Merlo.

Чанхён слушал, не перебивая. Сокджин потерял всё из-за Хан Джонмуна. Его прошлое — обугленная сцена, где слова критика превратились в пули. И всё же… странно. Человек, который пережил собственную попытку утопления, знает цену жизни лучше большинства. Он способен на ярость, на отчаяние, но способен ли на убийство? Детектив вглядывался в черты Сокджина — усталые, заострённые, будто выточенные самим временем. И этот рассказ о Юнги... Чанхён слегка покраснел, вспоминая насколько детально Сокджин преподнёс то, как он целовал своего бывшего су-шефа. На допросах Сокджин всё время говорил, что для него важнее всего кухня, традиция, честь… А выходит, в самые тяжелые моменты своей жизни он находил утешение в тепле одного конкретного человека. Чанхён задумался. Может, Сокджин до сих пор не может отделить в себе ненависть к Джонмуну из-за мучительного притяжения к Юнги? Ненавидеть и любить, жаждать и бояться — всё это смешалось внутри него в один клубок. Уязвимость рождает зависимость, зависимость — ревность, ревность — отчаяние. Ведомые подобными чувствами, люди идут и на преступления, и на саморазрушение. Он прищурился, глядя на Сокджина. Если Юнги питает к нему то же самое… мог ли он пойти на убийство Джонмуна, чтобы отомстить за Сокджина? Хотя в таком случае зачем ему подставлять его? Чанхён наконец заговорил. — То есть вы утверждаете, что ненависть ваша… парадоксальным образом и есть причина того, почему вы не убили Джонмуна. Потому что убийство стало бы продолжением власти Джонмуна над вами. Так? Сокджин кивнул. — Понимаю. Но вы же понимаете, для следствия это звучит двояко. «Я слишком ненавидел, чтобы убить» — признание сильное, но оно же легко может показаться софистикой. Мол, человек заранее придумал благородное оправдание. Однако… — продолжил Чанхён уже спокойнее, — то, что Джонмун публично унижал вас здесь на протяжении этих четырех недель, и то, что вы так и не сорвались, говорит в вашу пользу. Сокджин твёрдо ответил: — Потому что я больше не позволю ему управлять моей жизнью. — Вот это уже ближе к истине, — кивнул Чанхён, — но, боюсь, истина редко бывает такой чистой. Видите ли, я десятки раз слышал от людей слова «я не позволю»… и в половине случаев они срывались, потому что эмоция оказывалась сильнее воли. Он внимательно посмотрел на Сокджина: — Ваша злость на него — осознанная, не слепая. Но возникает другой вопрос: зачем вы приняли участие в этом соревновании? Вы говорите, чтобы доказать Джонмуну, что вы всё ещё стоите на ногах. Это похоже на вызов. Но вызов ведь всегда подразумевает готовность драться до конца. В том числе — радикально. Вы не боялись, что, встретившись с ним лицом к лицу, захотите отомстить ему более жестоким образом? Сокджин опустил взгляд. Голос детектива смягчился: — Я не добиваюсь от вас признания, Сокджин-щи. Я ищу правду. И правда может быть сложной. Иногда человек приходит «показать, что его не сломили», но внутри него всегда живёт искушение: а что если сломить его в ответ? Если уж однажды Джонмун разрушил вас публичным словом, не возникала ли у вас мысль разрушить его публичной смертью? Чанхён дал собеседнику время переварить вопрос. — Вот, как я это вижу. У вас был мотив прийти — доказать ему и себе, что вы сильнее. Но мотива убить, если верить вашим словам, действительно не было. Потому что убийство стало бы капитуляцией, а не победой. И в этом ваша защита. Но именно эта логика меня настораживает. Потому что если я это понимаю, то и настоящий убийца мог рассуждать так же. И подставить вас, зная о вашей старой вражде с Джонмуном. Скажите, Сокджин-щи, а кто ещё знал о той давней рецензии? О том, что Джонмун разрушил вас? Помимо Юнги-щи? Сокджин заломил брови, силясь вспомнить. — Все участники. После первого этапа, на чаепитии у Чимина, мы сидели, обсуждали блюда, и тут Тэхён вспомнил, как Джонмун при встрече сказал мне: «Вот уж не думал увидеть вас снова, после того отвратительного блюда, что вы мне подали тогда». Он спросил прямо: «Вы знакомы?» Ну, я и рассказал. Остальные поддержали меня, а Джонмуна осудили. Чанхён наклонил голову набок. — Интересная деталь. Значит, все участники были осведомлены. И, что особенно занятно, именно Тэхён вынес это на свет. Детектив умолк, наблюдая за ним, затем пробормотал скорее для себя, чем для Кима: — Психология толпы… Когда тайна становится достоянием группы, меняется её вес. Если прежде это было ваше личное прошлое, то теперь оно стало общим знанием, а вместе с этим и потенциальным инструментом. Ведь достаточно кому-то из участников захотеть обернуть старую вражду в вашу сторону, и подозрение сразу падает на вас. Чанхён нахмурился. — Тэхён-щи мог спросить из искреннего интереса… а мог — сознательно, чтобы выставить вашу историю на всеобщее обозрение. Вопрос, конечно, остаётся открытым: зачем ему это? Как именно Тэхён задал этот вопрос? В его голосе был интерес? насмешка? Или скорее холодное любопытство? Сокджин пожал плечами. — Скорее любопытство. Думаю, он просто удивился, что Джонмун узнал меня, и захотел узнать подробности. Чанхён тихо хмыкнул. — Любопытство… Видите, Сокджин-щи, тот факт, что ваша история стала известна всей группе, меняет картину. Если убийца действительно хотел подставить вас, он получил для этого готовый материал именно после того чаепития. — Вы… подозреваете Тэхёна? — Я перебираю все варианты, — ответил детектив. — Подозрение — это не приговор. Это направление мысли. Сокджин замялся. — Что такое? — мягко спросил Чанхён. — Просто... Вдруг Тэхён невиновен? Если вы строите подозрения лишь на том, что он иногда слишком резко выражается или задаёт прямые вопросы… Разве этого достаточно? Чанхён качнул головой. — Нет, Сокджин-щи. Резкость или прямота не является преступлением. Поверьте, если бы я подозревал всех, у кого острый язык, тюрьмы были бы переполнены. Я смотрю не на то, как человек говорит, а зачем он говорит. Когда Тэхён-щи вывел вашу историю на свет, он сделал это при всех. Не один на один. Это значит, что он контролировал ситуацию и знал, что эффект будет максимальным. Чанхён скрестил пальцы. — Второе. Тэхён-щи — человек наблюдательный. Любопытство для него естественно. Но есть разница между «любопытством ради знания» и «любопытством ради власти». Тонкие грани, да. Но именно на этих гранях и строится работа убийцы: он собирает слабости других и использует их. Я понимаю ваше желание защитить его. Это тоже показатель: вы воспринимаете Тэхёна скорее как юношу любознательного, чем как опасного. И это ценно — ваше мнение для меня не пустой звук. Но я обязан рассматривать все варианты. Это не личное предубеждение, Сокджин. Это мой долг. Он слегка улыбнулся. — Видите ли, хороший детектив похож на врача. Если я не проверю даже малую вероятность, я рискую пропустить болезнь. Подозрение — не обвинение. Это всего лишь анализ симптомов. — Понятно, — Сокджин вздохнул. — Знаете, — добавил Чанхён, — Ваши слова о Юнги-щи прозвучали… необычно тепло. Я дам вам совет не как детектив, а как психолог: когда есть чувства, лучше не прятать их слишком долго. Молчание разрушает человека куда медленнее и болезненнее, чем честный разговор. Сокджин покраснел. — Да, вы правы… Я поговорю с ним. Чанхён одобрительно кивнул. — Очень храбро с вашей стороны признаться в наличии подобных чувств к мужчине. Вы ведь именно поэтому захотели поговорить со мной наедине, а не во время допроса с инспектором? Сокджин отвёл взгляд, но потом усмехнулся почти по-дружески: — Я… я просто почувствовал, что вы наверняка поймёте меня. — Почему? — искренне поинтересовался Чанхён. Сокджин кашлянул, а потом с лукавой улыбкой произнёс: — У вас просто такие яркие, экзотичные галстуки… Вот я и подумал, что, может быть, вы… ну… скажем так, тоже понимаете. Детектив моргнул. — Галстуки?.. — он в изумлении посмотрел на собственный тёмно-синий галстук с узором тропических листьев. — Вы хотите сказать, что… галстуки — это показатель ориентации?! Сокджин тут же замахал руками: — Ох! Простите, простите! Я не хотел вас обидеть. Просто… понимаете… такие галстуки я видел только у вас… и у Тэхёна. Вот и решил… ну… — он смущённо засмеялся. — Скажем так, провёл слишком поспешную аналогию. Чанхён уставился на него, потом — на галстук, и впервые за долгие годы на его лице мелькнуло что-то вроде подросткового ахуя. Сокджин прыснул от выражения его лица, но тут же снова извинился: — Простите, господин детектив. Такие галстуки просто больше никто не носит. Но в голове Чанхёна щёлкнуло другое: Если Тэхён действительно гей — это многое объясняет в его поведении касаемо Чонгука. Они оба слишком яростно защищали друг друга на допросе. Видимо, между ними действительно что-то есть. — Знаете, Сокджин-щи, — ответил он с лёгкой улыбкой, — иногда самые неожиданные наблюдения наводят на полезные мысли. Даже если они связаны с галстуками. Сокджин рассмеялся, и на мгновение напряжение между ними исчезло.

*

— Спасибо вам, господин детектив. Этот разговор… был важен для меня. Чанхён кивнул. Шаги Кима стихли за поворотом, и вместе с ними затихло напряжение в воздухе. Детектив остался один. Каждый раз, когда люди доверяют мне часть своей боли, я беру её с собой. Вопрос в том — не становлюсь ли я кладбищем чужих тайн? Он тяжело вздохнул, достал из внутреннего кармана помятую пачку сигар и выудил одну длинную сигару. Минутка никотина — и снова в бой. Пальцы привычно, почти машинально хлопнули по пиджаку, по бокам, по брюкам. — Чёрт… — пробормотал он сквозь зубы, хлопнув себя по груди. В этот момент рядом, буквально в паре шагов, раздался сухой, резкий звук чиркнувшей зажигалки. Язычок огня вспыхнул, окрашивая тень в медно-жёлтый. Чанхён поднял взгляд — напротив него стоял Мин Юнги. Молча, без лишних слов, Чанхён поднёс сигару к огню. Тот чиркнул ещё раз, прикрыв пламя ладонью, и кончик сигары зажёгся красным. — Спасибо, — ровно произнёс Чанхён, выпуская струю дыма. Юнги кивнул, убирая зажигалку в карман. Некоторое время оба молчали. Юнги не уходил. А Чанхён не торопил. Он знал, что молчание иногда лучший крючок, чем тысяча вопросов. Человек начинает бороться сам с собой, пока, наконец, не выдает то, что прячет. — Буду честен. Я искал Сокджина. И… случайно услышал часть вашего разговора. «Случайно».. — мысленно фыркнул Чанхен, глядя на него сквозь струйку дыма. — Любопытство всегда ищет дверь, а уши сами находят щель. — Лишь часть? — уточнил детектив. Юнги, поджав губы, отвернулся, и Чанхён заметил, что уши его слегка покраснели. — Если вы искали Сокджина, он только что ушёл. Вон туда. — детектив кивнул в глубину дорожки, где деревья смыкались в тёмный коридор. Бросив туда мимолетный взгляд, Юнги вновь взглянул на Чанхёна. — Сокджин — не убийца. Чанхён снова затянулся. — Если ваши слова основаны лишь на… кхм… личных чувствах и это попытка его защитить… — Нет! — воскликнул Юнги и чуть тише пробормотал: — То есть.. не только. — В смысле? — не понял детектив. — За ночь до финала… Мин на миг замолчал. Ветер загудел в кронах кипарисов, словно подталкивая его закончить мысль. — Думаю, я видел убийцу.