Ещё увидимся

Сколько минуло часов под пристальным взглядом немецких солдат? Впрочем, может быть, только казалось, что всё это тянется изрядно долго. Так же, как казалось, что любой, даже самый мимолетный случайный взгляд каждого, абсолютно каждого находит именно его. И смотрят все они с подозрением. И немцы, и пленники. Как бы он ни хотел укрыться за спинами других, сжавшись, слившись с ними, его и так найдут. Нечего и надеяться на обратное. Нестеров тысячу раз успел пожалеть о собственной глупости. Как он мог?! Почему так слепо доверился, сам не зная чему? Он мотыльком помчался к вспышке света, не думая о том, что свет этот губителен. Что крылья его опалит взглядом пасмурных глаз, и он рухнет безжизненной куклой прямо перед ним. Алексей отмахнулся от собственных мыслей в жалких попытках пригвоздить себя к реальности, что здесь и сейчас, что вокруг него. Но как бы он ни старался, образ спасённого осенью офицера не желал оставлять. И ведь ничего не поделаешь, остаётся сидеть на примятом снегу, чуть ли не сотрясаясь от ненавистного бессилия. Тело его било сильной дрожью от холода. Может, и не успеют ничего с ним сделать. Не придется руки марать ещё больше. Он поднял взгляд — высоко в сизом небе кружила одинокая птица. Её ровный полёт, широко раскинутые крылья, светлые перья, казавшиеся частью самого неба, завораживали сейчас как никогда. Чем дольше Алексей смотрел, тем мучительнее давило ему на грудь невообразимой тяжестью. И хотелось вместе с птицей куда-нибудь подальше за горизонт, дальше от этой стылой земли. Но он лишь с тоской опустил взгляд, синеватые губы едва дрогнули в слабой улыбке. Вновь погружённый в наивные мечтания, он не заметил, как к нему подошёл немецкий солдат. Звуки шагов, скрип снега, кашель — ничего в его памяти не отпечаталось, не предупредило об опасности. Алексей резковато вскинул голову, заметив краем глаза фигуру позади себя. Послушно, но не без труда поднялся после устало прозвучавшего приказа. Он обернулся и почти невольно шагнул назад — солдат был не тем. Эту рожу Нестеров знал. Знал достаточно хорошо, чтобы искренне надеяться в руки ему никогда не попасться. Хватило и тех представлений, что успел собственными глазами увидеть. Когда тяжёлая рука легла ему на плечо, Нестеров чертыхнулся. И это не могло остаться безнаказанным. Не у Хайнца, если Нестеров верно имя его расслышал. Любое действие, даже его закаленное отсутствие, должно было покараться, потому что возможность есть, а большего и не надо. Кулак так быстро нашел живот, что Алексей не успел ни сжаться, ни отшатнуться. Воздух разом покинул его тело, острая боль стрелой пролетела до спины. Со всем старанием пытался он устоять на ногах, прижимая руки к животу. Но сил в нём оказалось недостаточно, и тело его, скривившись, повалилось на землю. Его снова подняли, Хайнц занес руку для ещё одного красноречивого удара, но за оградой послышался голос: — Genug. Willst du, dass ich ihn auf den Armen trage? Ich habe einen Befehl über ihn, — их ждал тот самый солдат, что пришёл с оберштурмфюрером. Хайнц как бы разочарованно качнул головой, соглашаясь с этой простой истиной, хотя наверняка не был против переломать каждую косточку военнопленного с ужасающей последовательностью. Он крепко вцепился Нестерову в руку выше локтя и повёл его за ограждение. Алексей пытался сохранять спокойствие, но готов был поклясться, что лицо его ему не было подвластно. — Und was machen mit ihm? — Ich werde ihn zum Verhör zum Obersturmführer. Хватка продолжала больно сжимать руку, Хайнц хмыкнул в некотором странном удовлетворении и неприязненно покосился на Алексея. Сверкнувшее в карих глазах удовольствие заставило Нестерова рефлекторно сглотнуть вязкую слюну. — Ich gehe mit dir, mir liegt es sowieso auf dem Weg. Лицо солдата оберштурмфюрера сквозило напускным спокойствием и безразличием. Он внимательно смотрел на представшее перед ним недоразумение в виде ещё одного солдата, который, по всей видимости, умом не блещет, раз считает, что они с ним на равных. Но он лишь пожал плечами, выражая согласие, и устремился вперед. Нестеров все мысли в голове перебрал, глядя на этих двоих. Неужели действительно его ждет допрос? А что потом? Перед глазами размытым блёклым силуэтом снова стоял немецкий офицер. «Не может же быть, что он и вправду решил меня убить?» Понимал, что глупо было так думать, находясь в одном из лагерей для военнопленных, где люди каждый день сотнями сваливались замертво, приставленные к стене. Алексей шагал по утоптанной дороге, хотя «шагал» — слово громкое. Он же скорее плелся, стараясь идти прямо, не запинаясь. Иногда ноги его подгибались, а тело вело в сторону, и знакомый солдат любезно подталкивал в нужном направлении, что Алексей ложился отдыхать на промёрзшую землю, царапая щёку о снег под заливистый смех. Второй молча шел, изредка поглядывая на Нестерова. Он ничего не пресекал, но и нельзя было сказать по его лицу, что представшее его забавляет. Алексей всё ещё не мог выпрямиться полностью: боль от удара не утихла, и рука продолжала покоиться на животе. Невольно возникла мысль, что он благодарен второму солдату, ведь ударь тогда Хайнц его с такой же силой в челюсть — Нестеров, как минимум, рухнул бы без чувств, как максимум — у него вылетел бы сустав или вовсе сломалась кость. Они брели по главным широким дорогам, встречая разгуливающих фрицев, что, завидя советского военнопленного, сопровождаемого наверняка на смерть, начинали благосклонно улюлюкать и свистеть. Пару раз Алексея схватили за шкирку и швырнули на улицу поменьше, чтобы дойти быстрее к нужному месту. Лагерь оказался больше, чем собственные о нём представления, сложившиеся из осторожно подслушанного. В голове обрывки фраз сшивать было сложно. Мимо тянулись высокие ограждения, перемотанные колючими проволоками; холодные деревянные бараки, отвратительно смело напоминавшие о десятках окоченевших тел, иногда примерзавших прямо к земле; колонны людей, серые, мрачные и вызывающие безграничную печаль. И они смотрели в ответ с жалостью, непреклонно считая, что и молодой парень идёт на смерть. Нестеров город не знал, потому как прежде побывать здесь ему не довелось. Сейчас же он не был уверен, имелся ли смысл запоминать расположение чего-либо в этом лагере. Бежать он не мог. Ноги его не слушались, и чтобы просто идти, приходилось прилагать немалое количество усилий. Хотелось есть, а голова шла кругом. Что же с ним будет дальше, если он останется в живых? Стало шумно. Они дошли до трехэтажного здания блекло-горчичного цвета, местами побитого обстрелами при захвате города, с подпалёнными стенами, окутанными в сажу. Белая краска на окнах облезла, стала серой. В некоторых деревянных рамах не хватало стёкол — они лежали осколками на полу и снегу. Каменная лестница перед зданием чудом осталась цела почти полностью, лишь с правого края куски ступеней были отколоты и валялись неподалёку, припорошенные белой пылью. Рядом росли березы — так близко, что почти заглядывали в окна тонкими ветвями. Сейчас совсем пустые, лишённые красочной зелени, тоскливые и мёртвые. Вокруг крутились солдаты, каждый занятый своим делом, бегая то в дом, то из него, вынося ненужное. Хайнц, завидев кого-то знакомого, их покинул, и Нестеров с облегчением выдохнул. Долго осматриваться не пришлось, Алексея слабо пихнули в плечо, привлекая внимание, и повели внутрь. Стоило перешагнуть порог, как обдало теплом, отчего всё тело невольно вздрогнуло, и по коже побежали мурашки. Слабость разлилась по всему телу. Как не хотелось отныне возвращаться на привычное место под тысячи снежинок, за ограждение из колючей проволоки или в пропитанные холодом и смрадом бараки. Вокруг сновали немецкие солдаты, на чьи тяжёлые шаги деревянный тёмный пол отзывался глухими стуками и редкими резкими скрипами. Мусор, крупной пылью оставшийся от разрушений, спешно убирали. Стены, испачканные осевшей сажей, с разбросанными тут и там следами от пуль, вопреки всему казались приятными. На первом этаже было много людей, отчего Алексею хотелось поскорее убраться в более укромное место, чтобы глаза никому не мозолить. Желанию его было суждено непременно сбыться — они поднялись по лестнице, оставив основной шум позади. Алексей осторожно ступал по коридору, взгляд его неуверенно блуждал по стенам и появляющимся из комнат незнакомым лицам. — Halt, — голос солдата был спокоен, но Нестеров всё равно вздрогнул. Он неспеша обернулся, однако угрозы за спиной ожидаемо не обнаружил. Солдат коротко кивнул в сторону. Нестеров поспешил вернуться к нему, чтобы оказаться перед дверью, которую, задумавшись, прошёл. Солдат постучал и, получив краткое «betretet», отворил дверь. За столом сидел всё тот же немецкий офицер. Подперев голову рукой, он что-то высматривал в бумагах и записывал. Не отрываясь от своего занятия, он махнул солдату, и тот послушно присел на стул около двери. Немец мельком поднял уставший взгляд на военнопленного и кивнул в сторону стула, стоящего перед его письменным столом. Нестеров с опаской подошёл, каждый шаг требовал усилий не только двинуть ещё не отогревшимися мышцами, но и успокоить разволновавшееся сердце. Он покорно расположился и стал ждать, надеясь лишь пожить ещё после выхода за пределы этого кабинета, этого здания. На самом деле, ему казалось, что эта возможность почти точно представится, но всё же не рисковал говорить и лишний раз шевелиться. Комната, отныне являвшаяся личным кабинетом офицера, не была очень уж большой. Стены, выкрашенные в темноватый зелёный, пустовали. Справа от двери располагался большой деревянный тёмный шкаф, на полках которого покосившимися рядами стояли книги. Алексей успел заметить: все они были на русском. Подумать только… Скоро их выкинут или сожгут, и полки шкафа либо останутся пустовать, либо будут завалены бумажками, связанными с лагерем. Стало странно тоскливо, будто все эти книги Алексей писал сам, каждую страницу выводил собственноручно. Такая жалость поселилась внутри по этим мелочам. Рядом стоял совершенно обычный шкаф для одежды. Наверняка уже обжитый непрошеным в этих краях гостем. Стол, за которым сидел немец, занимали всяческие папки и бумажки, в левом углу — настольная лампа с продолговатым абажуром цвета изумруда. Она казалась какой-то чужой, нездешней. Окно с некрашеной рамой было прямо за немцем, отчего фигура его виделась затенённой и мрачной. «Странное решение. Интересно, что раньше было в этом здании», — невольно подумал Алексей, стараясь избегать всяческих мыслей о том, что с ним будет. С одной стороны, чтобы себя ещё больше не пугать, с другой — не возрадоваться раньше времени. Немец выглядел, как и прежде, отстранённым от мира, но сосредоточенность на всяких таблицах и отчётах всё же проглядывалась на его лице: в чуть сведённых светлых бровях, плотно сжатых губах, поднесённой к задумчивому лицу руке, бегающем по строчкам взглядом тусклых глаз. Нестеров осторожно глянул через плечо на оставшегося в кабинете солдата. Он сидел в распахнутой шинели, под которой виднелась форма, с шапкой в руках и глядел по сторонам. Его волосы странного, напоминавшего совсем уж темно-рыжий, цвета примялись и кое-где намокли. Наконец эсэсовец оторвался от бумаг и отложил многочисленные листы. Сцепив руки в замок, он чуть более внимательно уставился на сидевшего перед ним. Всё время ожидания Нестеров не сказать, что был спокоен, а сейчас и вовсе непроизвольно стушевался под пристальным взглядом чужих колючих глаз. Казалось, стоя на снегу за ограждением, он чувствовал себя увереннее, чем сейчас. Наверное, потому что то была не уверенность, то было настоящее отчаяние. Офицер смотрел долго, выжидающе, и, наверное, было в этом что-то особым образом изучающее. Алексей думал, что выглядит уж точно не лучшим образом, чтобы им любоваться, однако следил за офицерским взглядом, что блуждал почти по всему его телу. Немец отклонился на жёсткую спинку стула, тяжело вздохнув. — Dein Vorname, Name, Dienstgrad, — прозвучал ровный спокойный голос. — Алексей Нестеров… — он помедлил и удивился самому себе, как будто всё забыл, — старший военфельдшер, — пришлось сказать на русском. Голос его был сиплым, а замёрзший рот плохо слушался. Если уж его не поймут, придется окольными путями объяснять, кто он такой. — Verstanden? — Ein bisschen, — ответил уже, как ранее собирался, по-немецки, кажется, подсобравшись. Он не смог решить, как сделать лучше: скрыть тот факт, что языком он хоть как-то владеет, чему раньше и следовал, или попытаться немца впечатлить, чтобы тот стал ещё более благосклонен. Но он вспоминал полицаев в прошлом лагере. Как он считал, что подражание их самих сведёт в могилу гораздо быстрее... Промежуточное положение не казалось таким уж плохим, раз Нестеров уже подзабыл вначале: пусть немец думает, что знает только простенькие словечки. Офицер странно на него покосился, оценивая, пытаясь уличить в хитрости, наглой уловке. — Gut, — немного помолчав, он всё же ответил, взял листок и принялся что-то царапать на родном языке. Неожиданно вновь перевел взгляд на Алексея, после чего пошарил в одном из выдвижных ящиков и с непоколебимым равнодушием положил на стол упаковку галет. — Ess. Алексей сидел всё так же, сохраняя почти полную неподвижность, и наблюдал за тем, как немец своим аккуратным острым почерком писал его фамилию и имя. Не услышав шума, офицер вновь поднял глаза, положил перьевую ручку и откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. Было в этом что-то фривольное, чужое и совсем не свойственное именно ему. — Willst du sterben? Нестеров молча мотнул головой. — Чего тогда противишься? Алексей невольно замер, заслышав русскую речь. Возможно, знание языка офицеру необходимо лишь в стратегических целях, но Нестеров и подумать не мог, что эта фраза прозвучит так чисто, совершенно без акцента. И так мягко, почти по-родному. От этого стало не по себе. Ведь он один мог пробраться в тыл и облапошить всех и каждого. Пускай немецкие черты во внешности его могли бы выдать, но мало ли что там с чертами, когда так по-родному говорит. Врач так и не нашёл, что ответить, и лишь помотал головой. Рука с некой опаской потянулась к еде, упакованной в плотную, потемневшую местами бумагу. Тишина была нарушена шуршанием и хрустом галет. Нестеров ел не спеша — желудок его, изможденный голодом, еду принимал с трудом. Немец, убедившись, что на него не смотрят, едва заметно дёрнул уголком губ, наблюдая, что пленный всё же с голоду не помрёт. По крайней мере, не так сразу. Но Нестеров ничего этого не увидел, с упоением хрустя и набивая рот. Офицер писал долго и явно что-то помимо озвученных самим Нестеровым данных. Закончив, он опять пристально посмотрел. — Слушай внимательно. Алексей поднял глаза, снова дивясь чистой речи. Голос немца был не таким уж ужасным, как некогда помышлял он себе. Наоборот, в некотором роде даже приятный, с немного слышащейся хрипотой и утомлением. — Будешь переведён в госпиталь для военнопленных. Главные должности занимают немцы, а твоя задача — делать всё, что прикажут. Постарайся не умереть в моё отсутствие. Понял? — немец говорил размеренно и спокойно. Нестеров кивнул. — Свободен. Подожди за дверью, тебя проводят. Но не думай бежать — убьют на месте. Пленный резковато поднялся, глянул на заполненную наполовину бумажную пачку в руке, думая, что теперь с этим делать. — Забери, — на всякий случай сказал по-русски, чтобы Нестеров его уж точно понял. Больше офицер на него не смотрел, вновь принялся за бумажки. Алексей остановился у самой двери. Если немец это делает из чувства долга, то, быть может, удастся когда-нибудь обратиться к нему снова? Он помялся — присутствие солдата в комнате ещё больше лишало уверенности. — Ihren Namen... Kann ich... Немец украдкой всё так же безучастно глаз с него не сводил, но тут взгляд его скользнул следом по солдату. Тот пристально смотрел на военнопленного, уместив сцепленные в замок руки около лица. Алексей терпеливо ждал намека на ответ и не решался сам закончить вопрос, его ведь точно поняли. На лице офицера в который раз ничего не менялось. Лишь губы его чуть дрогнули, или это только показалось. — Nicht für dich. Geh. Нестеров опечаленно кивнул и вышел за дверь, надеясь сильно не привлекать внимания. В коридоре он уперся лопатками в холодную стену и прикрыл глаза — внутри волнение всё ещё колотилось давлением где-то в горле. Солдат проводил взглядом Алексея и, как только дверь за ним закрылась, медленно поднялся со стула. — Was hast du ihm gesagt? — он неторопливо подошёл ближе к столу. Офицер чуть качнул головой, не отрываясь от бумаг. — Nur einen guten Rat. — Gnädig von dir, — солдат чуть хмыкнул, уголок губ слегка дернулся. — Aus welchem Grund? Оберштурмфюрер поднял на него взгляд совершенно без строгости, без злости. Возможно, когда-нибудь он ему расскажет, но всё-таки не его это заботы, как бы Ганс предан ему ни был. — Was hältst du vom Lager? — Es könnte Schwierigkeiten geben, — солдат потер шею и чуть взъерошил себе волосы, прежде чем сесть на стул поближе. — Ich habe mich auf dem Gelände umgesehen. Weißt du, hier gibt es eine ganze Menge offener Sadisten. В комнате ненадолго повисла тишина, пока Ганс собирался с мыслями. Офицер сцепил руки в замок, и взгляд его бесцельно опустился на них. Было что-то неуловимое в выражении его лица. Наверное, легкой тенью прокатилась по чертам его усталость, сгущенная не лучшими новостями. — Vielleicht erlauben sie sich in deiner Gegenwart nicht so viel... Aber wenn du nicht da bist, hält sie niemand auf. — Werd’s im Hinterkopf behalten, — офицер взял лист со свежими записями и протянул Гансу. Солдат поднялся со стула, взял из рук офицера бумагу, взглядом мельком скользнув по написанному, но ничего не сказал — только глаза его тронул легкий прищур. — Bring ihn zum Gefangenenlazarett, und übergib den Zettel an Linden. Подчиненный кивнул, свернул листок, чтобы спрятать в кармане шинели, и направился к двери. Едва он пальцами коснулся ручки, то замер, борясь с сомнениями. — Darf ich fragen... — начал осторожно. — Nein, — кратко прозвучало за спиной. Ганс понимающе кивнул и вышел из кабинета. Нестеров стоял недалеко от двери, надеясь, что его снова позовут и он укроется от этих неприязненных взглядов, что царапали ему кожу. Сам он старался лишний раз глаза не поднимать, чтобы никто не прочитал это вызовом. Сопровождение снова оказалось рядом, быстро уняв размножившееся беспокойство. Солдат кивнул в сторону, приказывая следовать за ним, и они неспешно вышли из здания. Пока Нестерова вели по улицам, о чём он только ни успел подумать: о немце, чьё имя так и не узнал, оттого продолжал его звать «немцем», потому что «оберштурмфюрер» слишком длинно; о госпитале, больных, которыми наверняка заполнено здание, и о «врачах», там обитающих. Его беспокоило, зачем немцам понадобился госпиталь для военнопленных. Ведь эти люди, хотя язык не поворачивается их так назвать, каждый день убивают их сотнями, а то и тысячами. Даже если дело в пересылках в Германию, не проще ли было не разбрасываться жизнями направо и налево? Всё это было странно и совершенно непонятно.