Ещё увидимся

К изрядно побитому четырёхэтажному зданию госпиталя его подвели уже затемно, бумагу отдали главврачу, а его самого — в руки работникам и оставили с вопросами, мыслями и ползущим по спине холодным страхом. Вопреки всему, верить хотелось, что людей здесь придётся именно спасать. И вера в эту простую, самую что ни на есть естественную истину казалась непривычно странной и печальной. Людей спасать и выхаживать было действительно нужно, вот только почти не имея ничего на руках, кроме самих больных, разумеется. Со многим приходилось мириться, ко многому приспосабливаться, привыкать и следовать правилам, но всё это уже после. Сейчас же Нестеров стоял посреди погружённого в тень коридора холодного здания в своей новой грязной форме с запёкшимися пятнами крови, что местами расходились в длинные потемневшие брызги. Смотрел на людей, что лежали на холодном полу или прислонялись к стене, поджимая под себя затёкшие ноги. Кто-то подпирал голову дрожащими руками, кто-то уронил её на колени, будто не в силах больше держать. Взгляд скользил по серым лицам, по тусклым глазам, в которых ещё теплилась маленьким угольком жизнь. Вот только многих этот огонёк грозился вот-вот покинуть, оставить после себя пустые застывшие глаза и синеватые губы, тронутые последней судорогой. Под ухом что-то сбивчиво тихо рассказывала, почти шептала медсестра — невысокая, худенькая, со светлыми короткими волосами, собранными в жиденький хвостик. Её голос прерывался каждый раз, когда из палаты доносился нетерпеливый окрик врачихи. Алексей её вроде и слушал, но сквозь пелену собственных дум, улавливая смысл лишь иногда. Многое ему предстояло узнать позже: что на верхние этажи просто так не попасть, что иногда, впрочем, всё чаще, здесь бывают и немцы. Что главврач Линден людские жизни не считает, и потому, когда на смерть поведут кого-то из больных, возражать и перечить нельзя, по крайней мере, если собственная жизнь ещё дорога. Первый день для Нестерова выдался небывало трудным за всю его медицинскую практику. Волнение, терзавшее его, было сравнимо лишь с тем, когда он впервые оказался на поле боя перед истекающим кровью солдатом, или с тем, когда он впервые понял, что от его действий зависит, будет человек жить или нет. Снова сомнения, снова страх совершить ошибку. В таких условиях неясно, что сделать, чтобы более не навредить, пускай в иных случаях сделать хуже, чем уже есть, было проблематично. Бесконечные метания из палаты в палату и обратно. «Что делать?» Нестеров носился между военнопленными, пытаясь помочь тем, кто его просил, а просили все. В полевых условиях было сложно, но никогда прежде настолько. Здесь... Здесь не было ничего. Ни чистых бинтов, ни лекарств, ни горячей воды, ни капли спирта для дезинфекции. Всё, что его теперь окружало, — люди. Раненые. Умирающие. Просящие о помощи. Крики, переходящие в хрип. Стоны, обрывающие слова. Вопли, от которых стынет кровь, и слёзы, заставлявшие самому хотеть разрыдаться. Всё это глубоким отпечатком, чёткой картиной на огромном холсте залегло в памяти — невыносимо горько, жутко и навсегда. Лишь мельком сумел он познакомиться с другими врачами. Сказали друг другу имена, прежние должности и немного о том, откуда родом, а в остальном всё о больных. Эти беглые знакомства растворялись в гнетущей рутине госпиталя. Нестеров думал о том, что хоть они и врачи — тоже не вечны, так, может, и не стоило себя этими знакомствами обременять? Только за тот морозный декабрьский день он стал свидетелем десятка смертей. Кто погиб от лихорадки, кто от заражения, кто просто в один момент не открыл глаза. В царящем на нижних двух этажах полумраке работать стало крайне сложно. Освещение было лишь в некоторых частях, да и то представляло собой пару тусклых ламп, сильно меняющих свою яркость из-за перепадов напряжения. То мерцали, разгораясь натужным жёлтым светом, то меркли почти полностью, погружая коридоры в тень. Возможно, это было и к лучшему. В темноте почти не видно лиц несчастных страдальцев, иначе находиться здесь было бы чуть ли не до физической боли невыносимо. Нестеров к концу дня или уже ночи был готов ползти от усталости. Он брёл наугад, пока не наткнулся на небольшую комнатушку — неказистую, зато пустую. В ней находился простой письменный стол с выдвижными ящиками, самый нижний из которых был вытащен и находился неизвестно где. Деревянные стулья вдоль стены и окно, на удивление целое, за исключением трещины, отходившей от нижнего правого угла, которую закрыли небольшой дощечкой. Нестеров положил в один из ящиков упаковку с небольшим остатком немецких галет, которые он всё это время носил за пазухой и раздавал больным. Поставил стул перед столом, улёгся, положив руки под голову, и крепко уснул. Проспал он до самого утра, не слыша стонов, криков, выстрелов откуда-то из глубины лагеря и прочего. Проснулся сам, на улице уже светало. Алексей, разминаясь, медленно подошёл к окну и взглянул наружу. Под снежной метелью он разглядел людей, что таскали посиневшие тела, немецких солдат, сильнее кутающихся в шинели, и замерзающих на поле пленных. Он поёжился не только от вида, в здании тоже не наблюдалось вселенского тепла, но всё лучше, чем было. Ко всей беготне Нестеров присоединился через пару минут. В коридоре встретился с так называемыми «носильщиками», ранее увиденными через окно второго этажа. Они переносили в госпиталь живых и выносили бездыханных. Парни, хоть и были на редкость крепкими, выглядели крайне истощенными, будто таскали тела без перерыва всю ночь. Впрочем, здесь такое вполне могло быть. Всё повторилось с пугающей точностью: больные, крики, попытки помочь. Красные руки от ледяной воды, в которой он стирал окровавленные бинты и тряпки, пока пальцы не теряли чувствительности, а в суставах не вспыхивала выворачивающая боль. Тогда он вскакивал и почти прыгал, сжимая кулаки, не зная, что ещё предпринять, чтобы её стряхнуть. Преследовало отвратительно явное ощущение собственной бесполезности и давящее чувство ответственности и вины за каждого умершего. Со временем это чувство притупится, и станет немного проще, но не менее тошно. В середине дня приносили обед, являвшийся вдобавок и завтраком, и ужином. Больные и врачи едва питались, нечего и говорить, да и порции порой доставались не всем. Возникающая дележка усугубляла и без того их плачевное положение. И всё-таки было всё это странным. Алексей тоже мучился от голода, руки и ноги его слабели, но он не мог себе позволить есть. Как будто бы в самой сути это было неправильно, ведь он должен заботиться о благополучии больных. Пускай и живет этот человек последний день, хоть поест напоследок чуть больше. А Алексей потерпит. По крайней мере, до тех пор, пока тянущий голод не заглушит в нём всякую совесть.

***

За время пребывания в госпитале Нестеров успел поближе познакомиться со всеми медиками, занесёнными сюда суровой судьбой. Больше всего он сдружился с Ниной. Это была женщина лет тридцати шести. Про таких говорят «кровь с молоком», но за время войны и плена она изрядно исхудала и утратила румяность щёк. Из историй, что они рассказывали друг другу после заката, в редкие минуты передышки, когда госпиталь погружался во мрак, во время стирки повязок, что родом Нина из Орши и как военнообязанная оказалась в рядах солдат. Отправили их в Смоленск, тут-то в плен и не повезло угодить. — Как страшно мне было тогда. Когда только поняли, что в плен берут. Многого насмотрелась, знаешь ли... И как за волосы девок через пол-улицы тащили, чтобы позабавиться, да всем взводом, и как забивали до смерти совсем молодых парней... Она прерывисто вздыхала, а глаза её начинали поблескивать, когда заговаривала снова. — Я никогда такой жестокости не видела... Никогда... На них, на них на всех живого места не оставалось. А я сидела и ревела всё время, — на лице появилось подобие горькой улыбки. — Глаза так болели и щипали потом. Кажется, за всю жизнь столько не выплакала, сколько в тот день... Один фриц мне тогда так по лицу отвесил, плюнул брезгливо и что-то прорычал. Не знаю, что он там сказал, но была уверена — сейчас убьют. А реветь всё равно не могла перестать… Почему её перевели в госпиталь, она и сама не знала, но оказалась здесь ещё при том неказистом немце, что был «хозяином» лагеря до оберштурмфюрера. — Первое время там была. На поле, да ты и сам знаешь, почти все там были. Тогда ещё проволоку только натягивали, всё впопыхах. Лагерь только формировали, суета кругом была. Порой она внезапно останавливалась, замирала. Тело её сотрясалось при дыхании, а глаза, словно стеклянные, смотрели в одну точку. Нестеров тревожился подобного взгляда. Не было за ним ничего хорошего, не могло быть — только перенесённые ужасы, только глубокое неисчерпаемое горе. — Многих тогда перестреляли без какого-либо разбора... Видать, боялись, что не управятся со многими, раз ничего не готово ещё. И бежать пытались, потому что призрачный шанс чувствовался. Но я не пыталась, — она многозначительно посмотрела на Алексея. — Знала, что не смогу. Жуткую слабость испытывала даже просто при мысли, что надо будет бежать мимо них. Так страшно было. Но каждый раз я надеялась, что те, кто посмелее, смогут. Выживут, убережет их Бог... — Уберёг? — он сам не понял, что поставил за этим вопросом. Наверное, ему просто захотелось поверить. Нина горько, даже с тенью слабого упрёка, вновь на него посмотрела и покачала головой. — Одного. Из всех — одного… Нестеров печально опустил взгляд в пол. Повисла густая тишина — телом почти чувствуешь, как она давит, теснит, нагнетает. Но торопить он не хотел, врачихе было тяжело вспоминать, и Алексей прекрасно понимал, что она чувствует. Нина прокашлялась, нарушив воцарившуюся тишину. — Тогда ещё не стоял такой мороз. Небо без конца не сыпало снег на головы, да и людей было в разы меньше. Как я уже и сказала. Она сжимала потемневший край своего халата дрожащими пальцами, сворачивала, сминала в волнении. То ли собиралась с мыслями, то ли, наоборот, пыталась отогнать самые печальные, чтобы продолжить. — Я в загоне первом совсем недолго была... Повезло. Там всё было совсем безнадёжно. Я пыталась помогать, только толку мало... — она махнула рукой. — Многих спасёшь простыми перевязками лоскутами разорванной одежды? А я пыталась, а потом уже и рвать стало нечего. Всё грязное, гнойное, как бы хуже не сделать, — она недолго помолчала, с большим старанием перебирая в руках ткань грязного халата. — А потом здесь оказалась. Одной из самых первых. Тогда, видимо, только решили здание использовать, с лагерем разбирались. Хоть какую-то организацию делали. А сейчас думаю: не только в этом дело. Главному всех привели, чтобы он развлекался. Как с мышами подопытными. То-то немцы сюда шастают, что врача в положенном месте не дождешься, — она с силой сжимала ткань, что костяшки пальцев белели. Голос её стал на последних предложениях натянутым, тяжёлым, будто слёзы её сейчас точно задушат. Женщиной Нина была крепкой, упрямой, но в текущей обстановке на рожон старалась не лезть, оценивала ситуации здраво почти всегда. Порой мирясь со жгучей болью и несправедливостью, клацнув зубами от досады. Сейчас в её глазах Нестеров разглядел не только боль, но и глубокую кипящую ярость. О семье и довоенном времени она почти не рассказывала, а Нестеров деликатно не спрашивал, видя, как та избегает всяческих упоминаний прошлой жизни. С медсестрой Лилией он познакомился во многом благодаря Нине, с которой та была, можно сказать, дружна. Сама девушка была очень пуглива, застенчива и даже нелюдима. Будучи до нельзя осторожной и совсем маленькой Нестерову она напомнила мышку-полевку. Лиля и была его первым проводником, когда Алексей только пришёл в госпиталь. Тогда он её и не разглядел толком. Родом девушка была из небольшого города под Брянском. В плен попала после наступления фашистов на соседний с запада от Брянска город и разгрома советских войск. Многие были убиты на месте, не меньше — оказались с ней в одном ряду. Лиля в госпиталь прибыла после двух пересылок, но, в отличие от прочих, — по личному направлению немецкого офицера. — Он бы тебя и дальше до Германии довёл, на порог и в дом! Приглянулась, вишь! Сама Лиля поведать о причинах благосклонности офицера Нестерову не пожелала, виновато отвела глаза и удалилась к больным. Нина же поведала эту историю, заранее извинившись перед Лилей, что давно уже была за пределами комнаты. Извинения эти предназначались не столько ей, сколько собственной совести. Во время осады города, когда положение дел оставляло желать лучшего, а надежда на него сохранилась только на словах, Лиля наткнулась на до смерти перепуганного, но далёкого от старухи с косой, раненого немецкого солдата. Он был совсем мальчишкой, не больше восемнадцати лет, хилый и совсем не понимающий происходящего вокруг. Он жался к земле, весь перепачканный, с мокрым лицом и бешеными, полными слёз глазами. С измазанной кровью ладонью, которой пережимал бедро, он отползал от девушки, словно та была диким зверем или страшным судом неминуемой кары. Лиля наставила на него пистолет, но руки её неумолимо дрожали, а парень ревел и просил. Лиля была уверена, что просил. Палец её всё никак не мог лечь на спусковой крючок, не находил там места, предательски соскальзывал. Хотела просто уйти, убежать, но не смогла и под давлением собственного сердоболия принялась перевязывать парня. Она корила себя за это, за помощь врагу, а потом её корила и Нина. Но Лиля заявляла, что совесть бы её мучила не меньше, брось она этого запуганного мальчишку. Но Нина не принимала это. Да и Лиля сама уже не принимала собственные слова, сказанные когда-то. Лилю обнаружили немецкие солдаты, но убивать не спешили, хотели позабавиться, но раненый мальчишка так за неё цеплялся, называя спасительницей, и продолжал плакать, что её отвели к офицеру, доложив о случившемся. Офицер, видимо, был польщён таким поступком и отчасти покорён ей самой: маленькая, миленькая, ещё и с большим сердцем, которое можно будет собственноручно выкорчевать. Он приказал её не трогать и переправить в пересыльный Смоленский лагерь. Но лагерь пересылки на время прекратил, и она оказалась в госпитале, в относительной безопасности. Самой Лиле было лишь немногим за двадцать, и в том потерянном мальчишке она разглядела себя. Была там ещё одна врачиха, запомнившаяся Нестерову своим хладным взглядом. Глаза её, наверняка бывшие когда-то ярко-карими, потемнели, превратившись почти в чёрные. Копны тёмных пористых волос, еле как собранные в хвост, прикрывали спину. Она была отрешена от всех и от всего. В палате всегда была наедине с больными. Ни с кем не разговаривала, а если и случалось с кем-нибудь переброситься словами, то все они относились только к врачебным делам — всё чётко, без лишнего. Никто о ней толком ничего не знал. Впечатление создавала не из приятных, но и обстоятельства были не лучшими, потому не получалось её ни в чем винить.