Merlo.

Тяжёлая тишина, взбитая недавним рассказом, ещё стояла в кабинете, оставляя после себя густое, терпкое послевкусие. Чанхён словно наяву видел эти залы под белыми тентами, сталь ножей, вспышки камер. И тот самый шестой этап соревнования. Тот самый, где слёзы Чимина стали солью на ране дня, а Тэхён рвался в драку, как пущенная стрела. — Сыну, тот инцидент на шестом этапе… Это не повлияло на оценивание? Как вообще Джонмун оценивал все семь этапов? Начислял баллы или всё решалось одним росчерком — «нравится / не нравится»? Понимаю, он оскорблял всех… но в финале всё равно Джонмун должен был назвать победителя. Директор поднял взгляд. Усталость в нём немного оттаяла — наконец речь шла не об эмоциях, а о правилах, которые казались надёжнее человеческих чувств. — Баллы начислял, — кивнул директор. — Ещё в первый день за ужином он обронил, что будет оценивать вкус, текстуру, технику, идею и подачу. Пять критериев, десятибалльная шкала. Однако вплоть до финала Джонмун никому не показывал суммарных результатов. — Где он фиксировал эти баллы? — аккуратно уточнил Чанхён. — В голове? Или записывал? Сыну нахмурился, сморщив лоб, как человек, пытающийся вспомнить чужую привычку в собственном доме. — Была у него чёрная записная книжка. Небольшая такая.. Он в неё что-то записывал всякий раз, как камеры гасли. Иногда — прямо во время съёмок, на перерывах. Но он мне не показывал, — Сыну сухо усмехнулся. — Да и я не спрашивал. — Понимаю, — ответил Чанхён. И действительно понимал. Джису, до этого молчаливо внимавший рассказу директора, не стал задавать дополнительные вопросы, и Чанхён завершил допрос. — Спасибо, Сыну. — Конечно, Чанхён, обращайся. Дверь за директором закрылась. — Ну что ж, — первым нарушил тишину Чанхён, глядя в окно, — выходит, эти четыре недели действительно прошли тяжело. Для всех. Но шестой этап… Я не верю, что режиссёр вырезал ту сцену. — Я думаю так же, — кивнул Джису. — Тогда надо надавить на него, — спокойно заключил Чанхён. — Пусть признается, оставил ли он необработанную запись шестого этапа. — Согласен, — коротко ответил Джису. Чанхён заметил эту странную рассеянность инспектора: она, как правило, предвещала неприятную новость. — Что-то не так, Джису? — Чёрная записная книжка Джонмуна, — протянул инспектор. — Мои люди обыскали его комнату ещё вчера вечером. Сегодня утром принесли список — до последней булавки. Но записной книжки там не было. При нем её тоже не оказалось. — Значит, её кто-то украл, — произнёс Чанхён. — После смерти или ещё накануне. В любом случае — этот человек знал, что ищет. И понимал ценность того, что найдёт. — Я склоняюсь к тому, что её унесли уже после, — сказал Джису. — В суматохе. Участник, кто-то из съёмочной группы, работник. Это мог быть кто угодно. Нужно добыть перечень всех, кто пересекал периметр комнаты Джонмуна с момента его смерти до момента опечатывания комнаты. И сверить с камерами наблюдения. Чанхён кивнул. — Если эта книжка исчезла, — мрачно подытожил Джису, — значит, кто-то боялся не только полиции. Боялся, что правда о его месте в шкале Джонмуна станет известна другим. А это уже не просто «вкус», это — гордость. А гордость, как мы знаем, прекрасный катализатор для преступления. — Видимо, наш убийца сильно печётся о своей репутации, — хмыкнул Чанхён, поправив галстук. — Ладно, я пошёл. Поговорю с режиссёром.

*

Чанхён не стал ходить вокруг да около. Он сел напротив, положил ладони на колени и посмотрел прямо в лицо человеку, от которого сейчас зависела ниточка, ведущая к правде. — Я знаю, что шестой этап соревнования директор Сыну попросил вырезать. И что сырой материал должен был исчезнуть. Но вы, я так понимаю, материал сохранили, не так ли? Режиссёр поджал губы. — Тот материал мог бы здорово поднять рейтинг шоу. Чанхён нахмурился. — Мог бы? Так вы действительно удалили запись того дня? Режиссёр кивнул. — В тот же день, вечером, ещё до того, как мы закончили черновой монтаж.. Кое-кто пришёл поговорить со мной. Он пригрозил иском, блокировкой эфира и ещё… тяжёлыми убытками для студии. Режиссёр скривился. — Он довольно ясно дал понять, что если материалы не будут уничтожены, то подаст в суд на студию и нас всех за моральный ущерб... и за нарушения условий контракта с участниками. — Кто это был? Режиссёр вздохнул. В его глазах мелькнуло нечто похожее на стыд. Чанхён ожидал услышать имя громкое, яркое, импульсивное, но не это. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то, чего режиссёр не сумел прочитать: удивление, холодная догадка и интерес, похожий на охотничий азарт. — Он сказал что-то ещё? — Да, сказал, что, если мы не удалим запись, то пришлёт письмо через адвоката. Справку о нарушении конфиденциальности. Приложит положения закона, ссылки на прецеденты. Дал понять, что пойдёт до конца. — И вы избавились от записи? Режиссёр раздосованно кивнул. — Пришлось! Мы стерли все резервные копии. Я отдал указание монтажёрам «перемонтировать» финальную дорожку, чтобы вырезать тот момент... ссоры. — Похоже.. этот человек здорово запугал вас, — заметил Чанхён, наблюдая как пальцы режиссера сжимаются в кулак. — Он сказал, что «не желает скандала», но «готов идти на крайние меры». И его лицо в этот момент.. Знаете, господин детектив, я даже испугался. Этот человек был довольно улыбчивым и вежливым все эти четыре недели, но в тот момент.. он выглядел весьма устрашающе.

*

Оставив западное крыло позади, Чанхён шагал по выложенной камнем дорожке, и только скрип гравия под каблуками напоминал ему, что он всё ещё в этом проклятом поместье, а не в зыбкой тени своих мыслей. У южного флигеля он заметил несколько полицейских, собравших у подножия целую гору кастрюль, сковород, ножей, половников и прочей кухонной утвари. — Обыск? — спросил Чанхён у ближайшего из них. Полицейский козырнул. — Так точно, господин детектив. Инспектор приказал собрать все кухонные принадлежности участников отдельно. — Понятно… — Чанхён кивнул и уже собирался идти дальше, но почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Обернувшись, он увидел, как к нему неспешно приближается один из участников. — Господин детектив, мы можем поговорить наедине? Чанхён кивнул. — Конечно. Они свернули на боковую аллею, где дорожка вилась между рядами тёмных кипарисов. Ветер шевелил листву, и редкий свет фонарей выхватывал то профиль одного, то другого. — Я знаю, — первым заговорил Сокджин, не глядя на Чанхёна, — что сейчас все взгляды обращены на меня. И понимаю, что в ваших глазах я главный подозреваемый. А всё, что я скажу… как бы это ни прозвучало… всё равно будет воспринято как оправдание. Чанхён покосился на него. — Если вы действительно ничего не скрываете, то молчание будет хуже любого оправдания. Сокджин тяжело вздохнул и остановился. Его тень вытянулась по плитам аллеи, сливаясь с тенью деревьев. — Для меня Хан Джонмун был не просто судьёй. Для меня… он был призраком прошлого. Чанхён приподнял бровь. — Поясните. Сокджин поднял глаза к небу. — Я не оправдываюсь, — тихо продолжил он. — Но вы должны знать: моя ненависть к нему не родилась здесь, в этих стенах. Она жила во мне годами. Джонмун однажды уже уничтожил меня. Разорвал мою жизнь в клочья, смешал с грязью, выставил на посмешище. Я тогда остался ни с чем. И только чудом сумел подняться, восстановить себя по кусочкам. Я отстраивал всё заново — шаг за шагом, слово за словом, год за годом. Сокджин стиснул пальцы в кулак, а затем медленно разжал. — Но убить его… Для этого нужна безрассудная решимость. Нужно согласиться на то, что вся твоя жизнь сгорит ради одной секунды мести. Понимаете? Убить его — значит снова отдать ему власть надо мной. Даже мёртвый, он бы победил. Я бы сел за решётку, гнил бы там до конца своих дней, и всё из-за него. Сокджин повернулся к Чанхёну, и в глазах его мелькнуло что-то жгучее, почти отчаянное. — Я слишком хорошо знаю цену крови, господин детектив. Я знаю, как она стирает имена, как губит судьбы. Именно поэтому я не убивал Джонмуна. Ведь даже своей смертью он испоганил бы мою жизнь вновь. А больше я этого не допущу.