Лесное чудо

Время замерло вместе с дыханием Пита. Горящие желтые глаза в сумраке казались порталом в другой, дикий и пугающий мир. Каждый инстинкт кричал бежать, спотыкаясь о корни и камни, пока хватает сил. Но ноги будто вросли во влажный мох. Он видел не только ярость в том взгляде. Видел боль, глубокую и одинокую, как эхо в пустом ущелье. И еще кое-что – когда тень отступила на шаг, скользнув за ствол сосны, Пит заметил неуклюжесть движения, едва уловимую хромоту могучего зверя. Хромает, – пронеслось в голове Пита, странно отрезвляя. Страх не исчез, он сжал горло холодным комом, но поверх него всплыло что-то другое, знакомое и неукротимое – желание помочь. Это был его дар и его проклятие. Видя страдание – будь то сломанное крыло птицы или стонущий от лихорадки сосед – он не мог отвести взгляд и уйти. Бабушка сто раз ворчала: "Сердце у тебя, Питушка, шире Утиной Гавани, а мозгов иногда – с горошину! Опасно это!" Зверь вышел из-за дерева снова. Огромный, черный как сама ночь волк, но... не волк. Слишком крупный, слишком осознанный в каждом движении, слишком насыщенный древней силой, вибрирующей в воздухе. Он зарычал, низко, гулко, заставляя дрожать листья на ближайших кустах. Предупреждение. Шагнул ближе, осторожно, явно щадя правую переднюю лапу. Припадал на нее, перенося вес. Пит сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях. Его руки, привыкшие к нежному обращению с хрупкими растениями, сжались в кулаки, потом разжались. – Эй... – голос сорвался в шепот. Он сглотнул, заставил себя говорить громче, четче, стараясь звучать спокойно, как разговаривал с испуганным лесным зверем. – Эй, большой... Вижу, тебе больно. Лапа? Волк остановился в десяти шагах. Губы приподнялись, обнажая клыки, способные перекусить молодое деревце. Желтые глаза сузились, изучая это дерзкое, дрожащее существо, которое не бежало. – Я... я травник, – продолжал Пит, медленно, очень медленно опускаясь на корточки, стараясь казаться меньше, не угрожающим. Его взгляд не отрывался от поврежденной лапы. – Пит. Живу там, в деревне. Собираю травы, лечу. Дай посмотрю? Может... могу помочь. Рычание усилилось, стало угрожающим. Волк сделал еще полшага вперед, его могучая грудь вздымалась. Пит замер, сердце колотилось как бешеное. Но он уже увидел – неестественный угол, в котором стояла лапа, след крови на темной шерсти выше запястья. Это было не просто растяжение. Возможно, вывих, или глубокий порез, или... Это требовало внимания. Сейчас. Упрямство, то самое, из-за которого он полез в запретное ущелье, вспыхнуло ярче страха. Он не мог уйти. Не зная, откуда берется смелость, Пит медленно, плавно протянул руку ладонью вверх – жест, лишенный агрессии, но полный решимости. – Прошу, – сказал он тихо, но твердо. – Ты же не можешь так. Больно же. Дай посмотрю. Я не сделаю больно. Обещаю. Желтые глаза метнули молнии. Волк замер, будто ошеломленный наглостью просьбы. Воздух трещал от напряжения. Казалось, еще мгновение – и клыки вонзятся в протянутую руку. Но... но произошло невероятное. Рычание не стихло, но и не перешло в атаку. Зверь как будто колебался. Его взгляд скользнул с лица Пита на его руку, потом снова на лицо, словно пытаясь прочитать истинные намерения в этих широко распахнутых, полных не страха (хотя страх был!), а беспокойства глазах. Пит не отводил руку. Дрожь бежала по его спине, но он держался. Его упрямая доброта была сильнее инстинкта самосохранения в этот миг. – Вот так, – прошептал он ободряюще, больше себе, чем волку. – Все нормально. Только посмотреть. Он не ждал разрешения. Осторожно, сантиметр за сантиметром, он пополз вперед по мху, не сводя глаз с зверя, его протянутая рука все еще была открытым знаком. Волк напрягся, шерсть на загривке встала дыбом, рычание стало предсмертным ворчанием. Но он не двинулся с места. Не бросился. И вот, преодолев эти немыслимые несколько метров, Пит оказался в шаге от могучей твари. Запах дикости, крови и чего-то древнего, как сам лес, ударил ему в ноздри. Он видел каждую отдельную шерстинку на огромной голове, чувствовал жар, исходящий от тела. Страх сжал его внутренности в ледяной кулак. Но он протянул руку дальше – не к голове, нет, это было бы самоубийством, – а к больной лапе. – Вот сюда? – спросил он, почти не дыша, кончики его пальцев дрожали всего в сантиметре от темной шерсти над скакательным суставом. – Дай... Рычание стало оглушительным. Волк резко дернул головой, брызжа слюной. Пит вскрикнул и отпрянул, но не убежал. Он зажмурился на мгновение, собираясь с духом. – Я же сказал – не сделаю больно! – выпалил он с внезапной дерзостью, вызванной адреналином и жгучим желанием помочь. – Но если не посмотреть, будет хуже! Ты же сильный! Потерпи немного! Он снова двинул руку вперед. На этот раз быстрее, решительнее. Его пальцы коснулись жесткой, теплой шерсти над больным местом. Волк вздрогнул всем телом, как от удара током. Раздался короткий, яростный лай, больше похожий на удар грома. Пит зажмурился, ожидая боли, ожидая, что огромные челюсти сомкнутся на его предплечье... Но укуса не последовало. Только тяжелое, хриплое дыхание где-то над его головой. Пит открыл глаза. Его рука все еще лежала на лапе зверя. Волк стоял, оскаленный, дрожащий от напряжения и невероятных усилий сдержать ярость, но... он терпел. Желтые глаза горели немым вопросом, смешанным с яростью и чем-то еще – шоком? Недоумением? – Видишь? Ничего страшного, – прошептал Пит, облегченно выдыхая. Его пальцы начали осторожно раздвигать густую шерсть, обнажая кожу. Он почувствовал липкую влагу – кровь. – Ох, порезал ты себя... Глубоко. И сустав... он не на месте. Вывих, кажется. – Он осторожно ощупал область сустава, и волк резко дернулся, издав сдавленный стон. – Тссс, знаю, знаю, больно. Надо... надо вправить. И травы приложить, чтобы зажило и боль ушла. Он посмотрел вверх, прямо в эти пылающие желтые глаза. Страх еще клубился в нем, но его оттесняла профессиональная сосредоточенность и та самая упрямая жажда помочь. – Я могу это сделать, – сказал он твердо. – Но тебе надо... надо довериться. Совсем чуть-чуть. И потерпеть. Обещаю, потом будет легче. Согласен? Волк смотрел на него. Дышал тяжело. Весь его вид говорил о борьбе – борьбе между дикой сущностью, приказывающей разорвать этого наглого двуногого, и... чем-то новым. Незнакомым. Теплым прикосновением, которое не причиняло боли, а обещало ее облегчить. И вопросом, который звучал в его собственной, человеческой душе, скованной звериной формой: А что, если...? –Но тебе нужно будет пойти со мной в деревню. У меня нет с собой нужных трав, да и тут, в лесу, неудобно –сказал Пит серьёзно. Глаза волка – огромные, янтарные, полные немой ярости и глубочайшего недоверия – снова метнули искры при словах "пойти домой". Он резко отдернул больную лапу, чуть не сбив Пита с ног, и отступил на шаг, зарычав так, что по спине юноши пробежали ледяные мурашки. Довериться достаточно, чтобы позволить прикоснуться к ране? Возможно. Но пойти в деревню, к людям? Это было равносильно предложению прыгнуть в костер. – Нет, – казалось, говорил весь его грозный вид, шерсть дыбом, клыки обнажены. – Безумие. Уйди. Но Пит уже увидел. Увидел глубокий порез, который без должной обработки мог загноиться, превратив могучую лапу в источник мучительной смерти. Увидел неестественный выверт сустава, который без вправления навсегда оставит зверя калекой, уязвимым и слабым. Страх перед этим исходом перевесил страх перед самим зверем. – Ты не понимаешь! – воскликнул Пит, поднимаясь во весь рост, хотя его колени все еще дрожали. Он указал на кровавую рану. – Это же глубже, чем кажется! А сустав... если его не поставить на место сейчас, он так и останется! Ты будешь хромать всегда! Понимаешь? Всегда! – Он сделал шаг вперед, вопреки новому предупреждающему рыку. – А в лесу... тут грязь, микробы! Тут хищники, которые почуют слабину! Ты же не сможешь нормально охотиться, защищаться! Это самоубийство! Волк лишь глубже припал на здоровую лапу, желтые глаза сузились до щелочек. "Уходи, глупец". Но Пит был упрям, как старый дуб, и сейчас его упрямство подпитывалось жгучим чувством ответственности. Он нашел этого зверя, он дотронулся до него, он пообещал помочь. И он не собирался отступать. – Ладно, – заявил он с внезапной решимостью, которая, вероятно, граничила с безумием. – Не хочешь идти сам? Значит, я помогу! Прежде чем волк осознал намерение этого бесшабашного человечка, Пит резко наклонился и... схватил его за здоровое запястье чуть выше больной лапы! Он не тянул – он просто держал, изо всех сил своих травяных, но крепких рук, упираясь ногами в скользкий мох. – Пошли! – скомандовал он, и в его голосе прозвучала такая нелепая, отчаянная смесь страха и непоколебимости, что волк на мгновение остолбенел. – Домой! К бабушке! У нас есть все, что нужно! Чистые бинты, сильные травы, вода горячая! Ты не можешь здесь оставаться! Волк попытался вырваться. Легкий рывок – и Пита отбросило бы к ближайшему дереву. Но... но этот рывок не последовал. Зверь замер, словно парализованный абсурдностью ситуации. Этот крошечный, пахнущий землей и травами человечек... держал его? И приказывал? Вегас Терапаньякун, чье имя наводило ужас в глухих преданиях, кого столетия одиночества и людской жестокости окутали ледяной броней, стоял в оцепенении, глядя на упрямое, покрасневшее от усилия лицо Пита. Гнев боролся с недоумением, а где-то в самой глубине, под спудом вековой боли, шевельнулось что-то странное... почти смешное. Безумие. – Ну же! – настаивал Пит, слегка потянув. Он был похож на муравья, пытающегося сдвинуть камень. – Я не брошу тебя тут! Ба даст мне подзатыльник покрепче любого твоего укуса, если я вернусь один, а тебя оставлю погибать! Пошли! И не рычи, а то спугнешь мои колокольчики! Он кивнул на рассыпавшиеся цветы. Этот последний абсурдный аргумент, кажется, окончательно сбил волка с толку. Или просто боль в лапе и потеря крови брали свое. С глухим, не то стонущим, не то ворчливым звуком, больше похожим на фырканье раздраженного медведя, чем на волчий рык, Вегас... сделал шаг. Небольшой, неохотный, щадящий больную лапу, но шаг. В сторону тропы, ведущей из ущелья. – Вот так! Молодец! – ободрил его Пит, и его лицо осветилось победной улыбкой, совершенно не соответствующей серьезности момента. Волк двигался за ним, тяжело дыша, его огромная голова опущена, глаза полны немого изумления и остатков ярости.

***

Это было самое нелепое и напряженное шествие через лес: маленький травник, тащащий за собой (или сопровождаемый) огромного черного зверя, который временами останавливался, бросая на своего "спасителя" взгляд, полный немого вопроса "Ты вообще в своем уме?". Путь к дому на опушке показался Питу вечностью. Каждый шорох в кустах заставлял его вздрагивать, а волка напрягаться, готовясь к обороне или бегству. Но они дошли. Сквозь вечерние сумерки уже виднелась знакомая соломенная крыша, теплый свет в окошке и фигура Нои, которая вышла на крыльцо, приглядываясь к темнеющему лесу. – Ба! – закричал Пит еще издалека, стараясь звучать бодро, но голос его предательски дрожал. – Ба, я тут... гостя привел! Ной приставила ладонь ко лбу, щурясь. – Питушка? Что ты там бормочешь? И где твои колокольчики, небось... – Она замолчала, замерла. Ее острый взгляд пробил вечернюю дымку и упал на огромную, темную фигуру, бредущую за внуком. Секунда тишины. Потом... взрыв. – ПИТ ПОНГСАКОРН!!! – ее вопль потряс тишину Утиной Гавани громче любого волчьего воя. – ЭТО ЧТО ТАКОЕ?! НЕУЖЕЛИ ТЫ... ТЫ ПРИВЕЛ ЭТОГО... ЭТОГО ЛЕСНОГО ЛЮДОЕДА К НАМ ДОМОЙ?! ДА Я ТЕБЕ ГОЛОВУ ОТОРВУ, БЕЗМОЗГЛЫЙ МАЛЬЧИШИЩЕ! ГОСПОДИ, ОН ЖЕ НАС СЕЙЧАС ВСЕХ ПЕРЕЖРЕТ!!! Она схватила первое, что попалось под руку – тяжелый деревянный веник, стоявший у крыльца, – и замахнулась им, как мечом, спускаясь по ступенькам навстречу кошмарному зрелищу. Лицо ее пылало гневом, смешанным с диким, первобытным страхом. Пит бросился вперед, заслоняя собой волка, который замер, как изваяние, лишь глубже прижав больную лапу к земле и издав низкое, предупреждающее ворчание. Его желтые глаза сузились, оценивая новую угрозу – маленькую, седую, но невероятно грозную. – Ба, стой! Не бей! – закричал Пит, размахивая руками. – Он раненый! Сильно! Я не мог оставить! Он... он не людоед! Он... ну, он терпел, когда я смотрел лапу! Смотри! Пит отчаянно указал на окровавленную шерсть и неестественно вывернутый сустав. Ной, уже занесшая веник для сокрушительного удара по спине внука (а может, и по волчьей морде, если повезет), замерла. Ее взгляд, яростный и испуганный, скользнул с лица внука, полного отчаянной мольбы, на лапу зверя. Опытный взгляд травницы, видевший множество ран и у людей, и у животных, мгновенно оценил серьезность повреждения. Гнев на лице сменился гримасой ужаса и... профессионального интереса. – Раненый? – выдохнула она, опуская веник, но не выпуская его из рук. Ее глаза метались от Пита к волку и обратно. – Ты совсем рехнулся, мальчик? Привести этакого... в дом! Да он же... – Она снова взглянула на лапу, на сгустки крови на темной шерсти. Потом – в горящие, настороженные глаза зверя. Увидела не только злобу, но и боль, и усталость, и ту самую глубокую отчужденность, которая тронула когда-то и Пита. Ной медленно выдохнула. Гнев уступил место холодному ужасу и суровой необходимости. – Ладно. – Ее голос стал резким, командным. – Раз уж натворил, теперь отвечай. Быстро! Веди его... в сарай. К стойлу козы. Там чисто, сухо. Я принесу кипятку, тряпья и трав. И смотри, чтобы он меня не съел, пока я несу! А потом... потом мы с тобой поговорим, Питушка. Очень серьезно поговорим. Она бросила на внука взгляд, обещающий не просто подзатыльник, а целую лекцию о выживании, после чего резко развернулась и скрылась в доме, громко хлопнув дверью. Пит облегченно вздохнул, хотя понимал, что самое страшное – объяснения с бабушкой – еще впереди. Он осторожно обернулся к волку. – Ну, слышал? В сарай. Там... уютно. И Ба поможет. Она хоть и кричит, но золотые руки. – Он снова сделал робкий жест в сторону небольшого крепкого сарая. – Пошли? Пожалуйста? Вегас Терапаньякун, древний оборотень, переживший века и человеческую жестокость, глядел на освещенный теплым светом дом, на хлопающую дверь, из-за которой уже доносился звон котлов и сердитое бормотание, и на этого невероятного, упрямого, смертельно напуганного, но не отступающего человечка. Он издал еще один глубокий, хриплый звук – не рык, не стон, а что-то среднее – и, волоча больную лапу, медленно, неохотно, но все же направился туда, куда указывал Пит. В сарай. В неизвестность. Ведомый упрямством и странной, безумной надеждой, которую он сам себе боялся признать.