Лесное чудо

Рассвет над деревушкой Утиная Гавань был неспешным и влажным, окутывая соломенные крыши и огороды перламутровой дымкой. Первые лучи, робкие и золотые, пробились сквозь листву старого дуба у дома на самой опушке леса и заиграли на подоконнике, где в глиняных горшках дружно зеленели мята, мелисса и шалфей. В доме уже царило движение, точнее, царила Ной – бабушка Пита Понгсакорна, женщина лет семидесяти с хитрыми, как у лесной рыси, глазами и руками, которые за минуту могли и тесто замесить, и веником махнуть, и нежно поправить платок на плечах внука. – Пи-и-ит! – ее голос, звонкий, несмотря на годы, прокатился по маленькому домику, где каждая вещь знала свое место, а воздух был густо пропитан ароматами сушеных трав, развешанных пучками под потолком. – Солнце уже пятки жжет, а ты сопишь, как барсук после зимней спячки! Вставай, лентяй! Травы сами себя не соберут! Пит, уткнувшись лицом в подушку, набитую душистым сеном, лишь невнятно замычал. Ему снилось что-то теплое и зеленое – огромный луг, усыпанный редкими синими цветами, которые он давно искал для нового бальзама. Мысль о том, что это может быть реальностью, а не сном, наконец пронзила сонную дымку. Он резко сел, взъерошив темные непослушные волосы. – Ба, я встаю! – крикнул он, уже спрыгивая с невысокой кровати. – Цветы синие снились! Голубые колокольчики Сомдеша! Может, сегодня найду? Ной, помешивая что-то в котелке над очагом, фыркнула, но в уголках ее глаз заплясали смешинки. – Найдешь, не найдешь – желудок свой кормить надо! Сначала завтрак, потом твои колокольчики. А то опять дотемна пропадешь в чащобе, а я тут волноваться буду, сердце старушечье изнашивать. Иди умывайся, вода в кувшине свежая. Пит быстро умылся ледяной колодезной водой, бодрящий холод окончательно прогнал остатки сна. Он был парнем лет двадцати пяти, с открытым, добрым лицом, на котором легко читались все эмоции – от восторга до упрямого недовольства. Его руки, ловкие и сильные от постоянной работы с растениями, уже тянулись к плетеной корзине и маленькому, острому, как клык, ножу. Завтрак – простая ячменная каша с медом и лесными ягодами – был съеден с привычной скоростью. Мысли Пита уже витали в лесу, среди мшистых стволов и шелеста листьев. – Ба, я пошел! – объявил он, накидывая холщовую сумку через плечо. – Обещаю, до заката! И колокольчики принесу! – И голову на плечах принеси! – отозвалась Ной, уже колдовавшая над грядкой с перцем. – Смотри под ноги, змеи нынче активные. И от Старого Ущелья подальше держись! Слышал, опять вчера ночью выли? Точно не волк... Жутко как-то. Пит только махнул рукой. Бабушка всегда остерегала его от дальних уголков леса, особенно от ущелья на северном склоне. Там, по слухам, водилось что-то... неладное. Но Пит Понгсакорн не верил в страшилки. Лес был его вторым домом, его аптекой, его самым большим увлечением. Каждый корень, каждый листочек, каждая травинка рассказывали ему свою историю, просились в его корзину, чтобы стать спасением от хвори или утешением от боли. Он знал тропинки, как линии на своей ладони, чувствовал настроение леса по пению птиц и шелесту ветра. – Не бойся, ба! Я же осторожный! – крикнул он уже с калитки. – И волки нас боятся больше! Ной покачала седой головой, глядя всему быстро удаляющейся внука. – Осторожный... – пробормотала она себе под нос. – Упрямый, как осел! И добрый... Слишком добрый для этого мира. Господи, только обереги его от всякой нечисти лесной.

***

День Пита прошел в привычном, почти медитативном ритме. Он шел по знакомым тропам, его острый взгляд выхватывал среди зелени нужные растения: пучок зверобоя у ручья, нежные побеги папоротника-орляка для салата, корень валерианы, аккуратно выкопанный из влажной земли. Он разговаривал с деревьями, здоровался с белкой, деловито перебегавшей ему дорогу, прислушивался к журчанию воды и многоголосью птиц. В его душе царил покой и тихая радость от слияния с этим зеленым царством. Он думал о новых рецептах, о старухе Мали из соседней деревни, которой помогали его отвары от боли в суставах, о смешном птенце совы, выпавшем из гнезда на прошлой неделе, которого он вернул родителям. "Так и должно быть," – думал Пит, протискиваясь между двумя старыми вязами. "Все живое связано. Растения лечат, звери и птицы – соседи. Ничего бояться не нужно. Вот только эти глупые слухи про Ущелье..." Несмотря на уверенность, мысль о предостережении бабушки и странном вое, который иногда доносился оттуда по ночам, вызывала легкий холодок под лопатками. Не страх, нет. Скорее... любопытство, смешанное с тревогой. Что там могло выть так тоскливо и одиноко? Неужели правда что-то опасное? К полудню корзина Пита была наполовину полна. Он нашел заросли душицы и тимьяна на солнечной поляне, собрал молодые листья подорожника. Но заветных голубых колокольчиков Сомдеша все не было. Они цвели в тенистых, влажных местах, у самых истоков горных ручьев. А такие места были как раз... ближе к тому самому Ущелью. Пит остановился на развилке троп. Одна, широкая и наезженная, вела обратно к деревне. Другая, узкая и почти заросшая папоротником, уходила вглубь, к подножию скалистого склона, за которым начиналась зловещая для многих территория. Он посмотрел на солнце – до заката еще часа три. Посмотрел на свою корзину. Вздохнул. – Эх, ба, прости... – прошептал он. – Но колокольчики-то очень нужны! Для мази от ожогов... И всего чуть-чуть вглубь. Ну, совсем чуть-чуть. Упрямство перевесило осторожность. Пит свернул на узкую тропинку. Воздух здесь стал прохладнее, гуще, наполненным запахом влажного мха, прелых листьев и чего-то... дикого, незнакомого. Пение птиц стихло, сменившись лишь шелестом листвы и далеким шумом водопада где-то в глубине ущелья. Он шел осторожно, внимательно вглядываясь в сумрак под сенью древних елей. И вот, наконец, у самого края небольшого обрыва, с которого падал тонкий ручеек, он их увидел. Небольшая полянка, залитая зеленоватым полусветом, была усыпана нежнейшими голубыми цветами, похожими на крошечные колокольчики. Они звенели тишиной и прохладой. – Сомдеш! – воскликнул Пит, и его лицо озарилось восторженной улыбкой. Все тревоги мгновенно испарились. Он осторожно подошел, опустился на колени и начал срезать цветы, бережно укладывая их в корзину поверх других трав. – Красавчики! Как же я вас искал! Он был так поглощен работой, так счастлив своей находкой, что не сразу услышал. Сначала это был лишь тихий звук – хруст ветки где-то выше, по склону. Пит замер, насторожившись. Лес вокруг внезапно показался слишком большим и слишком тихим. Потом – шелест, будто что-то крупное осторожно пробиралось сквозь заросли папоротника. Сердце Пита застучало громче. Он медленно поднял голову, вглядываясь в зеленую мглу между стволами деревьев. Там, на фоне темной скалы, мелькнуло что-то... нечеловечески большое. Что-то покрытое темной, почти черной шерстью, с мощными очертаниями. И пара глаз – светящихся, как раскаленные угли в печной темноте, желтых и невероятно древних – уставилась прямо на него из чащи. Взгляд был полон такой первобытной ярости, такой безысходной боли и... изумления? Взгляд застигнутого врасплох зверя, который и сам не ожидал встречи. Пит не крикнул. Не побежал. Он просто замер, как заяц перед удавом, корзина с драгоценными колокольчиками безвольно соскользнула с его колен. Весь его мир, такой понятный и дружелюбный, сузился до этих двух горящих точек во мгле. Бабушка предупреждала. Лес хранил свои тайны не просто так. И вот она – одна из них. Большая, темная, дышащая дикой силой и непонятной обидой. И смотрящая прямо на него.