15 дней

Элизабет Роуз проснулась. В вагоне поезда царила суматоха. Девушка с трудом открыла глаза и бессмысленно уставилась в глубь вагона. Волосы противно липли к лицу. Холодный пот мешал. Она достала платок и неспешно вытерла испарину со лба. Ей была совсем не понятна атмосфера вокруг. Девушка, привыкшая просыпаться в собственной постели, сейчас находилась неизвестно где. Минут пятнадцать Элизабет понадобилось, чтобы вспомнить, где она находится. Поезд снова остановился. На этот раз довольно резко. Вагон дёрнулся, и девушка, не сумев устоять на ногах, снова рухнула на своё сиденье. Глуховатый, с хрипотцой голос диктора объявил: — КОНЕЧНАЯ ОСТАНОВКА — ЛОНДОН. После чего повторил это же ещё два раза, но ни один из них девушке не удалось услышать чётче. Все звуки были как будто под водой, и даже собственное дыхание она слышала, как будто издалека. Всё это придавало ситуации странную дезориентацию. Хоть она и помнила, где находится, очень хотелось домой. Гул пытался донестись до её ушей, но она не слышала собственного голоса, чтобы ответить ему. Еле передвигаясь, волоча ноги по полу вагона, в полусне, Элизабет встала и с немалыми усилиями потянулась за багажом. Она встала на носки, но всё равно не могла дотянуться. Девушка окликнула мужчину с просьбой о помощи, даже это после сна далось ей нелегко. В ответ он лишь поморщился, посмотрел на неё с отвращением и чуть не сбил с ног. Одним своим видом вагон нагонял на неё тоску. Людей было много, но все опять куда-то спешили. Казалось, будто это не люди ходят по вагону, а птицы метаются в клетке. Лица их были либо отрешённые, глубоко задумчивые и полные отчаяния, либо язвительно негодующие — вроде люди, а вроде змеи.Забрав с немалым трудом свои вещи, девушка, шаркая ногами, неторопливо побрела к выходу. Хотя всё, что происходило в вагоне, не показалось ей приятным, а скорее даже наоборот, Элизабет почему-то хотелось подольше остаться внутри, хотя и здесь, в поезде, она не чувствовала себя спокойно. Её пугал огромный мир, хоть она в этом и не признавалась, даже себе, а тем более родным. Она была в прекрасном расположении духа, которое испортить не смог даже тот неприветливый мужчина. Она спрыгнула с высокой ступени на платформу, и платье её затрепетало, как крылья бабочки. Её шаги, тихие и неспешные, звучащие спокойствием, совсем не подходили этому месту. Вокзал — огромное здание. Оно вечно куда-то спешит и торопится. Вокзал — это точка отправки и не более. Никто не задерживается здесь, даже самые любопытные туристы просто уходят. А Элизабет шла, разглядывая афиши, брела уже по почти пустому зданию. Здесь и правда было, что посмотреть. Потолки были великолепными, пышными и разукрашенными в золотых тонах. В общем, всё пестрело этой напыщенностью, подобающей её веку. Но девушка никогда раньше не видела такой ажурной люстры или же таких ярких красных костюмов персонала с золотыми пуговицами. Она слегка стесняясь смотрела на рабочих этого места, а они, в свою очередь, без малейшего зазрения совести поглядывали на неё — не то с удивлением, не то со злостью. Но, несмотря на это, она продолжала идти, что ей ещё оставалось делать. Элизабет опустила глаза и снова изумилась красоте лондонских вокзалов. Она неспешно, возможно, через чур театрально, шла по пустому залу, где только кучками роился персонал. От двери её отделяли всего несколько шагов, но она то и дело замирала, останавливалась и куда-то смотрела. Может, другим Элизабет никогда бы и не сказала, но сама она понимала: ей страшно. Но время не бесконечно, и ей пришлось распахнуть двери. Стоило её ноге коснуться нового, совершенно неизвестного ей места, как она обомлела. Вокруг было множество зданий. Все сооружения высились над нею. Она шла и восхищалась резными дугообразными окнами, пилястрами, едва выступающими из стен, цветными кирпичами и даже обычной каменной дорогой. По ней то туда, то сюда ходили роскошные кареты с лошадьми, начиная от белоснежных и заканчивая пепельно-чёрными. Пройдя ещё немного вперёд, Элизабет Роуз остановилась. У витрины стояло шикарное платье, каких девушка в жизни не видывала. Платье было белым, обшитым камнями, и имело великолепный цвет золотого песка, как на пляжах у океана. Она посмотрела на свечи, стоявшие рядом и освещавшие этот шедевр, взглянула снова на платье. А в стекле уже отражалась она сама. Её тонкие руки и бледное лицо придавали ей сходство с куколкой. Девушка была эталоном красоты этого времени, хоть сама не догадывалась. Сейчас до неё донеслись невероятные звуки. В первый раз за всё время Элизабет услышала такую музыку. Ноты были неумелые, но сплетались в косы, как длинные шёлковистые волосы. Секунду ей стоило найти источник звука — это были уличные музыканты. Группа совсем маленьких детей играла на огромных трубах и с тяжёлыми баянами в руках. Они были в безразмерных пиджаках и потрёпанных ботиночках. Эти дети напомнили ей стайку утят — крохотных, грязных и совсем беззащитных. А над ними чёрным силуэтом стоял Лебедь. "Лебедь" был человеком старой школы — это читалось во всём: в его строгом чёрном фраке, причёске и даже во взгляде холодных синих глаз. Когда его глаза долго и оценивающе смотрели на Элизабет, по её телу от пяток до макушки пробежали мурашки, а внутри всё похолодело. Во взгляде этом она увидела столько знакомых и так отвратительных черт её учителя по скрипке. И девушка даже не сомневалась, что этот мужчина в чёрном длинном фраке считает своих учеников полным ничтожеством. Но даже не этот холодный взгляд поразил её. Элизабет Роуз удивило отношение других людей к этим играющим ангелочкам. Многие просто не обращали на них внимания, и, кажется, тем лучше, ведь если их и удостаивали их своим драгоценным временем, то смотрели с таким презрением, с каким смотрели бы на канализационных крыс. В какой-то момент девушке стало так жалко этих музыкантов — сердце её сжалось от боли и отчуждённости лиц этих детей. Они не думали, единственной целью их было просто выжить. Это ужасно, и она не смогла с этим смириться. Глаза снова пробежались по их потрёпанным ботиночкам и пальтишкам, а в самом низу лежала шляпа, и в ней на самом дне валялось пару серебряных монет. Элизабет подошла к ней и бросила туда две купюрки. Девушка сиятельно улыбнулась мальчугану, а тот ответил тем же. — Мисс, уходите и не отвлекайте мне детей! — мужчина сказал это с такой резкостью, что Элизабет вздрогнула. Она присела в реверанс, а потом поспешно шагала прочь, тихо бормоча под нос извинения. Вслед ей доносились смешки и ехидные перешёптывания от леди в платье, какое она видела на витрине. Лондон встретил её будто шёл на встречу, раскинув руки для объятий, а когда подошёл ближе, дал сильную пощёчину. Немного успокоившись после этого инцидента, девушка вспомнила о своей главной цели — найти дорогу к университету. Очевидно, что подходить к тем дамам она не стала, но новый способ был ничем не лучше. Элизабет решила зайти в ближайшую лавку и спросить дорогу у продавца. На первый взгляд, ни одного изъяна не было в этом плане, но девушка из небольшого городка забыла, где она находится. Она зашла в магазинчик на углу. Там её встретил обаятельный молодой человек. С секунду поколебавшись, она спросила: — Прошу прощения, мистер, не подскажете ли, как пройти... Договорить она не успела. Улыбка в мгновение ока стёрлась с лица юноши. Он отряхнул руки о свои бежевого цвета штаны и выпроводил девушку, твёрдя о том, что они не путеводители и вообще иностранцам не помогают. Всё время, пока окна лавки были видны, парень провожал её взглядом, полным холодной ненависти. Выйдя из здания, она замерла. В горле застрял комок, и Элизабет поплелась к следующему магазину, но и там девушка получила те же злые взгляды и токсичные комментарии по поводу того, что она иностранка. "Но ведь я коренная англичанка!" — хотела закричать девушка, но печаль подавила её всю. Она не опускала рук долго. Но так случилось один раз, второй, третий... И вот, совсем уже потеряв надежду, но увидев в конце улицы такое маленькое и знакомое здание, она не могла не попытать удачу ещё раз. Вывеска на домике гласила: "ПЕКАРНЯ". Элизабет открыла дверь, и в её уши, вместо неприветливых звуков улицы, полился перезвон колокольчиков: Дзинь, дзинь, дзинь! В этом мире ты не один, Но доверять нельзя никому. Сердце разобьют и не поймут. На этот раз никто не встретил девушку, и это принесло огромное облегчение. А запах, павший здесь, значительно поднял ей настроение. В этом маленьком мире чувствовался весь спектр ароматов, начиная от запаха корицы и ванили и заканчивая сладковатым запахом молока. За прилавком стоял парень. Он был в глубокой задумчивости, а на его овальном лице блуждала улыбка. Видимо, когда он услышал колокольчики, он слегка встрепенулся и хотел уже подойти к Элизабет, чтобы её встретить, но та уже стояла около него. — Добро пожаловать, могу чем-то вам помочь? Его голос звучал мягко, но буква "р" давалась ему с трудом, а возможно, он просто говорил на французский манер. — Благодарю, не могли бы вы подсказать дорогу к университету астрономии? Девушка сказала это как скороговорку, чтобы мужчина не успел её оборвать. — Ох, так вы не местная. После этих слов сердце её упало в пятки. Неужели он такой же, как все остальные? Но, выдержав паузу, парень продолжил: — Может, останетесь ненадолго? Я проведу вас до университета, это очень далеко. А пока что, может, булочкой угоститесь? Элизабет будто бы превратили в лёд, который только что растаял и потёк ручейками по щекам. — Нет, я не настаиваю. Просто подумал, что так будет лучше, чем если вы потеряетесь. Парень выглядел немного обеспокоенным. Всё его лицо кричало о том, что ему невероятно неловко. Элизабет хотелось его немного успокоить, и она нежно улыбнулась ему. — Прошу прощения, меня зовут Чарльз Хилберт. — Приятно познакомиться, я Элизабет Роуз. Больше ничего не требовалось говорить. Эти двое понимали друг друга с такой лёгкостью, что даже открывать рот было необязательно. Чарльз взял девушку под руку, как и полагает джентльмену, и предложил присесть. Кухня была просторной и освещённой множеством свечей. Вода кипела и булькала. Все звуки вокруг создавали умиротворение. Элизабет невольно сравнила это место с другим миром, что-то из ряда невозможного, в таком месте, как Лондон. Элизабет не поняла, сколько времени прошло. Компания Чарльза определённо была ей приятна. Он заварил ромашковый чай, а вся выпечка была просто великолепной. Солнце совсем зашло, а ведь Элизабет — всегда такая чуткая к природе — даже не видела закат. Чарльз поднялся и неловким жестом предложил выходить в путь. Всю дорогу девушка не могла перестать восхищаться ночным городом. Горящие фонари завораживали, а слегка тлеющие огоньки в окошках домов не могли не притягивать внимания. Чарльз молча смотрел на неё. Он даже не пытался скрыть своё умиление. В свете луны кирпичная дорога отливала серебром. Здания казались ещё более величественными, чем раньше. Но самое яркое изменение случилось с самой Элизабет. Её простое бежевое платье показывало все оттенки луны во всей их красе. Хилберт не мог не восхититься, как изменился хрупкий силуэт в этих лунных чарах. Теперь девушка казалась ещё более хрупкой, её руки, казалось, стоило прикоснуться к ним, и они рассыплются звёздной пылью, и останутся только глаза, в которых видно одно лишь ночное небо и точки-звёздочки. К сожалению, они так и не заговорили на обратном пути. Оба были слишком застенчивы, но, возможно, эти слова были не нужны. — Мисс Элизабет, мы пришли. Парень остановился у порога здания. Засунув руку в карман, он протянул Элизабет две бумажки. Одна из них была потёртая, но довольно приятная на ощупь и пахла корицей. Она собиралась уже открыть её, но Чарльз остановил её: — Дома посмотришь. На том они и распрощались. 01.09.18** года. Моё заселение прошло более чем удачно. Вахтёрша оказалась дружелюбной пожилой женщиной. Она первым же делом объяснила мне дорогу к кампусу и показала, где находится моя комната, при этом предупредила, что жить я буду одна. Это обусловлено тем, что большая часть учеников покупала себе квартиры, а я, хоть и не бедная, решила жить в общежитии. Комната была светлая и просторная, потолки были резные: белые по краям и ярко-голубые в остальной части. По центру висела люстра. Свечи были аккуратные и хорошо защищённые хрустальными капельками. Было два окна, но когда я в первый раз пришла, они были зашторены тяжёлыми, жёлтого цвета гардинами. Паркет был из светлого дерева, а вся мебель, в свою очередь, из тяжёлого, почти чёрного дуба. Комната приглянулась мне сразу же. По поводу своих соседей я не спросила, но вроде бы рядом никто не проживал. Со спокойной душой в тот день я легла спать. Самое первое осеннее утро в этом году для меня началось более чем удачно. Проснувшись, взглянула в окно. Мне очень нравился вид из окна. Там было видно и Темзу, и Биг-Бен — то, чего в своём родном городе я никогда бы не увидела. С самого своего пробуждения я слышала, как капли дождя мерно постукивали по оконной раме, а небо снова отливало серебром, присущим только облакам и птицам, плывущим по реке. Стук дождя убаюкивал, но я была полна сил и амбиций на сегодняшний день. Отправившись в общую кухню, я неспешно заварила себе кружку чая. Запах разлетелся по всей комнате и невероятно чётко перед моими глазами встал вчерашний вечер. Тут я вскочила и побежала в свою комнату. Бумажка оказалась на столе. Схватив шершавый конвертик, я медленно открыла её. В этот раз в нос снова ударил запах корицы, но теперь он был куда сильнее, чем вчера. Внутри лежал адрес пекарни. Сердце моё бешено заколотилось. Значит, мы ещё сможем встретиться с Чарльзом. Эта мысль пролетела в моей голове множеством белых бабочек и тут же сменилась, оставив после себя приятное послевкусие. Надо было бежать на учёбу. Наспех собрав волосы в хвост и перевязав их лентой, я выбежала из дома и вскоре была в университете. Само здание выглядело великолепно. Наверное, если бы мне вчера о нём не рассказали, я бы не поверила, что это университет — больше похоже на какой-нибудь театр. Несколько белых куполов, окружённые стенами, поддерживаемыми колоннами и пилястрами — ну разве это не волшебно! Всё здание, до малейшего выступа, было чистейше белого цвета. К главному входу вела большая, тоже белая, лестница, по которой, несомненно, я поспешила подняться. На самом деле, в этом не удивительном месте было столько удивительного. Потолки тоже были не хуже, чем в бальном зале, стены увешаны портретами и часами. В общем, коридоры выделялись не меньше самого здания. На самом деле, мне казалось, что в этом месте я совсем одна, хотя то тут, то там ходили ученики, весело переговариваясь. Возле моей аудитории стояли три девушки в удивительно пышных и красивых платьях. Я такие никогда не носила, только потому, что они неудобные. Три дамы, обмахиваясь веерами, говорили между собой. Медленными шагами и своей изящной, театральной походкой я подошла к ним, мне хотелось произвести на них хорошее впечатление. Я решила поздороваться, но красавицы меня опередили: — Bonjour mon cher, я тебя раньше здесь не видела. Она сказала это достаточно дружелюбно, так что я слегка расслабилась, а на лице появилась маленькая улыбочка. — Ты что, насмехаешься au dessus de nous? Девушка в синем подняла и замахнулась своим веером на меня. Я уже подготовилась к удару, но руку её перехватила девушка в розовом, после чего, стервозно улыбнувшись, распахнула веер нежно-розового цвета и прошептала, нарочито громко, чтобы я услышала: — Ne sois pas en colère, Aaren, cela ne convient pas à une noble dame, et cette idiote ne connaît tout simplement pas le français. В переводе это значило: "Не злись, Аарен, это неподобающе для знатной дамы, а эта глупышка просто не знает французский". Самым обидным в этой ситуации было то, что французский я знала, если не так хорошо, как они, то даже лучше. Но я решила, что умнее будет промолчать и, просто сделав реверанс, удалилась. А в спину, прямо как на площади, я слышала ехидные комментарии. Распахнув дверь, я увидела бесчисленное количество столов, они тянулись вверх по лестнице из тёмного дерева. Недолго думая, я села за ближайшее свободное место. В аудитории почти никого не было, не считая пары друзей на задних рядах и одного ученика за соседним от меня столом. Он сильно отличался от других учащихся в этом месте людей. Да, как и остальные, он был высоким и стройным, но я бы сказала, что скорее костлявым. Кожа его была серая, скорее всего, от обилия табачного дыма. Зубы кривые и не просто желтоватые — их толстым слоем покрывал кислотно-жёлтый налёт. Один из его серых глаз был скошен на доску, а второй не отрываясь смотрел на меня. Он был уродлив. Его нос был неестественно большим, а уши оттопырены, но волосы были чёрные и ухоженные. Чёрный фрак висел на нём огромными мешками. Странный человек встал и направился ко мне. На самом деле, я до жути испугалась, и не подать виду было сложно. Глаза начали метаться в поисках спасения, как утопающий ищет спасателя, когда тонет. Хотелось закричать, когда рука его опустилась на мой стол. — Здравствуйте, милая леди, меня зовут Томас Мотт. Не желаете со мной познакомиться? Томас... Имя у него было замечательное, такое же замечательное, как его голос и манера речи. Сразу понятно — аристократ, причём не из низов. Но знакомиться с таким, как он, желания не было, поэтому я просто вежливо сказала, что не знакомлюсь, и подарила ему улыбку, нежную, как цветок жасмина. От этого жеста его мутный серый взгляд заблестел: — Прошу вас, миледи, назовите хотя бы своё имя. — Если вам угодно, называйте меня мисс Роуз. Мне не нравилась навязчивость этого мужчины, но этикет просто не давал мне права отказать ему — всё из-за того, что он мужчина, а проблемы в университете мне не нужны. В этот момент дверь снова открылась, и в аудиторию зашли те девушки и группа парней. Они обсуждали какой-то физический закон. Да-да, именно физический, ведь я поступила на физико-астрономический факультет. Но вернёмся к пришедшим. Девушка, которую назвали Аарен, злобно взглянула на меня. Пока она стояла и смотрела, в аудиторию заходило всё больше учеников. Томас просто стоял и смотрел на меня, а я бегала взглядом, лишь бы не смотреть на него. И вот, когда в комнате уже почти не было места, Аарен злобно сверкнул глазами и проговорила, не правильнее сказать, проорала: — Вы только посмотрите, эта idiot общается с Моттом. Я, конечно, знаю, что у всякой les montagnards нет вкуса, но не настолько же! И загоготала хуже лошадей. А потом ещё заявляет, что я "Деревенщина", а у самой ни манер, ни приличия. Честно, не таким я представляла себе высшее общество. Но меня не интересуют её высказывания. Томас вступился за меня, а я ещё после "les montagnards" потеряла интерес к её словам и сейчас внимательно записывала тему с доски. Ко мне подошла девушка в жёлтом платье. Если не ошибаюсь, её зовут Джен. — Эй ты, les montagnards, не смей больше даже рот открывать в нашем присутствии. Шарлотта просто всех настраивала против меня едкими шуточками про свиней и коров. С Моттом я общаться не собираюсь, так что обвинения вполне напрасны, и мне на них глубоко плевать. 02.09.18** года. Сегодня оказалось, что я живу в соседней комнате с Томасом Моттом. Это известие сильно меня огорчило, но особого значения этому я не придала. Учёба мне нравилась, было куда интереснее, чем занятия с гувернёрами. Конечно, отношения однокурсников ко мне после той стычки сильно изменились. На меня косо смотрели как девушки, так и парни. Но лучше так, чем как смотрит на меня Томас. Его постоянный пристальный взгляд меня пугает. Этот парень преследует меня, словно призрак, а сегодня он постучался в мою дверь. Я впустила его, но лишь из вежливости. Он два часа просто смотрел на меня, не отрываясь. Хотя, может быть, он рисовал меня — в этом я точно не уверена. Этим же вечером, как только Мотт ушёл, я села писать письмо Чарльзу. Я рассказала о том, как пугает меня новый одногруппник, и о том, как ко мне относятся другие девушки. 05.09.18** года. Мотт приходит ко мне каждый день, и ладно бы только это, но он ходит за мной везде по пятам. Его присутствие я чувствовала даже когда спала... — Элизабет, ты должна выйти за Томаса Мотта! — А коли ослушаешься, случится что-то ужасное! Фигура отца возвышалась над ней, подобно Биг-Бену над всеми людьми в Лондоне. Я проснулась в холодном поту. «Случится что-то ужасное...» Эти слова эхом отдавались в ушах и в голове. И так было каждую ночь. Я подозреваю, что тут замешано какое-то чёрное проклятье. Ответ от Чарльза я получила. Он посоветовал прийти и всё обсудить лично. Идея эта была мне как родная. Мне просто необходимо было знать, что я нужна кому-то, кроме этого урода Томаса. Но он сказал, что по субботам у пекарни выходной, и мне придётся ждать завтрашнего дня. В университете ничего не изменилось. Я до сих пор не понимаю, почему меня считают бедной иностранкой. Я аристократка! Да, я никогда не жила в Лондоне, но разве это имеет значение? 06.09.18** года. Сегодня, только встав с кровати, я уже была бодрее, чем если бы спала все 6 часов. Я собиралась долго. Трепетно подбирала каждый аксессуар, в итоге остановившись на бело-голубом платье. Оно удивительно ярко контрастировало с серым небом, которое было таким уже целую неделю. Зонтик с рюшами, который меня заставила взять с собой, хотя я настаивала на том, что не захочу его никогда взять, пришёлся как никогда кстати. Дождь шёл бесконечно. Если сначала это казалось мне приятным и меланхоличным, то теперь либо раздражало, либо совсем не имело значения для меня. Быстро обув каблуки цвета снега, я, не думая, вышла из комнаты. Представьте, каково было моё удивление, когда я увидела возле порога Томаса Мотта. Страх мой поднялся выше облаков. Меня трясло, и руки покрылись мурашками. — Здравствуй, Томас, прости, я сегодня тороплюсь. И убежала. Я неслась сломя голову. Конечно, взгляда его я не видела, но чувствовала, как он прожигает мою спину. Обернуться было страшно. Не оборачиваясь и даже не останавливаясь, чтобы перевести дух, я побежала к пекарне. Через минут двадцать я была уже там. Снова открыв дверь в пекарню, я почувствовала себя дома. Чарльз вышел ко мне и хотел помочь снять пальто, но я остановила его. — Чарльз, ты не против, если мы обсудим всё вне здания? Он был обескуражен. Может, чуть позже его лицо рассмешило бы меня, но сейчас мне было не до смеха. Глаза его стали по пять копеек, и, заправив за ухо прядь моих волос, он прошептал: — Лиззи, что-то случилось? Это имя... Меня так называла только мама. После того, как он меня так назвал, доверие к нему стало куда сильнее. Мы виделись всего второй раз, но, возможно, я отдала бы ему на защиту свою жизнь, чем, собственно, сейчас и занимаюсь. Парень заметил удивление на моём лице. — Ты не против, если я буду называть тебя так? — Нет-нет, не волнуйся об этом. Мне даже нравится, когда ты меня так называешь. Просто меня преследует Томас Мотт. — Этот урод? Где он? Хилберт явно обеспокоился. Моментально одев пальто, он вытянул меня на улицу. Я взяла его за руку. В такой романтичной атмосфере, накалённой моим страхом, мы дошли до берега Темзы. Гуляли по набережной, и я то и дело просила его оглянуться, но час спустя я забыла обо всех невзгодах, и мы шли и разговаривали обо всём на свете. Я узнала, что Чарльзу двадцать один, он родился в Манчестере, но вскоре вместе со своей семьёй переехал в Лондон. Закончив четыре класса школы, он стал работать в пекарне. После смерти отца (мать умерла, когда ему было семь) он перенял пекарню и теперь был её владельцем и единственным работником. Он провёл меня до дома и убедился, чтобы рядом не было Мотта, и удалился. 10.10.18** года. За месяц моей жизни в Лондоне у меня появился устоявшийся порядок. Каждый день я вставала в четыре тридцать утра, специально на два часа раньше, чем Томас Мотт. Шла в кухню и готовила кофе. Удивительно, но больше чай не пила в этом месте — слишком много сердечных мук он приносил, если разлетался по этой неприглядной комнатке. Пока что Мотт ещё ни разу меня за этим не застукал. После, в пять часов утра, я уходила к отелю "Эскейп". Там шесть лет назад поставили лифт и обзорную площадку. Лифт, конечно, пугал меня первое время, но сейчас его мерное гудение под шёлест дождя мне очень нравилось. За весь месяц ни разу не выдался солнечный день. На обзорной площадке было видно весь Лондон во все четыре стороны. Иногда с утра, если тучи сгущались только к обеду. Я смотрела на алые рассветы, попивая кофе. Но чаще я рассматривала людей. Здания, конечно, были великолепными: там собор, в который по воскресеньям мы ходили вместе с Чарльзом на службу, напротив пару жилых районов. Недалеко от этого района больница, но всё это быстро наскучило. Теперь я смотрела на людей. Каждый был особенным, уникальной куколкой в этом мире. Некоторые взаимодействовали между собой, говорили. Я часами смотрела на них и пыталась угадать, кто о чём говорит, кто куда идёт. Меня очень занимало это занятие. К примеру, вон та девушка в красном пальто выглядит богато и вряд ли идёт на работу: волосы её накручены, а губы накрашены. Это не может быть званый вечер, ведь сейчас утро, а значит, скорее всего, она идёт либо с подругами в ресторан, либо на работу к мужу. Вот так проходили часы. Некоторые истории людей я записывала, а какие-то просто рисовала. Потом всё это я показывала Чарльзу. С ним мы проводили много времени. После "Эскейпа" я шла к нему в пекарню и помогала с работой. Теперь я очень даже неплохо пекла, иногда работала официанткой, а иногда убирала. В общем, делала то, что не успевал сделать он. Раз в неделю я отправляла письма маме, что у меня всё хорошо и успеваемость в университете отличная. Конечно, мне приходилось врать. В колледж я не ходила, слишком сильно на меня давило присутствие Томаса Мотта в моей жизни, а нагружать этими проблемами маму я не могла. После работы в пекарне я шла гулять по набережной. Каждый день, гуляя по холодным, тихим вечерним улицам Лондона, я наблюдала, как растёт и тает луна, освещая лилово-голубым цветом дома и магазины. Душа моя, несмотря на печаль вокруг, наполнялась спокойствием. Я полностью отдавалась своим мыслям и переживаниям. Всё, что накапливалось во мне за день, находило выход в созерцании живописных и простых улочек. Несмотря на своё внешнее спокойствие, во сне бушевало море, такого же лилового цвета, как свет луны. В одну из таких прогулок я добралась до самой дальней части набережной реки, почти у окраины города. Вода, ударяясь о бетонные стенки моста, разлеталась множеством маленьких кристалликов. В них отражалась я и город позади меня. Секунда — и моё платье было уже лишь наполовину сухое. Я опустила взгляд в самую пучину реки. Течение создавало всё новые волны, которые с нахлёстом устилались поверх старых. Сама река была цвета ночного неба, такого же синего и беспросветно-тёмного. На этом "небе" плавала пена. Она блистала всеми возможными оттенками белого и голубого, извиваясь и принимая всё новые и новые формы и обличия. Небо, как всегда пурпурное, но на удивление почти безоблачное, начинало принимать окрас воды. Я оторвала взгляд от этого замечательного зрелища и собиралась уже направиться домой, как прямо передо мной, будто бы из ниоткуда, появился Томас Мотт. Только не это! Как бы мне поскорее от него отвязаться! Сегодня ведь был такой замечательный день. Почему он снова явился по мою душу!? Сердце затрепетало, но не так, как при встрече с Чарльзом. Оно металось и било меня изнутри. — Элизабет, здравствуй. Ты давно не появлялась в университете, у тебя проблемы. Поделись со мной, я помогу тебе. Наверное, этот человек был единственной моей проблемой. Тревога не отпускала, дыхание сбилось, но я всё ещё старалась мыслить ясно. Он очень сильно раздражал меня. Его скошенный глаз смотрел на реку. Серый цвет его глаз всегда напоминал мне трущобы в дождливые дни Лондона. В одну из прогулок я сильно застряла в своих мыслях и дошла до бедной части Лондона. Неудивительно, но шёл противный, моросящий дождь. Листья уже совсем осыпались, и деревья стояли голые. Для печальности картины все дома были полуразрушенные, а люди ходили либо злые, как башенные собаки (на самом деле, они и выглядели как собаки), либо просто печальные настолько, что готовы были надеть петлю на шею. Многие из них ходили в сопровождении огромного количества детей. И никто в этом месте не выглядел опрятно. Самое страшное, что все они смотрели на меня со злобой и алчностью, как будто это я лишила их всего. Но я шла и смотрела на облака. Как сейчас помню: я увидела в небе огромного херувима. В этот же момент передо мной стеной выросли три юноши. Схватив меня за руки, они потащили меня в кенсал-гринские катакомбы. Двое схватили меня за руки, и как ни старалась я, не могла вырваться. Сердце ёкнуло и чуть не остановилось. Я знала, что повторится то, что случилось в домике садовника десять лет назад, но я этого не хотела. Я извивалась, пыталась ударить их ногами. Третий парень подошёл ко мне. Его лицо было совсем близко к моему. Я чувствовала на своём лице его вонючее дыхание. Зубы этого человека были чёрные, а некоторые и вовсе отсутствовали. Большего я не увидела. Он что-то шептал мне про то, что аристократкам в его районе делать нечего. Двое отпустили меня, и я упала на одну из могильных плит. Я закричала, как только дар речи вернулся ко мне. Он твердил, что это мне не поможет, и я здесь совершенно одна. А в тот момент я молилась, чтобы Томас проследовал меня. Он ведь занимался этим постоянно, неужели сегодня он не мог этого сделать? Отчаянье и злоба овладели мной, но всё подавила беспросветная печаль и смирение. Парень сел коленями на мои ноги. Я взвизгнула от боли. Крик эхом полетел от стен пещеры, так же как боль разнеслась по всему телу. Парень медлил — мои страдания ему нравились, и он не спешил переходить к делу. Он взял меня за запястье и прижал к плите так, чтобы я никак не могла пошевелиться. Я уже чувствовала, как его трясёт от нетерпения, но мои возгласы боли замедляли его. Он хотел насладиться мною вдоль и поперёк. Я могла только видеть потолок. Даже здесь были какие-то резные фигуры, и кажется, что только для меня их и сделали, ведь вряд ли хоть кто-то посмотрит на голову Венеры или Геры на кладбище. Сюда вообще мало кто ходит, даже оплакивать своих родственников сюда пришли бы единицы, и те были бедными старушками без роду и племени. Но вот парень нанёс очередной удар, и я нарочно громко закричала. Ему нравились эти звуки, но я переборщила с громкостью, и он заткнул мне рот своей ладонью, от чего я снова издала стон боли. Он решил, что пора приступать. Медленно стягивая с меня платье, он раздевался сам. И в этот момент на кладбище зашёл, о чудо, сам ангел, спустившийся на моё спасение. Из глаз полились слёзы. — Чарльз, Чарльз! Парни встали на дыбы. Они хотели было прогнать незнакомца, но тот отвесил каждому по оплеухе, так ещё по какой! У двоих шла кровь, а у третьего, который меня держал, опухла губа. Они убежали, крича в след, что они его запомнили. Вернёмся к набережной. Вот такие ассоциации мне внушали глаза этого человека. Мне до боли хотелось ему высказать всё, что я о нём думаю, но я ограничилась одним только: — Вы, Томас Мотт, и есть моя проблема. Развернулась и уверенным, агрессивным шагом я пошла домой, уверовав в то, что завтра я иду в университет. 23.11.18** года. С того дня прошло около полутора месяца. Расписание изменилось, и всё благодаря моей смелости, но я бы скорее сказала, развязности, в тот день. Томас перестал появляться на занятиях, и это радовало всех, и даже преподавателей. С моим возвращением я получила кучу ненужного мне внимания. Парни поражались моим знаниям физики, а девушки каждый раз просили рассказать историю с Томасом Моттом. Я ничего не приукрашивала, а даже наоборот, скрыла максимально много подробностей, чтобы позже у Томаса не было проблем. Даже такому человеку, как он, я не желала зла. Как раньше пела мама: "Человеку зла желает Только злобный человек. Кто таким быть не желает, Пусть забудет он на век О таких словах, как: Зависть, Гнев, Отчаянье, Побег. Если очень-очень хочет Быть хорошим человек." "Но бывают исключения В мире в нашем и чужом. Люди медленно забыли, Кем являются, и нам Нужно просто улыбнуться И напомнить им о том, Что хорошим человеком Быть прекраснее, чем злом." Да, эти строки всегда напоминали мне о дружелюбии и доброте моей матери. Кстати, о ней. Недавно я получила письмо о том, что они все вместе: Габриэль, Катя, Оля и Мама, ждут меня домой на Рождество. Это через месяц, так что мне стоило бы купить подарки. Само письмо выглядело очень красиво. Когда смотрела на аккуратные свечки и снежинки, нарисованные на нём, перед глазами вставал образ матери, которая вырисовывала с таким трепетом каждый символ. Я просто не могла налюбоваться на это письмо, и в этот же день после учёбы направилась к Чарльзу, чтобы попросить его помочь с выбором подарка для всех моих родных. Мы гуляли по магазинам, когда пошёл снег. Снежинки искрились и были как капля воды похожи на те, что рисовала мама, а может, мне просто показалось. Они падали бесшумно и кружились словно в танце. Они вальсировали и падали на руку. Я поймала одну. Её очертания казались чем-то идеальным и совершенным. Я достала свой блокнот для наблюдения за людьми и зарисовала её в мельчайших деталях. Чарльз усмехнулся и обнял меня. Мы оба просто стояли и смотрели, как Лондон покрывается белым полотном. Всё сразу посветлело, и вокруг было невероятно бело. Первое время это очень било по глазам, но через пару минут они привыкли и во всей красе наслаждались снегопадом. Люди бегали туда-сюда, а мы с Чарльзом так бы и стояли, если бы он не отошёл немного от меня. Я повернулась к нему, и в меня прилетел комочек снега. Дальше мы резвились как дети. Я совсем не переживала за покупки, и когда мы оба были уже уставшие и замученные, Чарльз Хилберт подошёл ко мне. Его сильные руки легли на мою талию. Одной рукой он поднял мой подбородок чуть выше, и наши губы соприкоснулись. Несколько сладостных мгновений кончились так быстро и стремительно. Парень отстранился. Всё его лицо было красное — и не понять, то ли от холода, то ли от смущения, но что могу сказать точно: холода я не ощущала. 28.11.18** года. С самого утра я не выходила из комнаты. Сидела перед окном и смотрела на снег. Улицы были совсем белые, они словно дремали под пушистым одеялом. Искорки летели от снега, когда хотя бы малейший лучик солнца падал на белую поверхность. Каждую коробочку я упаковывала по-разному. К примеру, Кате я сделала красно-зелёную в клетку бумагу, перевязала белой лентой, а под неё положила сосновую ветку. Больше всего времени я потратила на поздравительные письма. Ниже их оставлю: "Письмо моей дорогой матери Сесилии" Облепиховый закат Солнце опускал. Время шло, и день за днём меня не отпускал. Мысли вились в голове роем белых пчёл, Их снежинками назвали люди с древних пор. Я на них смотрела смело, Вспоминая о тебе. Сердце, душу мою грели Мысли только о тебе. Мама любила поэзию и часто просила что-то меня написать, но писать стихи я не очень любила. Конечно, в этом не малую роль сыграл Генри Смит. Но в целом, писать их для меня было не так уж сложно. 30.11.18** года. Сегодня я засиделась до поздна за домашними заданиями так, что спать легла уже тёмной ночью. Впервые за долгое время я спала неспокойно. Снова вспомнились кошмары с Томасом, да и сам Томас. Я проснулась от того, что во сне, а может, и не во сне, я услышала настойчивый стук. Я подумала, что раз заснуть уже всё равно не удастся, можно было бы чем-нибудь заняться, но для начала нужно узнать, сколько времени. За окном было темно, темнее, чем когда-либо, так что даже часы рассмотреть не удалось. Единственным выходом было подойти к окну. Страх, кусая меня, расползался по телу вместе с кровью, медленно немели мои ноги, но я всё равно продолжала идти к окну. Я села очень близко к подоконнику и всмотрелась в темноту. Медленно глаза мои привыкали к темноте. Через десять минут я уже отчётливо видела всё. На часах была полночь. Оказывается, что поспала я всего лишь час. Ноги тряслись, и кошмар меня не отпускал. И вот я решилась на отчаянное действие: как бы страшно мне ни было, мне хотелось посмотреть в окно. Голова не хотела поворачиваться, и кажется, что тяжёлая деревянная дверь со старыми петлями открылась бы проще, но я всё же это сделала. И тут же пожалела об этом. За окном стояла человеческая фигура. Руки его прильнули к стеклу так, что их видно было лучше остального. Глаза сверкали непонятным мне, азартным огоньком. Серые. Заметив цвет глаз, я испугалась ещё больше. Тут же, отскочив от окна, я заверещала. По ногам и рукам волной пробежались мурашки. Он, заметив меня, стал стучать. Я схватила лампу и подожгла её. Через минуту человек упал. Но пока он падал, хватался ногтями за стекло. По всей комнате разразился отвратительнейший скрип. Стекло кричало. Этот мужчина смог принести страдания даже стеклу. Теперь оно было всё расцарапано. Я стояла. Не заметила, в какой момент я перестала дышать, но когда услышала громкие шаги и смех, что прорезал гробовую тишину своими истерическими мотивами, я снова глубоко вздохнула. Страх не отпускал меня, и всю оставшуюся ночь я сидела, забившись в угол за кроватью, лишь бы не видеть окон. 19.12.18** года. С того дня Томас снова посещает занятия. Для меня это было шоком: он свалился со второго этажа и ничуть не пострадал. Я даже знать не хочу, как он туда залез. Интуитивно я всё время держалась от него подальше, но с его стороны продолжались преследования. Конечно, я боялась его. Мне было до жути страшно смотреть в его глаза цвета луны и вспоминать тот вечер. Урок за уроком тянулись бесконечно. А в перерывах между ними мне приходилось прятаться в женской уборной. Слава богу, что туда он не пробирался, или, всё же... Нет, даже думать об этом не хочу. Перебегая из аудитории в аудиторию, день подходил к концу. И вот последнее занятие. Кажется, я ждала этого мгновения целую вечность. И вот преподаватель произносит: — Спасибо за занятие, все могут быть свободны. Первым со своего места, к моему удивлению, встал Томас. Все в аудитории всё ещё медленно и вяло, возможно, из-за холода и погоды, собирали свои вещи. Томас со скоростью пули приблизился к моему столу. Пары мгновений, чтобы понять, что он собирается сделать. Мотт встал на колено. В руке — маленькое серебристое с камушком колечко. И тихие возгласы и зевки он заглушил своими словами: — Дорогая Роуз, выходи за меня! И тишина. Его серый глаз блуждал вокруг, а второй смотрел на меня, будто я тут же должна обратиться чем-то волшебным. Возмущение — вот что я ощущала, не страх, не тревогу, а возмещение. Да, я не красавица, но выходить за этого урода я не собиралась. Сейчас мельком вспомнила сон: "Что-то ужасное..." — Должна вам отказать, у меня есть молодой человек. Высокомерно я вздёрнула нос, и волосы рассыпались по плечам. Я больше не боюсь этого человека. А в ответ я услышала: — Пока что... — Что пока что... — Пока что есть. Теперь я и вправду серьёзно испугалась и рванула из аудитории что есть сил. Домой идти я не рискнула, я знала, что сегодня он снова придёт за мной. Я снова шла в одиночестве по улицам. На мне было лёгкое кофейного цвета пальто, на котором поблёскивали чёрные, как уголь, пуговички. На самом деле, сейчас мне стало куда спокойнее, чем было в университете. Я знала, куда направлялась — это было не осознанно, но более чем логично. Хотя в какой-то степени и неправильно. Я шла в пекарню. В кармане куртки у меня лежала маленькая коробочка. Я купила Чарльзу перстень. Целые часы я искала то, что показалось, подошло бы ему. В итоге выбрала небольшой золотой с камнем янтаря по серединке. — Это что, и вправду мне!? — Его радостный возглас отвлёк меня от моих мыслей. — Лиззи, мне и вправду неловко. Я ведь ничего не подготовил. — Чарльз, ты мой лучший подарок. После этих слов я чмокнула его в щёку. А потом он провёл меня до дома. Это был замечательный вечер. 20.12.18** года. В этот раз вокзал не сильно удивил меня. Может, я просто стала такой же, как все люди в Лондоне. Персонал добродушно мне улыбался, я даже заговорила с какой-то женщиной по поводу багажа. Гудок, ещё один. Это объявление на посадку. Я бежала к своей платформе, как из неоткуда появился мой ангел. Он подбежал ко мне и крепко сжал в своих объятиях. Я повисла у него на шее. Вокруг ураганом неслись люди, а мы были в центре смерча, и ничто не могло нас разочаровать. Я горячо поцеловала Чарльза, и когда собиралась уходить, он совершил то, чего я не ожидала. Он взял меня. Его большая и тёплая ладонь обвила моё запястье, а вторая нежно, будто пытаясь не разбить этот момент, как фарфоровую чашу, одела на палец колечко. — Лиззи, ты станешь моей женой? Он прошептал это, но для меня это был раскат грома в ясном небе. Так громко и так ярко я видела и слышала это. — Конечно! Его лицо озарилось, мы ещё раз поцеловались, а после я запрыгнула в поезд. Чарльз Хилберт ещё долго махал мне, и мы оба плакали. Наверное, он махал, пока поезд не уехал за горизонт, а может, и дольше. Где-то в середине поездки я уже перестала сильно цепляться за звуки. И стук колёс будто стал более равномерным и монотонным. И скрипы состава, и гудки. За окнами больше не было размытых пятен. Мне привиделось, что где-то поодаль летит сова, очень красиво она сливалась с белоснежным полотном леса. Я задремала. Мой сон был волшебный. Зима. А вокруг меня летает бабочка, беленькая, и садится на платье, и оно кристально белое с отливами позолоты. Минуту спустя я сообразила, что это мамино свадебное платье. Я кружилась и покачивалась в такт музыке — играла флейта. Рядом стояли деревья, они блестели серебром от инея. Солнце медленно начало опускаться, и вокруг всё стало розовым. Мне привиделось счастливое лицо матери, которая вздыхает и говорит: "Какая же моя девочка большая!". Но наступает ночь, и вместо прекрасного серебра я вижу седину своего отца, его взгляд зол. В холодном поту мне пришлось проснуться. Я, наверное, снова бы уснула, но мысли жжужали пчёлами, как вдруг рядом с дверью моего купе я услышала тяжёлые шаги. Человек посмотрел в окошко, и меня прошибло ещё большей дрожью. — Нашёл. Прочитала я на губах сероглазого мужчины. Мне, наверное, просто показалось, ведь мужчина, пожав плечами, и ушел по своим делам. На самом деле показалось, мало ли людей с серыми глазами и одним косым. Показалось... 25.12.18** года. Вот и подошла к концу моя поездка. В этот раз я не спала так, что название каждого города услышала не сквозь дымку, а чётко и максимально насладилась этим моментом. Легко я перехватила свой багаж у знакомой проводницы. Она улыбнулась и помахала на прощание. На улице было и вправду холодно, по сравнению с Лондоном — здесь было как в Антарктиде. Но ветра почти не было. Пейзаж был завораживающий. Я поняла,что скучала по этому месту. Каждая досточка на этом полу мне была знакома. Я знала, что дальше будет виден маленький мостик. У него отваливается третья доска, и я не раз норовила туда упасть. Перейдя через него, я заметила лебедей. Гордые птицы, выгнув шеи, плыли и искрились подобно айсбергам, но не изо льда, а из снега. Голые, покрытые инием деревья склонились к озеру, и двое из птиц распахнули свои крылья и захлопали оглушающе громко, но при этом грации в них было в трижды больше, чем в кошке. Озеро было частично замёрзшим, и эти маленькие ледяные плиты были самых разных форм. Вся эта картина безумно мне понравилась, я схватила свой блокнот и зарисовала лебедей, и снег, и деревья. Из-за тучи выглянуло солнце. Только сейчас поняла, что всё то время, что я была в Лондоне, солнце вышло всего два раза. В мгновение ока всё заискрилось, а воздух наполнился ароматом хвои и зимней свежести. Колёсами оставим две колеи, И будут летом ждать нас тополи. Но вместо двух останется одна, И та не будет горевать всегда, И помощи дождётся без труда. Спасёт её бездушная тоска. Она подарит той, что нет рода, Свободу мысли, вольные года. Мимо проехала повозка, и стук колёс отбивал чёткую мелодию трудолюбия. До дома оставалось совсем не много, но Габриэль уже ждал меня. Его лицо, как всегда, непоколебимо. Интересно, улыбался ли он хоть раз? Он поздоровался, отвесил мне поклон и отвёл в дом. Помог снять пальто, но с порога Катя прогнала его и решила помочь мне сама. — Ну что, Элиза, рассказывай!! Девушка просто сияла. Мы впервые так надолго расстались. Конечно, они с Олей всегда были вместе, но всё равно, Катерина для меня — самая лучшая подруга. Не медля я начала рассказывать, нарочно упустив всю историю с Томасом и упомянув только о том, что он был уродлив и странен. Не заметила, как за разговорами мы уже сидели на кухне, а Катя приготовила горячий шоколад. В первый раз, отпив, я обожгла себе язык, и боль эту чувствовала до самого вечера, но сладость и наслаждение, которое я испытывала, уют тёплой кружки в моих руках, заставляли пить ещё. Я подошла к главной новости дня: — Катерина, ты не поверишь!! Глаза мои блеснули игривым огоньком. — Я выхожу замуж! Рот служанки раскрылся, и она поспешно прикрыла его рукой. В этот момент я заметила маму, стоящую в дверном проёме. Она плакала, и слёзы радости текли по подбородку маленькими струйками. — Лиззи! Девочка моя, ты почему не написала обэтом. Мама вскинула руками и укоряюще на меня посмотрела. А я хитро улыбнулась и сказала: — Он сделал мне предложение сегодня, на вокзале. Моё лицо сильно изменилось, когда я говорила об этом. Мечтательная улыбочка проскользнула по моим губам. Взгляд затуманился. А когда я уже пришла в себя, мама уже одевала на меня блестящее золотом платье. Я вспомнила сон, и меня кинуло в дрожь, но я быстро успокоилась, чтобы не нервировать маму. Платье и вправду сидело на мне идеально. И яркий свет из окна делал его ещё прелестнее. В комнату зашла Оля. Она, наверное, часа два готова была петь дифирамбы, то платью, то моей фигуре, то шикарному цвету, и так до бесконечности. А в конце уговорила меня заплести. Я сидела смирно и ждала, пока она соберёт мои волосы. Причёска была до жути аккуратная, если сравнивать с хвостиком, с которым я ходила на учёбу, то вообще королевская. Поэтому, следя за каждым движением, я переоделась в вечернее платье для ужина. Уже было около десяти вечера, мы сели за стол. Габриэль всё так же не улыбался, но вроде и не грустил. А вот Маргарет с Катей просто сияли. Они уже вовсю планировали мою свадьбу. Мы с мамой перекинулись парой фраз, но это было излишним — мы и так прекрасно понимали друг друга. От разговоров нас оторвал бой часов. Один... Два... Три... Четыре... Пять... Шесть... Я считала про себя, а потом вспомнила, что нужно загадывать желание. Честно, мне совсем этого не хотелось, и я просто пожелала всем счастья в Новом году. Девять... Десять... Одиннадцать... Двенадцать... Мы подняли бокалы с радостным возгласом, и их звон разнёсся по округе. Да, бывают огорчения, Но такова судьба. Не попросит та прощения Никогда, никогда, никогда. Счастья много не бывает — Так сказали только те, Кто по жизни не был счастлив Никогда, никогда, никогда. Но Элизабет, наверное, Счастье вовсе не имела И получит его только На закате дней своих. Катя и Оля уехали домой, Маргарет ушла чуть позже. Габриэль сказал, что устал, и ушёл спать. Мы с мамой ещё какое-то время поговорили, а потом разошлись. Только я опустилась в постель — меня сразу отключило. 26.12.18** года. В прекрасном расположении духа я сбегаю по лестнице. Руки у меня заняты подарками, так что я даже не видела, что перед собой. Спустившись, я уже предвкушала реакцию всех моих близких людей. Повернула голову и заметила, как красиво за окном. На улице тишина, ещё совсем раннее утро. Первые, едва видные, лучи солнца проскальзывают по льду и снегу. Искрясь и поблёскивая, снег продолжает падать, а снежинки всё так же кружатся в своём рождественском вальсе. Ели пытаются отряхнуть снег со своих гордых зелёных ветвей, то и дело вздрагивая на ветру. Другие деревья стоят неподвижно и непоколебимо. Где-то мимо пролетел крохотный, как красный огонёк в камине, снегирь. Я услышала, как кто-то шуршит в гостиной. Неужели мама уже пошла выполнять нашу семейную традицию? Каждый год, в рождественское утро, хозяйка должна распалить первый огонь в доме и пронести свечу с ним по всем комнатам. Это приносит счастье и благополучие в семью. Если мама и правда начала, то думаю, сейчас самое время вручить ей подарок. Снег одобрительно подмигнул мне, и я, ни секунды не медля, двинулась в сторону гостиной. Я прошу Господа Бога, чтобы никому не посчастливилось встретиться с такой картиной лицом к лицу. Сесилия сидела у камина, уже собиралась его зажечь, а за ней стоял мужчина. В первые мгновения он показался мне незнакомым, но стоило заострить на нём внимание — черты лица в один момент стали знакомыми и такими ненавистными. Это был Томас Мотт. Он навис над ней, в руках с огромным замахом он держал топор. Я выронила все подарки. Может, не сделай я этого, он бы меня не заметил. Мистер Мотт взглянул на меня. Его взгляд был безумен. Он сделал самый честный вид, просто улыбнулся. Улыбка его была отвратительна, кривые зубы казалось, вот-вот вывалятся изо рта. В серых глазах мелькнуло пламя — пламя алчности, ненависти и сильного, почти непреодолимого желания отомстить. Как только я пришла в себя, что есть мочи, закричала: — МАМА, МАМА, ОТОЙДИ ОТТУДА!!! Она повернулась и нежно мне улыбнулась. Это выражение лица навсегда будет травить мою душу. Оно было светлым, на её лбу и в уголках глаз проступили морщинки, это придавало ей ещё более душевный вид. Глаза были прищурены, а волосы небрежно спадали на плечи. Через мгновение, которое длилось слишком мало, в её голову вонзился топор. Первый удар отозвался громким хрустом костей. Потом он занёс топор и с ещё большей силой ударил по её хрупкой головке. Всё это сопровождалось симфонией крика моей матери, а я стояла, как вкопанная, смотря на поблёскивающий топор. Он медленно проходил через её голову. Снова раздался душераздирающий крик. Он лился и лился из её уст, пока убийца не разрезал ей рот. Губы порвались, и больше никогда мама не могла бы петь. Глаза уже закатились так, что ни зрачки, ни радужку было не видно. От того уютного выражения не осталось и следа. Я не понимаю, как это тогда сработало, но мама схватилась руками за голову. Не хочу признавать, но в тот момент я очень испугалась. Мама моя была похожа на ожившего мертвеца, и по лицу её были размазаны текущие из раны пятна крови. Отовсюду лилась кровь. Красные, бесформенные пятна изуродовали всё вокруг. Голова рассоединилась, распалась на две половины. Одна половина с глухим звуком упала на пол. Вокруг неё образовалась серая лужица мозгов. Кровь была везде, особенно на убийце. Чем глубже он всаживал топор, тем счастливее выглядело его лицо. Мне даже казалось, что он вот-вот захохочет, как от смешной шутки или остроты. Теперь блеск глаз стал гордым. Он был вне себя от восторга и напыщенно вышел из комнаты, оставив только изуродованное тело. Он шёл, оставляя кровавые следы. Томас Мотт намеренно вёл окровавленной рукой по стене. Наконец он засмеялся. Сквозь смех слышались глупые, бессвязные речи. Он не смеялся, он ржал, как лошадь. Та самая лошадь, убившая моего отца. И тот же смех, что я слышала, когда он стучал ко мне в окно. Долго я не могла прийти в себя. Первым делом Габриэль позвонил в полицию. А я всё сидела в куче подарков, и пол моего платья пропитался кровью. Катя и Оля сегодня уехали, мама решила дать им выходной, а Маргарет приходит только после обеда, так что из живых в доме только я и Габриэль. Второй, как ни в чём не бывало, принялся наводить порядок дома. Полиция даже не зашла внутрь. Томас валялся у двери; как говорят врачи, потерял сознание от эмоционального возбуждения. Габриэль стирал следы крови, подметал осколки раздробленного черепа. Ходил с таким безэмоциональным выражением лица. Это очень раздражало. Тут трагедия, а он убирает труп так, как будто ему это не впервой и это и есть его работа.