеке, на самом горизонте, где небо сливалось с землёй, показались мелкие, словно игрушечные, деревянные домики. Целое поселение мелькало между редкими деревьями! Но неуспевшая явиться в полной мере радость тут же померкла под гнётом очевидных выводов: слишком далеко, между ними и этими домиками лежало такое непреодолимое расстояние, что за всю жизнь было не перейти. Отчаянных или совсем отчаявшихся попытать удачу не нашлось, стать мишенями на полигоне и проверить меткость немецких солдат никому не хотелось. Профилактические указания немцев на распластавшиеся на земле трупы, видимо, с прошлого раза тут оставшиеся навеки, имели особенный эффект, утихомирив пленных до наступления темноты. Так сказать, наглядное пособие по покорности. Нестеров невольно цеплялся взглядом за беспорядочно валявшиеся тела и думал, когда немцы успели кого-то здесь провести. Отправляясь на работы в лагере, он старался подмечать изменения, которые могли дать примерные наводки о происходящем, но подобных очередей, в которой сам оказался, он не помнил. Может, вели их из другого места? Теперь это уже ничего не значит. Сгустившиеся сумерки мягкой рукой своей тени подталкивали людей, подстёгивали их намерения, шептали голосом ночи. Завидев перед собой лес темнеющим зубчатым силуэтом, пленные были готовы сорваться в любую минуту. Бежать. Прятаться. Только бы солдаты отвернулись, только бы заржавели, сломались автоматы, только бы утих лай собак. Никто не знал, есть ли конкретно за этим лесом хотя бы маленькая деревушка, хотя бы захудалый хуторок, но многие верили, что где-то недалеко что-нибудь должно оказаться. Нестеров был одним из тех, кто, собрав мужество в замёрзший кулак, намеривался бежать. Он следил за солдатами, которых мог оглядеть, не вызывая подозрений, и тихо, стараясь не привлекать лишнего внимания, направился к краю построения. Пленные, что не собирались бежать — боялись, не могли, — уступали ему место, неловко отодвигаясь в сторону и безмолвно желая удачи лёгким кивком. Во взглядах можно было различить и веру в чужую силу, и тихую зависть, скрытую под более уверенным сочувствием. Чернеющая стена деревьев нещадно мозолила глаза уже несколько долгих минут, заставляя кровь громко стучать в висках. Такая манящая, запретная и безоговорочно опасная стоит насмешливой ловушкой прямо под боком. Бежать в одиночку было чистым самоубийством, все это понимали и потому обменивались короткими кивками в сторону леса, солдат, других пленных. Если их будет много, если сорвутся разом, фашистам будет труднее настигнуть всех. Страх, что именно он станет тем самым, чьё тело остановит пуля, чья жизнь оборвётся первой, каждый старался выдохнуть с воздухом. Стать жертвой, невольно уберегшей других, не виделось в эту минуту чем-то героическим. Вот что беспокоило: спасительное укрытие из деревьев тянулось только по одну сторону дороги. Немцы ведь не дураки, всё понимают. А пленным деваться некуда… Но всё же, пускай шанс был далеко не у всех, каждый надеялся вытянуть счастливый билет, дающий возможность прожить хотя бы ещё один день. С чистым воздухом в лёгких, с тёплым солнцем, красочным закатом. Нервы были на пределе, ожидание душило. И вот первый человек с резким вдохом сорвался из строя. За ним последовали другие, колонна поредела. Нестеров сильно оттолкнулся от земли, намереваясь бежать. Он уже видел, как несётся туда, к свободе и жизни. Чья-то удивительной силы крепкая хватка его остановила. Рука дёрнула назад, и Нестеров оказался в середине строя, налетев на другого военнопленного и чуть не сбив его с ног. Мужчина с грозным лицом вырвался вперёд и побежал, расталкивая всех на своем пути. Он так отчаянно рванул с дороги, что Нестеров не сразу понял, что произошло. Он замер — тело его остолбенело. Потерянный взгляд бегал из стороны в сторону. Воздух застрял то ли в легких, то ли в горле. Он, кажется, вовсе забыл, как дышать. Алексей пытался привести в порядок сознание, вернуть всё обратно и попробовать ещё раз. Не мог он так глупо всё упустить! Хотел было на деревенеющих ногах вновь сделать шаг к краю строя, но тут прозвучали выстрелы, вмиг заставившие его передумать. Удача покинула этих людей ещё давно. Нестеров отдалённо слышал выстрелы, крики, всё ещё пытаясь окончательно прийти в себя. После разъяренного лая раздался истошный вопль уже из леса — то ли от боли, то ли от бессилия. Немцы победно заливисто рассмеялись, а сердце Нестерова ухнуло вниз. Уцелел ли кто-нибудь? Удалось ли хоть кому-то спастись? Он не видел, не знал. Он шёл, спотыкаясь, широко раскрытые глаза его смотрели на свежие трупы, которые проходил. Пытался усмирить сердце и сбившееся от волнения дыхание, но всё равно был как загнанный зверь. Нервы его уже от всего этого устали. Он потерялся, не знал, что испытывает. Злость? У него украли шанс прямо из-под носа, вырвали из рук! Или это была благодарность? Ведь, если бы не эта подлая хватка, если бы не пропитавший каждое движение эгоизм, то и Нестеров бы сейчас не шёл с остальными, а лежал бы где-нибудь там, в крови, грязи и втоптанных в землю листьях...

***

Густая, казалось, непроглядная тьма уже давно обступила со всех сторон. И, как это часто бывает, принесла с собой холод, пронизывающий, липкий и совершенно ненужный этим людям. Обычно тьма приносит и фантомный страх, превращающий в заложников собственного воображения, но не сейчас. Никакие причудливые образы теней, кажущийся шёпот позади и ощущение чужого взгляда на спине не могли сравниться с тем ужасом, что уже настиг каждого поголовно в этом шатающемся из стороны в сторону строю. Самых ужасных чудовищ, кровожадных убийц, что могли поджидать их во мгле, они уже встретили, и те во мраке вовсе не прятались. Оставшиеся сухие листья падали с веток — пленные падали в грязь. Они и раньше валились с ног, просто тогда ещё могли кое-как подняться, скрипя зубами, превозмогая боль и накопившуюся в каждой клеточке тела усталость. Сейчас же... Сейчас никакие предупредительные им не помогали. Темп ходьбы заметно снизился, но немцы не сильно старались его ускорить с сохранением при этом количества людей, хотя в их и без того резком говоре слышалось раздражение. Больше не тратили время на угрозы, пинки, ярые крики. Тех, кто падал, останавливался и отказывался идти, в один момент начали без церемоний лишать жизни. Быстро. Без раздумий. Нестеров механически шёл, припрятав в ладони припасенный некогда хлеб. Откусывал маленькими частями и тщательно пережёвывал. Усталость ощущалась чуть меньше, когда он сосредотачивался на этом незамысловатом действии и на том, как переставлять ноги, чтобы не запнуться и, не дай бог, не упасть. Нужно было отключить мозг. Не думать о том, как устал. Не слышать очередной выстрел за спиной, не слышать мерзкий хрип. Не думать, что вот-вот сам можешь оказаться тем, кого даже не станут хоронить. Пленные усиленно вглядывались вдаль, улавливая взором редкие леса. Но теперь уже не рисковали бежать — всё равно их догонят, а если не догонят, то найдут потом. Нестеров, как и прежде, мечтал о побеге, но страх неудачи, а значит, и смерти, — неотвязный, реальный и оттого тошнотворный, сковал его уставшее тело. Он не хотел умирать. Как и все они. Всего лишь не хотел.

***

Мысли в его голове мельтешили, сменяли друг друга, сталкивались, разбегались. Проходя мимо довольно близкой черневшей полосы леса, Нестеров со всем старанием вглядывался вдаль, в темноту между деревьями. И вдруг — огни. Он готов был поклясться, что видел их — совсем далёкие, но яркие. Спокойствие его разом нарушилось, сердце вновь учащённо забилось, почти отчаянно. Он боялся. Колебался. Но мысль, что лучше умереть пытаясь, хватаясь за шанс, зазвучала в голове набатом. Всё лучше, чем перспектива сдохнуть в следующем лагере или даже до него не добравшись. Их абсолютно точно ведут на смерть, просто чуть более долгую. Так что он теряет? Нестеров ждал, озирался, смотрел на пленных и ловил их взгляды. Желающих пытаться почти не осталось, но они всё же были. Жалкие, перекошенные усталостью единицы. Но это лучше, чем ничего. Лес маняще тянулся по обе стороны дороги, готовый спрятать, обещающий уберечь. Сейчас Алексей отчего-то поверил, что природа в обиду его не даст. Попытки успокоиться почти ни к чему не привели, разве что дыхание стало чуть ровнее. Сомнения мучительно сдавливали сердце, туго сжимали горло. Но всё же они шли так долго... Понимание, что если не сейчас, то больше никогда, не давало откладывать решение. Он и так заметно устал. Не был уверен, что сможет долго бежать. Но точно знал: ещё несколько часов, и он даже быстрым шагом ни от кого уйти не сможет. А потому в очередной раз, стоит сказать, не без боязни, собрав всю волю в кулак, он медленно перешёл в край строя. На этот раз держа обе руки при себе. Быстрые переглядки, резковатые кивки, повисшее почти осязаемое напряжение. Короткий стук плотно сжатым кулаком около собственного плеча — вот и всё их беззвучное соглашение. Алексей сделал несколько глубоких вдохов в попытках унять нарастающую дрожь в ногах. Он глянул на солдат. Казалось, они крепче перехватили оружия, стали смотреть внимательнее, настороженнее. Нельзя замереть. Никаких ошибок. Волнение перенесло стук сердца прямо в голову. Оно стучало так громко сразу во всём теле, что казалось, даже окружающие слышат. Ещё один глубокий вдох — и Нестеров сломя голову несётся из строя. Спрыгивает на обочину, поскальзывается и чуть не падает. Он взмахивает руками, выпрямляется на ходу и снова бежит. За спиной звучат крики, выстрелы. Будто под слоем воды, будто из другого мира. В ушах — шум крови, бешено пульсирующий поток в висках. Он думал лишь об одном — бежать. Не останавливаться. Быстро переставлять ноги. Сосредоточился только на этом, хотя отдалённо понимал, что бежит просто прямо и в него легко попасть. Деревья оказались уже близко. Ещё пара широких шагов, и он дотянется рукой до веток. Ещё пара шагов, и он нырнет в какой-нибудь колючий куст, что может скрыть от посторонних глаз. Выстрелы сзади. Паника. Навязчивая, острая. Вот-вот, и пуля точно окажется в теле, разорвёт кожу и мышцы. Пустит кровь по органам, умертвит без какой-либо жалости. Но она пронеслась рядом, угодив в дерево по левой стороне от Алексея. Мелкие щепки, кусочки коры разлетелись в стороны. Глаз больно кольнуло, заволокло пеленой. Он пригнулся и стал мелькать между деревьями. Бежать просто прямо уже не получалось. Появляющиеся перед носом стволы и массивные ветки заставляли резко сворачивать, пригибаться. Он цеплялся за корни и коряги, ветки с громким хрустом ломались. Ноги его заплетались, попадали в ямы. Правую ногу пронзила боль, когда он в очередной раз её подвернул. Раздался выстрел. Потом ещё один. Ещё. Горячая вспышка в спине. Боль. Острая. Жгучая. Волной разошедшаяся по телу. Тело накренилось, колени подкосились. Нестеров повалился на холодную землю.