Лесное чудо

Теплый, пропахший сеном и сушеными яблоками воздух сарая казался густым от напряжения. Вегас забился в самый дальний угол, за козьим стойлом, превратившись в сгусток дрожащей черной ярости и боли. Его желтые глаза, как два раскаленных угля, следили за каждым движением Нои, которая, отбросив первоначальный ужас, действовала с сосредоточенной быстротой опытной травницы. Она поставила на землю ведро с парящей водой, кинула клок чистых, грубых тряпиц и разложила пучки трав: зверобой, подорожник, кору дуба. – Держи его, Питушка, – скомандовала она резко, но без прежней ярости. – Крепче! Если дернется – кости не соберем! Пит, бледный, но решительный, прижался всем телом к могучей шее волка, обхватив ее руками. Он чувствовал, как бьется бешено сердце зверя под густой шерстью, как дрожат мышцы от напряжения и страха. – Тссс, большой, тссс, – шептал он, уткнувшись лицом в горячий бок. – Сейчас будет больно, но потом... потом станет легче. Держись. Пожалуйста, держись. Ной опустилась на колени перед больной лапой. Ее движения были точными, быстрыми. Мокрой тряпицей она осторожно промыла рану, смывая запекшуюся кровь и грязь. Пит видел, как вздрогнул Вегас, услышал сдавленный стон, похожий на скрежет камней. Ной нахмурилась, изучая глубокий порез. – Ох и зацепил же ты себя, темнюга, – пробормотала она. – До самой кости царапина. Грязь набилась. Сейчас почистим. – Она взяла чистую тряпицу, окунула в кипяток (остуженный до терпимой температуры), и, не обращая внимания на новый, грозный рык, начала тщательно вычищать рану. Вегас зарычал так, что задрожали стены сарая, его тело напряглось, как тетива лука, но Пит изо всех сил удерживал его, прижимаясь сильнее. – Почти, почти, – уговаривал Пит, сам едва сдерживая дрожь. – Ба, смотри, сустав! Ной переключила внимание. Ее пальцы, сильные и ловкие, несмотря на возраст, осторожно ощупали вывернутый сустав. Лицо стало сосредоточенным, почти суровым. – Вывих, – констатировала она. – И сильный. Надо вправлять. Сейчас. – Она посмотрела на Питу, потом на волка. – Питушка, держи его мертвой хваткой. Ты, темный, – она ткнула пальцем в сторону волчьей морды, – если укусишь моего внука – вылечим, а потом съедим. Понял? Держись. Будет больно, как чертям в аду, но быстро. Она взяла больную лапу двумя руками, одна крепко обхватила запястье выше вывиха, другая – ниже. Пит вцепился в шею Вегаса изо всех сил, закрыв глаза. Он чувствовал, как зверь замер, затаив дыхание, предчувствуя неотвратимое. – Раз! – резко и мощно дернула Ной. Раздался громкий, жуткий щелчок, смешанный с душераздирающим воем Вегаса. Его тело дернулось с такой силой, что чуть не вырвалось из объятий Пита. Пит вскрикнул, но не отпустил. Ной быстро ощупала сустав – теперь он стоял правильно. – Готово, – выдохнула она, вытирая пот со лба. – Теперь рана. Она быстро растерла в деревянной ступке зверобой и подорожник с небольшим количеством меда, получив густую зеленоватую пасту. Аккуратно наложила ее на очищенную рану, поверх положила чистую тряпицу и туго, но не пережимая, забинтовала лапу кусками холста. – Вот, – сказала она, вставая и отряхивая колени. – Не наступать сутки. Рана чистая, мазь вытянет грязь и заживит. Сустав болеть будет, но заживет. – Она посмотрела на Вегаса. Зверь лежал, тяжело дыша, его огромная грудь ходила ходуном. Ярость в глазах сменилась изнеможением и глухой, животной болью. Он смотрел на перебинтованную лапу, словно не веря, что кошмар закончился. Облегчение длилось ровно три секунды. Потом Ной повернулась к Питу. Ее лицо, только что сосредоточенное и профессиональное, снова потемнело грозовой тучей. Быстрым, неожиданным движением она протянула руху и мертвой хваткой вцепилась в ухо внука. – А теперь – ТЫ, сорванец окаянный! – прогремел ее голос, не оставляя сомнений в серьезности намерений. – Идем! Без разговоров! – Ай! Ба, отпусти! – взвизгнул Пит, согнувшись в три погибели под неумолимой тягой. – Ему... Ему же нужно... – Он, как выяснилось, умеет терпеть! – отрезала Ной, решительно таща Пита через двор к дому. – А вот ты, похоже, забыл, что такое страх и уважение к лесу! Сейчас напомню! Дверь дома захлопнулась за ними. Вегас, приподняв голову, услышал сначала сердитые возгласы Нои (слова "безрассудство", "смерть", "башка на плечах для красоты?" неслись через дерево), потом – резкие хлопки, явно не ладонью по столу, потом – приглушенный вскрик Питу и сдавленное: "Ба, прости! Больно же!". Потом еще хлопки, уже тише, и долгий, строгий монолог бабушки, на который изредка пробивалась жалобная писклявая реплика внука. В сарае воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Вегаса и мирным жеванием сена козой в соседнем стойле. Боль в лапе, хоть и сильная, была теперь четкой, локализованной, а не диким, рвущим все внутри мучением. Травяная паста приятно холодила рану. Но что-то новое, непривычное шевелилось в груди зверя, поверх боли и усталости. Вина? Стыд? Этот маленький, упрямый человек... его избили из-за него. Из-за того, что он рискнул помочь. Вегас закрыл глаза, пытаясь загнать это странное, щемящее чувство обратно в темный угол души, где хранились все остальные боли. Прошло время. Сумерки сгустились в полночь. Дверь сарая скрипнула. На пороге, освещенный лунным светом, стоял Пит. Он шел осторожно, чуть скованно, лицо его было заплаканным и виноватым. В руках он нес миску с водой. – Э-это тебе, – прошептал он, подходя к стойлу. – Ба сказала, пить дать... если захочешь. – Он поставил миску на пол, но не уходил. Стоял, опустив голову, переминаясь с ноги на ногу и явно испытывая дискомфорт при каждом движении. – Прости... что втянул тебя в эту историю. Ба... ба права была. Опасно. Но... но я не жалею, – добавил он вдруг, поднимая на волка упрямый, все еще влажный взгляд. – Лапа... лапа же теперь заживет. Вегас смотрел на него. На этого смешного, нелепого, храброго до безрассудства человечка, который сейчас выглядел таким... маленьким и побитым. Из-за него. Тот самый щемящий комок в груди сжался больно. Зверь медленно, с трудом приподнялся на здоровых лапах. Он не рычал. Не скалился. Он подошел к Питу, шаг за шагом, осторожно, чтобы не наступить на больную лапу. Пит замер, широко раскрыв глаза, но не отступил. Наоборот присел на корточки, осторожно, чтобы боли было как можно меньше. Вегас опустил свою огромную голову. И... очень осторожно, почти невесомо, лизнул Питу щеку. Шершавый, теплый язык коснулся слезы. Пит ахнул от неожиданности. Потом Вегас легонько ткнулся холодным носом в его руку, позволяя тому коснуться своей головы. Жест был красноречивее слов: "Прости. Спасибо. Жаль." – Ох... – выдохнул Пит, и его лицо медленно расплылось в робкой, сияющей улыбке, затмевая следы слез и боль от бабушкиного воспитания. Его пальцы, дрожащие от волнения, осторожно коснулись густой, жесткой шерсти между ушами волка, потом погладили мощную шею. – Ничего... ничего, большой. Главное – ты теперь поправишься. А у меня... – он потерся задом, – у меня тоже скоро пройдет. Ба метко бьет, но справедливо. Он простоял так еще несколько минут, гладя молчаливого зверя, который терпел прикосновения, лишь изредка тяжело вздыхая и тычась носом в его ладонь. В холодном, пропахшем болью и травами сарае, под кротким светом луны, родилось что-то хрупкое и невероятное – первая ниточка доверия между оборотнем, познавшим лишь горечь одиночества, и травником, чье упрямое доброе сердце оказалось сильнее страха. И пока Пит шептал утешительные слова, а Вегас слушал, закрыв глаза, казалось, что даже боль в лапе и боль в мягком месте уступали место странному, теплому умиротворению. Ненадолго. Всего на час. Но это был начало.

***

Лунный свет, пробиваясь сквозь щель в ставнях, серебрил край соломенного тюфяка, на котором ворочался Пит. Каждый поворот отзывался тупой болью в мягком месте – наглядное напоминание о бабушкиной "справедливости". Но больше, чем собственная боль, его глодала тревога. Из окна он видел темный силуэт сарая. Там, в холодном углу за козьим стойлом, лежал Вегас. Перебинтованная лапа, боль, чужое, враждебное место... "Холодно ему там!" – упрямо твердила мысль Питу, заглушая голос разума, напоминавший о шерсти и дикой природе зверя. "Холодно и одиноко. А он же... он терпел, когда ба лечила. И лизал меня..." Решение созрело стремительно, подогретое жалостью и остатками адреналина. Пит тихо, как мышь, поднялся с постели. Боль заставила его скривиться, но он стиснул зубы. На цыпочках пробрался на кухню, схватил с полки баночку с остатками меда (отличное болеутоляющее и успокоительное для зверей, как он читал) и кусок вчерашнего хлеба. Потом замер у двери в сени, прислушиваясь. Из-за перегородки доносилось ровное, чуть храпящее дыхание Нои. Ба спала. Сердце Пита колотилось, как барабан, когда он неслышно проскользнул во двор. Ночной воздух был свеж и колюч. Сарай казался черной пещерой. Пит осторожно приоткрыл дверь, скрипнувшую тихо-тихо. – Эй, большой... – прошептал он в темноту. – Не спишь? В ответ из глубины донелось глухое ворчание – не злое, скорее вопросительное и усталое. Два желтых глаза зажглись во мраке, как фонарики. – Слушай, тут идея, – Пит подкрался ближе, опустившись на корточки перед волком. Он протянул кусочек хлеба, смазанный медом. – В сарае холодно. И пахнет козой. А у меня в комнате... тепло. И коврик мягкий у кровати. Хочешь перебраться? Тайком? Ба не узнает до утра! Вегас настороженно понюхал угощение. Медовый аромат перевесил осторожность. Он аккуратно взял хлеб, раздавив его мощными челюстями. Пит видел, как зверь напрягся, пытаясь встать на трех лапах. Больная лапа висела плетью. Каждый шаг Вегаса по скрипучим половицам двора казался Питу оглушительным грохотом. Он кряхтел под тяжестью, боль в попе вспыхивала с новой силой, а волк, тяжело дыша, осторожно переставлял лапы, стараясь не наступать на больную. Казалось, луна светила ярче обычного, освещая их нелепую процессию. Они проползли через сени (Пит затаил дыхание, проходя мимо двери бабушки) и втиснулись в узкую дверь комнатушки Пита. Комната была крошечной. Кровать, сундук, стол, заваленный гербариями и склянками, и... маленький лоскутный коврик у кровати. На него-то Пит и направил своего гигантского "гостя". – Вот, ложись тут, – прошептал он, помогая Вегасу опуститься. – Мягко? Тепло? Вегас, с трудом уместившись на коврике (его крупные задние лапы все равно вываливались за пределы), тяжело вздохнул. Он оглядел тесное пространство, полное человеческих запахов – трав, мыла, самого Пита. Желтые глаза в темноте светились непонятным чувством – то ли недоумением, то ли благодарностью, то ли усталостью. Он положил голову на лапы и тихо заворчал – звук, похожий на мурлыканье огромного кота. Пит улыбнулся в темноте, несмотря на ноющую боль. Он осторожно присел на край кровати, протянув руку, чтобы погладить волка между ушами. – Спи, большой, – прошептал он. – Утро вечера мудренее... а ба, надеюсь, проснется не очень мудреной. Утро наступило слишком быстро. Первые лучи солнца еще только золотили верхушки деревьев за окном, когда дверь в комнату Питу распахнулась с привычной бабушкиной энергией. – Питушка! Вставай, соня! Пора... – Голос Нои оборвался на полуслове. Она замерла на пороге, как вкопанная. Ее острый взгляд скользнул с кровати, где Пит, разбуженный ее криком, сидел, потягиваясь и морщась от боли, на пол... где занимал добрую половину пространства огромный, черный, как ночь, волк. Вегас приподнял голову, его желтые глаза, еще сонные, но уже настороженные, встретились с ошарашенным взглядом Нои. Он не рычал. Просто смотрел. Тишина повисла густая, как кисель. Пит почувствовал, как у него похолодело все внутри. – Это... – Ной произнесла слово тихо, но с такой ледяной интонацией, что Пит съежился. – Это... что? Декорация? Новый коврик? Или мне показалось, что ЭТО, – она ткнула пальцем в сторону Вегаса, – должно было быть В САРАЕ?! – Ба... – попытался запищать Пит, отползая к изголовью кровати. – Он же... ему там было холодно! И лапа болела! А тут тепло и... и я присмотрю! – ТЕПЛО?! – голос Нои взвился до небес. Она вошла в комнату, и казалось, она выросла в размерах, заполняя собой все пространство. Ее лицо пылало гневом, смешанным с ужасом. – Ты привел ЛЕСНОГО ХИЩНИКА В СВОЮ СПАЛЬНЮ?! ПРЯМО НА МОЙ СТАРЫЙ КОВРИК?! ДА ТЫ СОВСЕМ БЕЗ МОЗГОВ РОДИЛСЯ, ПИТ ПОНГСАКОРН?! ОН ТЕБЯ НОЧЬЮ СЪЕСТЬ МОГ! ИЛИ Я ТЕБЯ ВЧЕРА МАЛО ОТШЛЕПАЛА, ЧТОБЫ ДОШЛО?! Она не стала ждать ответа. Быстрым, как молния, движением она снова вцепилась в несчастное ухо Пита и потащила его, как мешок с картошкой, с кровати. – Ай-ай-ай! Ба, отпусти! Он же не тронул! Смотри, он мирно лежит! – вопил Пит, беспомощно болтая ногами. – Мирно?! – фыркнула Ной, протаскивая его мимо притихшего и явно смущенного зверя. – Это он ПЕРЕД ЗАВТРАКОМ РЕЛАКСИРУЕТ! ИДИ СЮДА, СОРОДИЧЕ! СЕЙЧАС Я ТЕБЕ НАПОМНЮ, ЧТО ТАКОЕ ХОЛОД САРАЯ И ГОРЯЧИЕ БАБУШКИНЫ РУКИ! Дверь в кухню захлопнулась. Вегас приподнял голову, его чуткий слух уловил знакомую симфонию: гневный монолог Нои ("комната!", "хищник!", "безрассудство!", "голова для шапки?!"), резкие, звонкие шлепки (явно не по столу), жалобные вскрики Пита ("Прости, ба! Больно! Больше не буду!") и снова шлепки, уже чуть тише, но не менее выразительные. Когда через некоторое время дверь в комнату снова открылась, Пит вошел, плетясь, как после долгой болезни. Лицо его было красным и заплаканным, он шел, осторожно переставляя ноги, и постоянно потирал тыльную сторону бедер. Он не смотрел на Вегаса, опустив голову. – Ну вот... – прошептал он, шмыгая носом. – Опять... из-за тебя. – Он подошел к кровати и медленно, с тихим стоном, опустился на нее боком. – Теперь у нас обоих... болит. Ты – лапу, я – все остальное. Вегас смотрел на него. На этого вечно попадающего в переделки из-за него человечка. На его сгорбленную спину и дрожащие плечи. Тот самый щемящий комок в груди зверя разросся, превратившись в настоящую тяжесть. Он медленно, с трудом поднялся на трех лапах. Подошел к кровати. Пит не шевелился, уткнувшись лицом в подушку. Вегас осторожно ткнулся холодным носом в его руку. Пит вздрогнул, но не отдернул. Тогда Вегас, очень мягко, лизнул его пальцы. Пит медленно повернул голову. Его глаза были красными от слез. – Чего тебе? – спросил он хрипло. Вегас посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд его, обычно полный ярости или боли, сейчас был... другим. Теплым. Глубоко виноватым. Он снова наклонил голову и очень осторожно, как вчера вечером, лизнул Питу щеку, смазывая соленую слезу. Потом легонько ткнулся лбом в его плечо, явно приглашая погладить. Пит замер. Потом медленно, неуверенно, протянул руку. Его пальцы вновь погрузились в густую шерсть между ушами зверя. Вегас закрыл глаза, издав низкое, похожее на мурлыканье ворчание. Он терпел поглаживания, даже когда рука Питу спустилась на его мощную шею. – Ладно... – выдохнул Пит, и в его голосе появились нотки утешения, хотя боль никуда не делась. – Ладно, большой. Ба... ба права, конечно. Но... – он слабо улыбнулся, гладя теплый волчий бок, – но ты же не съел меня ночью. Значит, доверяешь хоть капельку? Значит, не зря я... ой! – Он потер больное место, но улыбка не сошла с его лица. – Не зря я за тебя вступаюсь. Правда? Вегас не ответил. Он просто подставил голову под его руку, позволяя Питу чесать его за ухом, и тихо вздохнул. Солнечный луч, пробившийся сквозь окно, упал на них обоих – на травника с больной попой и на древнего оборотня с перевязанной лапой. В маленькой комнате пахло травами, теплой шерстью и чем-то новым, хрупким – взаимной благодарностью, пробивающейся сквозь боль и бабушкины веники. И хотя Пит знал, что скоро ему снова предстоит разговор с Ной (наверняка с новыми "воспитательными мерами"), в этот миг ему было тепло. И не только из-за солнечного луча.

***

Теплый шершавый язык Вегаса только что снова коснулся слезы на щеке Пита, когда дверь в комнату с треском распахнулась во второй раз за это утро. Ной стояла на пороге, подпертая в боки руками, в переднике, запачканном землей с грядок, и с лицом, на котором бушевала буря из недовольства, тревоги и чисто хозяйственной ярости. – Пит Понгсакорн! – ее голос громыхнул, как гром среди ясного неба, заставив Пита вздрогнуть и невольно схватиться за больное место, а Вегаса – мгновенно приподняться, насторожив уши и глухо заворчав в сторону незваной гостьи. – Ты что этим безобразием занимаешься?! Я уже пол-огорода прополола, козу подоила, тесто поставила, а ты?! – Ее взгляд метнул молнии на внука, неподвижно лежащего на кровати лицом вниз, и на огромного зверя, примостившегося рядом, как преданная, но очень грозная собака. – Валяешься, как барин? С монстром целуешься?! Да у меня дел по горло! Колодезной воды нет – кто пойдет? Травы для настойки старухе Мали кто соберет? Морковка сама себя не прорвет! Пит попытался приподняться на локтях, но резкая боль заставила его сдавленно ахнуть и снова плюхнуться на подушку. – Ба... – простонал он жалобно. – Я... я не могу! Там же... там все горит! Как сидеть? Как ходить? – А как надо было думать, когда волка в спальню таскал?! – парировала Ной, шагнув в комнату. Она презрительно фыркнула в сторону Вегаса, который ответил тихим, но отчетливым рычанием, прикрывая своим телом Пита. – Ой, ты что, защитник нашелся? – Она ткнула пальцем в сторону зверя, не сбавляя громкости. – Это твой виновник лежит тут, как выброшенный на берег тюлень, а мне хозяйство вести! Кто дров нарубит? Кто ведро с водой притащит? Ты, темный? Или он, который сесть не может?! Пит уткнулся лицом в подушку, его плечи затряслись – то ли от рыданий, то ли от бессильной ярости. – Я... я попозже... – пробормотал он сквозь ткань. – Может, к обеду... полегчает... – К обеду?! – взвизгнула Ной. – А я до обеда с ног сойду! И старуха Мали умрет без своего отвара, потому что ее любимый травник ласкается с волкодлаком! – Она резко развернулась и направилась к двери, но на пороге обернулась, метнув последний убийственный взгляд. – Ладно! Валяйся! Но знай, Питушка: если к полудню ты не встанешь и не принесешь мне полную корзинку зверобоя да корня лопуха у ручья – этот твой пушистый друг будет ужинать не медом, а моим старым веником! Понял? И чтобы в сарае был к вечеру! Без обсуждений! Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали склянки на столе. Пит медленно повернул голову, открыв заплаканный, полный отчаяния глаз. – Слышал, большой? – прошептал он горько. – До полудня... корзина зверобоя... корень лопуха... – Он безнадежно махнул рукой в сторону окна, за которым ярко светило солнце. – А я... я даже повернуться нормально не могу. Она меня вчера... она меня в мясо превратила! Вегас внимательно смотрел на него. Его желтые глаза, обычно полные дикой ярости или глубокой боли, сейчас светились каким-то сложным чувством. Он видел беспомощность этого человека, слышал бабушкины угрозы, чувствовал его отчаяние. И это отчаяние было из-за него. Снова. Могучий зверь медленно поднялся на трех лапах. Он осторожно, стараясь не задеть Пита, подошел к двери, ткнулся в нее носом, потом обернулся и посмотрел на юношу, издав короткий, вопросительный звук – не рык, а скорее... мычание? Пит удивленно поднял бровь. – Чего? – спросил он хрипло. – Ты... ты что, хочешь выйти? В сарай? – Он вздохнул. – Ладно, иди... Ба все равно не разрешит тебе тут остаться после вчерашнего... Но Вегас не двинулся к двери на улицу. Он снова ткнулся носом в дверь комнаты, потом посмотрел на Пита, потом... кивнул своей огромной головой в сторону окна. Точнее, в сторону леса, видневшегося за окном. Пит замер, не веря своим глазам. – Ты... ты не можешь иметь в виду... – он медленно приподнялся, превозмогая боль. – Ты хочешь... пойти за травами? За моими травами? Вегас снова кивнул. Коротко, решительно. Его взгляд был сосредоточенным и... серьезным. Ни тени насмешки или сомнения. Он тронул носом плетеную корзину, валявшуюся у ножек кровати, потом снова посмотрел на Пита, явно ожидая указаний. – Но... но ты же не знаешь, как выглядит зверобой! И лопух! – воскликнул Пит, но в его голосе уже звучали нотки безумной надежды. – И лапа у тебя болит! Ба сказала не наступать! Вегас фыркнул, как бы отмахиваясь от незначительных деталей. Он ткнулся носом в руку Пита, требуя действия. Глаза горели: "Говори, что надо. Я сделаю." Пит посмотрел на этого огромного, загадочного зверя, который минуту назад лизал его слезы, а теперь предлагал идти выполнять его работу. Бабушкины угрозы, боль в теле – все померкло перед этим невероятным предложением. Он слабо улыбнулся. – Ладно... – прошептал он, протягивая дрожащую руку, чтобы погладить волка по мощной шее. – Слушай внимательно, большой...

***

Пит провел следующие десять минут в лихорадочном объяснении, рисуя пальцем на пыльном полу, тыча в засушенные образцы на столе и отчаянно жестикулируя. – Зверобой! – он поднял веточку с мелкими желтыми цветками. – Видишь? Желтые цветочки, листики с черными точками, если размять – сок красноватый. Ищи на солнечных полянках! А это – лопух! – Пит схватил огромный засушенный лист. – Большой, как лопух... то есть, как зонтик! Листья огромные, темно-зеленые, снизу сероватые, а корень... корень длинный, толстый, как морковка, только темный и невкусный! Копай у ручья, в сырых местах! Понимаешь? Вегас внимательно смотрел то на образцы, то на Пита. Его желтые глаза были сосредоточены, уши навострены. Он коротко кивнул огромной головой, аккуратно взял корзину в пасть (что выглядело одновременно грозно и нелепо) и, осторожно переставляя три здоровые лапы и бережно не касаясь земли перебинтованной, двинулся к двери. Его взгляд на прощание был красноречив: "Разберусь." Пит, оставшись один, замер в тревожном ожидании, прислушиваясь к каждому шороху за окном. Боль в теле немного притупилась, сменившись нервным напряжением. "Хоть бы не съел кого по дороге", – пронеслось в голове. "Хоть бы не перепутал крапиву со зверобоем..." Возвращение Вегаса было столь же громким, сколь и загадочным. Он втолкнул дверь в комнату носом, волоча переполненную корзину. Его шерсть была в репьях и хвое, на морде – полоска грязи, но в глазах светилось странное подобие гордости. Он положил корзину у ног Пита с таким видом, будто принес добычу с королевской охоты. Пит заглянул внутрь и ахнул. – Большой... что это? – он вытащил охапку растений с мелкими белыми цветочками. – Это же тысячелистник! Он полезный, конечно, но не зверобой! А это... – он выудил несколько длинных, тонких корней, похожих на бледные щупальца. – Это пырей! Его корень тоже лечебный, но это не лопух! Где же лопух? И зверобой? Вегас наклонил голову, рассматривая содержимое корзины. Казалось, он искренне недоумевал. Он тронул носом тысячелистник, потом пырей, потом посмотрел на Пита, словно говоря: "Ну? Разве не похоже?" В уголке корзины Пит нашел несколько веточек с желтыми цветками. Настоящего зверобоя! Но его было мало, смешанного с другими, не теми травами. – Ох, большой, – вздохнул Пит, но сердце его странно сжалось от умиления. Он представил, как огромный волк осторожно выкапывал корни не той травы, путая лопух с пыреем, срывал белые цветы вместо желтых. Он старался. Искренне. – Ладно... ладно, спасибо. Ты старался. Это... это тоже пригодится. Но ба... Как по волшебству, дверь распахнулась. Ной стояла на пороге, подметая пол веником с таким видом, будто собиралась пустить его в ход по прямому назначению. Ее взгляд упал на переполненную корзину, потом на Пита, лежащего на кровати, потом на Вегаса, который снова прилег рядом, с видом усталого, но выполнившего долг работника. – Ну что, мои лежебоки? – спросила она с убийственно сладкой интонацией. – Принес мои зверобой с лопухом? Или опять целоваться собрались? Пит поспешно протянул ей корзину. – Вот, ба! Он... он сходил! Принес! Травы! Корни! – Он с надеждой смотрел на нее. Ной заглянула в корзину. Ее брови полезли к волосам. – Ох ты господи... – прошепелявила она. – Это что за гербарий? Тысячелистник? Пырей? И... это горсть зверобоя? На один чих? – Она вытащила единственный, жалкий корешок настоящего лопуха, затерявшийся среди корней пырея. – И это? Это же не корень лопуха, это... это похоже на то, чем козы завтракают! – Она бросила корешок обратно в корзину и уперла руки в боки. – Так. Значит, ты, лохматый помощник, – она обратилась к Вегасу, – травы от сорняков не отличил. Ладно, лесной житель, не твое это дело. А ты, – она ткнула веником в сторону Пита, – все равно валяешься. Значит, надо хозяйство спасать. Идем в огород. Оба. Ты, Питушка, будешь указывать, что полоть, а ты, темный, – она кивнула на Вегаса, – будешь вырывать. У тебя когти – идеально для сорняков. Двигаемся! Несмотря на протесты Пита о боли и неспособности Вегаса отличить морковь от лебеды, они вскоре оказались на грядках. Пит сидел на низкой скамеечке у края, указывая пальцем. – Вот, большой! Видишь, эти мелкие, с резными листочками? Это мокрица! Сорняк! Рви! А вот это... видишь, рядышком? Это морковка! Маленькая еще! Ее не трогать! Ни-ни! Понимаешь? Мокрица – рвать! Морковка – оставлять! Вегас внимательно смотрел, кивал. Он опустил морду к грядке, осторожно вонзил клыки в основание указанного Питом растения с резными листочками и... дернул головой. Вместе с пучком мокрицы из земли вылетело несколько хрупких, только начавших краснеть морковок. – Нет-нет-нет! – взвизгнул Пит. – Морковка! Я же сказал – не трогать! Ой... Ной, копошившаяся на соседней грядке с луком, подняла голову. Ее взгляд упал на Вегаса, державшего в пасти морковную ботву с прицепом из трех юных корнеплодов, и на Пита, который отчаянно махал руками. – Ох, шумим? – спросила она, подходя. – Что у нас тут? Ага... – Она скрестила руки на груди, наблюдая, как Вегас, с видом провинившегося щенка, аккуратно выплевывает морковки на землю. – Так... Мой будущий урожай моркови... на обед волкодлаку? Или он решил, что это особый сорт сорняка? Съедобный? – Ба, он не специально! – поспешил на защиту Пит. – Он просто... он сильный! И не рассчитал! Он же старается! Смотри, сколько мокрицы повыдергал! Действительно, вокруг Вегаса лежала внушительная куча сорняков. Но и пара морковок рядом выглядели удручающе. – Старается... – протянула Ной, поднимая одну из пострадавших морковок. – Старается меня в могилу свести раньше времени. – Она ткнула морковкой в нос Вегасу. – Ты, милок, видимо, корни чуешь лучше, чем листья? Чтоб тебя молния не ошибла! – Однако в ее голосе не было прежней ярости, скорее усталое веселье. – Ладно, пушистый герой. Ты освобожден от сельхозработ. Иди, полежи в тенечке. А ты, Питушка, – она повернулась к внуку, – раз уж сидишь тут как царь на троне и командуешь армией волков, то хоть отсортируй то, что твой "помощник" наворочал. Морковку – в сторону, сорняк – в кучу на компост. И чтобы к вечеру грядка сияла! А я пойду, поплачу над твоим "зверобоем". Может, хоть чай для козы сварю. Она ушла, качая головой, но Пит заметил, как уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. Вегас посмотрел на Пита, потом на кучу сорняков с вкраплениями моркови, потом издал тихий, виноватый звук. – Ничего, большой, – вздохнул Пит, осторожно наклоняясь, чтобы подобрать морковку. Боль кольнула, но уже не так остро. – Главное – ба не слишком разозлилась. А про огород... – он посмотрел на аккуратно выдернутые, пусть и не только сорняки, ряды, – ты, в общем-то, неплохо прополол. Просто... с перебором. Иди, отдыхай. Я тут сам разберусь.

***

Вегас не ушел. Он тихо лег рядом со скамейкой, положил голову на лапы и наблюдал, как Пит, кряхтя и постанывая, сортирует зелень. Иногда он осторожно подталкивал носом отлетевшую в сторону травинку ближе к Питу. А когда тот слишком явно морщился от боли, Вегас очень тихо, почти неслышно, заворчал – теплым, успокаивающим звуком, похожим на мурлыканье. И Пит, несмотря на боль в теле, гору сорняков и бабушкины шутки, чувствовал, что в его маленьком мире на опушке леса что-то изменилось к лучшему. Появилось большое, неуклюжее, но бесконечно преданное и старательное тепло. Даже если оно путало зверобой с тысячелистником, а морковку – с сорняком.