Я сделаю это с улыбкой

— Никогда, Ваше Величество. Чжу Цзяньшэнь не улыбается в ответ, но внутри у него всё теплеет. Эти слова как клятва, уже не первая, и не последняя, но каждый раз они звучат так, словно Ван Чжи выговаривает их с кровью с той самой, которую он готов пролить по приказу Императора. — Тогда иди, — говорит он. — В Восточной ограде опять зреют гниль и шепот. Пусть у них начнёт чесаться кожа от одного твоего взгляда. Я хочу, чтобы они боялись даже дышать, не будучи уверенными, слышишь ли ты их. Ван Чжи кивает. — Я сделаю так, что даже стены будут шептать мне на ухо, Ваше Величество. Когда он уходит, Чжу Цзяньшэнь ещё долго стоит у окна и смотрит, как юноша растворяется в сумерках. Он чувствует, как тянется к нему, остро, жадно, почти физически. Его Ван Чжи, острый как клинок, хрупкий как фарфор, и опасный как яд, которому сам Император добровольно позволяет капать на свой язык. Иногда он думает, а не делает ли ошибку, позволяя себе больше, чем должен? Но в следующую секунду он вспоминает: он сын Неба. Он не может ошибаться по определению. Его желания закон. Ван Чжи идёт быстро, сквозь мрак, по пустым коридорам Запретного города. Он знает, что за ним наблюдают. Он всегда это знает. Это делает его сильнее. Пусть наблюдают. Пусть шепчут. Он будет слышать и знать больше. В Восточной ограде движение. Враг пытается перетянуть на свою сторону старших евнухов, говорит о молодости и неопытности нового назначенца. Ван Чжи уже предупредили. Он готовится к наступлению, тихому как шаг кошки, точному как укус змеи. Ему не нужно кричать. Он говорит тихо и его слышат. Он не ищет преданных он собирает должников. За каждый слух, за каждую услугу, за каждый взгляд. И если нужно, он станет страшнее самого Императора. Поздно ночью Чжу Цзяньшэнь вновь возвращается к себе, к Вань Чжэньэр, и находит её в привычной позе она читает отчёты, поджав под себя ноги. — Ты всё ещё думаешь, что он не наш ребёнок? — спрашивает она, даже не поднимая глаз. — Думаю, что ты слишком хорошо его воспитала, — отвечает он. — Он опасен. — Это делает его полезным, — пожимает плечами Вань Чжэньэр. — И ещё он тебя любит. — Он любит Императора, — уточняет Чжу Цзяньшэнь, — а не меня. Вань Чжэньэр поднимает взгляд и впервые за весь вечер улыбается. — А какая тебе разница? Император долго смотрит на свою жену. Она права. Конечно, права. Через три дня Шан Мин покидает дворец в закрытом паланкине, ночью. Его обвиняют в коррупции, но никто не смеет называть имени того, кто передал доказательства лично в руки Императора. Ван Чжи не говорит об этом он не хвастается. Он просто становится ближе к центру. К Императору. К той самой власти, которой никогда бы не добился, если бы не стал тем, кем стал. Чжу Цзяньшэнь встречает его в покоях. — Я знал, что ты справишься, — говорит он, заливая вино в тонкие фарфоровые чаши. — Ты стал незаменимым, Ван Чжи. — Я не хочу быть незаменимым, Ваше Величество, — тихо отвечает евнух. — Я хочу быть полезным. Император смеётся, легко и тихо. — Ты уже гораздо больше, чем полезен. Он касается его подбородка, мягко, словно тестируя границы. — Ты мой. Всецело. Ван Чжи не опускает глаз, хотя внутри всё сжимается. Не от страха. От чего-то другого. Возможно, от того, что он не может ответить тем же. Его чувства оружие Императора. Его преданность, его же слабость. Его тело, его жизнь, его честь всё принадлежит одному человеку. Но никогда не будет принадлежать ему самому. — Как прикажет Ваше Величество, — шепчет он. Император целует его не нежно, но и не жестоко. Просто чтобы утвердить своё право. Как ставит печать. И Ван Чжи позволяет. Потому что это его долг. Его любовь. Его крест. Он был воспитан, чтобы умереть за Императора. И он сделает это с улыбкой.