Алтарь

Кладбище дышало осенней прохладой. Воздух, прозрачный и чуть звенящий, струился между старыми надгробиями, обвитыми плющом. Солнце, бледное и нежное, проливало последние лучи на потрескавшийся мрамор, освещая буквы полустёртых имён. Было спокойно. Так спокойно, что даже грусть здесь казалась не тяжёлой, а тихой, как старая печаль, с которой давно смирились. Скамейки под раскидистыми клёнами стояли пустые, но не покинутые — будто ждали тех, кто придёт посидеть, вспомнить, помолчать. И казалось, что само время здесь замедляет ход, убаюканное шепотом прошлого. — Бутхилл... Голос Навии прозвучал тихо, почти шёпотом. Каждое слово она выбирала с осторожностью, будто ступала по тонкому льду. — Я знаю, как тебе были дороги те, кто погиб в том... ужасе. Девушка не была уверена, стоит ли продолжать. Но она сделала глубокий вдох и продолжила: — Я не хочу, чтобы тебя мучила мысль о том, что ты так и не смог их похоронить. Что от них не осталось... ничего. Бутхилл замер. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а в глазах вспыхнули тени прошлого. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Перед глазами мелькали образы: Ник и Грей, его братья и сёстры, товарищи, сгоревшие заживо... Клементина. Маленькая Клем, которую он так и не успел защитить. Весь родной Арган-Апачи в руинах. — Я боялась напоминать тебе о случившемся... — Навия осторожно продолжила, — ...поэтому пришлось решить самой, что можно использовать для похоронного алтаря. Собрала хризантемы, говорят, они символизируют память. Нашла гитарку... думаю, твоей дочке она бы понравилась. Она сделала паузу, наблюдая, как его дыхание становится прерывистым. — Алтарь поставила недалеко от могил моих родителей. Среди чужих это было бы... неуместно. Надеюсь, ты не против? Ладонь резко прижалась к лицу, скрывая дрожь в чертах. Пять лет. Пять лет он мчался сквозь страны, сквозь кровь и пороховой дым, не позволяя себе ни секунды покоя. Пять лет был Бутхиллом — призраком с револьвером. И за все эти годы... он даже не подумал о таком простом жесте. Да, он поминал их. Выпивал в одиночестве, шепча проклятия убийцам. Иногда ему даже казалось, что он слышит их голоса. ...но что, если это просто отговорки? Мысль вонзилась в сознание внезапно, острая и беспощадная, словно клинок, пронзающий плоть между рёбер. Бутхилл ощутил боль в груди - невыносимое жжение вины, которое невозможно было заглушить ни годами скитаний, ни пролитой в отместку крови. Картина всплыла перед глазами с пугающей чёткостью: тот самый рассвет, когда он, глупец, облачался в черную форму КММ. Как скрипела грубая ткань на плечах, как холодно блестели чужие пуговицы. Он тогда думал, что это - мудрый тактический ход. Маскировка. Возможность пробраться в стан врага и нанести удар. И тут Бутхилл с ужасом представил другую версию событий. Вот он бросает эту дурацкую форму в угол. Вот бежит к родным, организует оборону, помогает укрыться... Может, хоть кого-то смог бы спасти. Не всех. Возможно, совсем немногих. Но хотя бы одного. Хотя бы свою девочку. Он бы обнял её в последний момент, закрыл бы своим телом от пламени. Или погиб бы вместе с ней - но честно, как дорогой ей отец. Бутхилл был уверен — так бы поступила Навия, окажись она на его месте. А так... В реальности же все его родные умерли в одиночестве. Сгорели заживо, не понимая, почему тот, кого они считали другом, сыном, отцом - вдруг оказался по другую сторону. В форме их убийц. Без последнего слова. Без прощания. Они умерли, думая, что он их предал. И самое страшное - в каком-то смысле они были правы. Горло сжалось. Из глаз ручьями текли слёзы. Колени дрожали. Неужели... он ещё жив? Не "Бутхилл" — не эта пустая, выжженная оболочка, что пять лет существовала лишь ради мести, хоть и пытающаяся сохранять оптимизм несмотря на все травмы. А Рассел. Настоящий. Тот самый, что когда-то смеялся так искренне, что эхо разносилось по всему Арган-Апачи. Тот, кто любил — свою семью, друзей, этот родной клочок земли. Тот, кто ещё надеялся, верил, что завтра будет лучше, что они смогут отстоять свой дом... — Всё в порядке? Голос Навии, мягкий и тревожный, вырвал его из водоворота мыслей. Её пальцы осторожно легли на его плечо, тёплые и живые — якорь в этом внезапно поплывшем мире. — Если тебя это ранит, я уберу алтарь... Мужчина резко встряхнулся, словно пытаясь стряхнуть с себя оцепенение. Старая привычка — попытался ухмыльнуться, выставить напоказ свою привычную дерзость, ту самую, что так часто выручала его в переделках. Но дрожь в губах выдавала его. Слёзы, которые он уже не мог сдержать, говорили громче любых слов. — Нет, всё... всё нормально. Голос сорвался, став сдавленным. Он сглотнул ком в горле, пытаясь собраться. — Алтарь... он нужен. Не убирай. И вдруг — прежде чем Навия успела что-то ответить — Бутхилл рванулся вперёд и вцепился в неё, как тонущий в соломинку. Длинные руки обхватили её плечи, а лицо уткнулось в золотистые волосы. — Спасибо... — прошептал он, и эти слова звучали как молитва, как последний шёпот умирающего, внезапно получившего шанс на спасение. — Спасибо... Навия замерла на секунду, не ожидая такой реакции. Но затем — осторожно, будто боясь спугнуть — обняла его в ответ. Её ладонь легла между его лопаток, мягко, но уверенно, словно говоря: "Я здесь. Ты не один." Он плакал. Не сдержанно, не украдкой, а по-настоящему. Глухо рыдая, всем телом, содрогаясь от каждого вдоха. Впервые за пять лет. Впервые с того дня, когда мир вокруг него обратился в пепел.