Merlo.

Аромат чёрного чеснока впитался в воздух ещё до того, как на столе появились первые блюда. Он был густым и сладковатым, тягучим, будто сама ночь, сдавленная в каплю густого соуса, разлилась по комнате и коснулась каждого вдоха. В этом запахе звучал шёпот земли, терпение времени, медленное брожение — словно сама природа решила напомнить, что красота рождается из гниения, а жизнь — из тьмы. Взгляд Намджуна привычно скользил по тарелкам и лицам, сопоставляя одно с другим. Для него еда представляла собой рассказ — о душе повара, о его страхах и радостях, о том, что он готов показать миру и что тщетно пытается спрятать. Сокджин подал телятину. Глазированное пюре из чёрного чеснока легло на мясо, как бархатная тень, а печёный топинамбур сиял, словно уголёк тепла на чёрном полотне. Блюдо выглядело как идеальный пример классической кухни, с опорой на основательность. Джонмун насмешливо усмехнулся: — Вы снова принесли биографию, а не еду. Намджун чуть не фыркнул вслух. Он видит лишь эмоцию, но разве вкус не рождается из памяти? Разве не прошлое становится солью, что придаёт смысл настоящему? Следующим своё блюдо представил Юнги. Рис, устричный соус, а в глубине таился чёрный чеснок — чёрное солнце в янтарном сиянии. Джонмун пренебрежительно бросил: — Механик, а не повар. Но разве точность не искусство сама по себе? — подумал Намджун. — Разве педантичность не способ любить? Его рис — это оркестр, где не звучит ни одной случайной ноты. Музыка, в которой дисциплина становится вдохновением. Хосок представил салат. Свёкла сияла багровым бархатом, цитрусовые ломтики вспыхивали, словно осколки солнца, а густая тёмная дорожка чесночного соуса соединяла их в один танец. Это блюдо заставляет улыбнуться, — подумал Намджун. — Яркое, живое, оно словно говорит: «Не всё должно быть тяжёлым, даже ночь можно подсветить светом.» Джонмун ткнул вилкой в свеклу: — Концерт без музыки. Намджун наблюдал, как на лице Хосока мелькнула улыбка, но глаза на секунду потемнели. Эта улыбка — лишь занавес. Какая боль скрыта за ней? Какая тьма прячется под солнечным светом? Настала очередь Намджуна. Он подал шоколадный ганаш с чёрным чесноком и крупной солью. Десерт на грани — дерзость, балансирующая между откровением и катастрофой. Он и сам знал, что это вызовет яд, но именно в этом и был смысл: риск тоже часть искусства. — Жалкая попытка выглядеть смелым, — прищурился Джонмун. — На деле вы просто проиграли. Намджун промолчал. Чимин подал маленькие профитроли с кремом из чёрного чеснока и мёда, посыпанные травяной пылью. Блюдо выглядит нежным, почти хрупким — как дыхание в морозную ночь, которое можно развеять лёгким взмахом руки. Джонмун презрительно скривил губы: — Снова детский сад. Смешно и жалко. Намджун заметил, как Чимин опустил взгляд, а улыбка застыла фарфоровой маской. Красота его блюд — это зеркало его сердца. И в это зеркало сейчас швырнули камень. Но разве ребёнок не честнее взрослого? Разве не чистота — самое трудное, что можно сохранить в мире? Тэхён подал утку, вымоченную в сиропе из чёрного чеснока. Над тарелкой клубился дым, как дыхание зверя, выпущенного на свободу. Каждый штрих — вызов, каждая деталь — демонстрация. — Заледеневшая страсть, — едко бросил Джонмун. Намджун уловил, как в ухмылке Тэхёна не было ни капли боли. Лишь немой вызов — попробуй сломать меня. Чонгук подал пасту. Кремовый соус из чеснока обволакивал её, лимонная цедра добавляла едкую искру свежести. Блюдо выглядит свежо и честно. — Стенографист. Всё фиксируете, но ничего не говорите, — фыркнул Джонмун. Чонгук промолчал. А Намджун в который раз убедился, что еда была лишь половиной испытания. Вторая половина — это выдержать унижение. Каждое блюдо — это не просто вкус, а зеркало. И Джонмун хоть и считает себя судьёй, но на самом деле он всего лишь ломает зеркала, не глядя в них.

*

Вечер вязко растекался по стенам. Намджун полулежал на кровати, бездумно перелистывая кулинарную книгу, слушая, как тихо потрескивает лампа на столе. И тут раздался осторожный стук в дверь.

*

Было что-то глубоко человеческое в том, чтобы не расходиться по одиночным скорлупкам-раковинам после дня, пропитанного ядом, а собраться в одном пространстве, словно в общем убежище. Неожиданное приглашение Чимина на чай Намджун счёл не просто обычной вежливостью. Оно походило на попытку спасти нас всех от распада на осколки, от той пустоты, что начинает медленно точить каждого, если он остаётся наедине со своей болью. Комната Пака оказалась удивительно живой. Свет ложился на ковёр мягкими мазками, будто кисть импрессиониста; узор казался не рисунком, а дыханием ткани. Полупрозрачная штора скрывала ночь, и тёмные кроны деревьев за ней двигались, словно тушь на акварели. Мир снаружи был мрачен и бесформен, а здесь — уют и очаг. На столе дожидались пирожные: тёмные, словно кусочки ночи, отполированные до блеска и посыпанные тончайшим инеем сахара. От них тянуло влажным шоколадом — ароматом, что всегда обещает не только вкус, но и утешение. Рядом — чайник, от которого шёл горьковатый пар с холодной тенью мяты. Всё вместе это походило на обряд очищения после долгого дня: горечь, сладость, прохлада — как три грани одной надежды. Стульев не хватило, и это тоже сделало вечер более человеческим: никто не возвышался над другими, все сидели на ковре, кто скрестив ноги, кто прислонившись к стене, держа чашку прямо в ладонях. — Я понимаю, что мы соперники, — мягкий голос Чимина наполнил пространство, словно тёплый свет. — Но не хотелось бы ещё больше омрачать наше пребывание здесь. У нас и так тяжёлые дни. Хотелось бы… ну, хотя бы вечерами не быть врагами. Тишина после этих слов была красноречивее любого аплодисмента. Несколько голосов поддержки раздались почти сразу — но они прозвучали блекло на фоне самого факта, что кто-то решился произнести подобное. Это не просто жест вежливости. Не просто желание понравиться. Сказать подобное — значит выставить себя уязвимым. Потому что не каждый соперник примет протянутую руку, кто-то другой на месте Чимина мог бы закрыться маской иронией или агрессией. Но Чимин сделал это. И всё ради того, чтобы мы хотя бы на мгновение остались людьми, а не фигурами на доске. Сколько же мужества нужно, чтобы признаться: «Я хочу, чтобы мы оставались людьми»? В голове Намджуна снова всплыли те же сравнения, что мучили его с самой первой встречи. Я вижу перед собой лицо Антиноя, фреску из Помпей, статую, которую веками называли воплощением юности. Свет Караваджо, где на лице ангела лежит тень, но эта тень только подчёркивает сияние. Но теперь к этой красоте прибавляется нечто более человечное: добродетель. Но здесь, в полутемной комнате, сидит не мрамор и не ангел с полотна. Это человек, чья внутренняя сила сияет ничуть не слабее, чем линии его лица. В груди Намджуна возник трепет, странное ощущение — будто он стоит на пороге чего-то, что невозможно объяснить привычными словами и теориями. Всю жизнь он читал книги, которые пытались уловить суть прекрасного, всю жизнь искал философские определения красоты. Но никто не писал о том, что за красотой может скрываться смелое сердце. И пока остальные соглашались и по очереди пробовали его пирожные, Намджун молча смотрел на то, как на его светлом лике отражается слабый отблеск надежды. Маленький, почти невидимый, но оттого ещё более драгоценный. И этот огонёк показался Намджуну ярче любого солнца. Намджун тоже потянулся к пирожному. Тонкая глазурь сверкнула под светом, гладкая, как полированное дерево, как тёмная поверхность озера на закате. Он откусил кусочек. Шоколад растаял на языке плотной, благородной горечью, в которой угадывалась не только сладость, но и тень земли, её тяжесть, её память. Мысли привычно пошли по накатанной дороге. Теанин, балансирующий действие кофеина. Структуры, текстуры, взаимодействие молекул. Жир обволакивает рецепторы, сахар бьёт короткой искрой, вода проводит вкус, ароматические соединения достраивают симфонию. Мозг заработал, как панель приборов — загудел, вспыхнули индикаторы, побежали проценты, в памяти защёлкали термины. Но стоило взглянуть на Чимина, и приборы вдруг начали гаснуть один за другим. Разливая чай для остальных, Чимин улыбался так, как улыбаются, когда видят, что людям действительно стало легче. Вот почему он притягивает взгляд, — подумал Намджун. — Не потому что красив, хотя и это тоже. А потому что его присутствие сродни аккорду, в котором наконец-то звучат все струны, а не одна. Слово, попадающее прямо в смысл. Воздух, что врывается в душную комнату и внезапно напоминает тебе, что мир всё ещё свеж и жив.

*

— Сокджин-щи, а вы знакомы с Джонмуном? При нашей первой встрече он сказал вам… «Вот уж не думал, что увижу вас снова. После того отвратительного блюда, что вы мне подали тогда». Вопрос Тэхёна о Сокджине вырвал Намджуна из раздумий. Он напряг слух. — Да, знаком. Когда-то я работал шеф-поваром в ресторане Noble. В Пусане. И однажды туда пришёл Джонмун, заказав блюдо от шефа. На следующий день вышла его рецензия. После неё ресторан потерял былую популярность. Рейтинг упал, а люди перестали приходить. Воспоминания о недавней поездке в Пусан нахлынули волной. Намджун вновь ощутил тот солёный воздух, шорох моря за окном зала Noble, пустые столы и натянутую улыбку управляющего. И то чувство — смесь жалости и уважения — когда владелец признался, что они держатся на плаву только из упрямства, чтобы доказать, что их не так легко уничтожить. Значит, шеф-поваром ресторана Noble был Сокджин. А су-шеф, ушедший вместе с ним.. Юнги? Намджун смотрел на них и видел теперь не просто соперников, не просто участников. Он видел рану, нанесённую критикой Джонмуна, рану, которая до сих пор не зажила. «После рецензии ресторан потерял былую популярность. Рейтинг упал, люди перестали приходить.» И в этих простых словах Сокджина Намджун услышал всё: бессонные ночи, жалостливые взгляды коллег, звон посуды в опустевшей кухне, боль команды, что рассыпалась, как карточный домик. Сколько же судеб разрушил Джонмун? Сколько талантливых людей похоронил под тяжестью одного абзаца — холодного, беспощадного, словно приговор? Намджун снова и снова сталкивался с этим в той поездке: обломки, осколки, людей, вынужденных строить жизнь заново. И вот теперь перед ним сидят живые доказательства, не тени, не чужие воспоминания, а два человека из плоти и крови. — Вот же говнюк! — смачно выплюнул Тэхён, разжевывая пирожное так, будто хотел перегрызть ему горло. Чонгук согласно кивнул. — Эй, Тэхён-а, — вмешался Хосок, — зачем так грубо? Ты же обижаешь крыс! Комната взорвалась смехом, но в смехе чувствовалась горечь. — Ладно, — махнул рукой Хосок. — Грубо прозвучало. Но ведь правда: в этом человеке нет ничего святого! — Я рад, что вы всё равно продолжаете готовить, — мягко промолвил Чимин, обратившись к Сокджину. — И не позволили ему вас сломить. Намджун почувствовал, как его сердце снова потеплело. Опять эта мягкость, которая не знает цинизма. Опять эта сила, прячущаяся в нежности. Опять это неуловимое сочетание света и тени. Что ещё скрыто в тебе, Чимин? И почему мне так страшно — и так необходимо — это узнать?

*

Чаепитие постепенно растворялось, как огонёк свечи на ветру. Смех, ещё недавно наполнявший комнату живым серебром, затихал, превращаясь в отголоски. Чашки пустели, ложечки молчали, а воздух становился мягким и прозрачным, словно пропитанным послевкусием сладости и тишины. Один за другим участники благодарили Чимина и уходили, унося с собой крошечный осколок созданного им тепла. А Намджун всё искал свои очки. То шарил рукой по столу, то склонялся, разглядывая ковёр, словно они могли раствориться в его узорах. Он чувствовал себя нелепо: человек, привыкший анализировать людей и судьбы, оказался бессилен перед парой линз в чёрной оправе. — Что-то потеряли? — голос Чимина прозвучал так тихо, что будто нарушил воздух, а не тишину. Намджун смущённо пробормотал: — Да, очки. Где-то здесь оставил, а теперь… словно сквозь землю провалились. Чимин тут же принялся искать вместе с ним. Через минуту он победно воскликнул: — Вот они! Он поднял находку, словно маленький трофей, и протянул Намджуну. Ким взял очки, но не надел. Лицо Чимина слегка расплывалось перед глазами, как акварельная картина, но именно эта зыбкость сейчас дарила странную смелость. Если я сейчас увижу его четко и ясно, не смогу сказать то, что вертится на языке. — Сегодня вы сотворили маленькое чудо, — произнёс Намджун, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Среди всей этой колкой атмосферы соперничества и яда критики, вы сумели создать уют, в котором всем нам стало легче жить. Чимин не ответил. Прежде чем Намджун успел среагировать, он выхватил очки из его рук, протёр стёкла своей одеждой, а затем — совершенно по-домашнему, просто и тепло — надел их на Намджуна. Жест был таким естественным, будто они знали друг друга не дни, а годы. Намджун застыл. Сначала от неожиданности. А затем — от того, как этот невинный поступок пробил броню его внутренней сдержанности и коснулся чего-то глубинного, спрятанного. Улыбка появилась сама собой, мягкая и благодарная. — Спасибо, — тихо произнёс Намджун. — Я, пожалуй, пойду. Спокойной ночи. Чимин кивнул, не поднимая глаз. — Спокойной ночи. Дверь мягко закрылась за спиной Кима. Намджун прошёл всего несколько шагов, но вдруг почувствовал, как силы оставляют его. Он сел прямо на холодные ступени лестницы, снял очки и прикрыл глаза ладонью. Щёки горели. Он, человек, привыкший к полному самоконтролю, сейчас ощущал в груди странное, тревожное волнение. Оно не складывалось в логические цепочки, не укладывалось в понятия, которыми он обычно объяснял жизнь. Это был не анализ, а прилив — неуправляемый, навязчивый, сладко-беспокойный. Намджун пытался дышать глубже, упорядочить мысли, как делал всегда. Но дыхание сбивалось, а разум снова и снова возвращался к Чимину. К его голосу. К его улыбке. К его жесту, столь обыкновенному и в то же время бесконечно личному. Очки скользнули в пальцах, блеснули стеклом, и в этом зыбком отблеске отражался весь его внутренний хаос. Мысль пыталась собраться в стройную линию, но вместо линии теперь он видел лишь круги на воде. Что это было? Намджун всегда считал, что способен разложить любой импульс на составляющие: психология, контекст, эмоция, мотивация. Так он жил, так понимал мир. Но сейчас его привычные схемы рушились. Философ в нём шептал: это столкновение сущностей. Это то, что Платон называл воспоминанием души о вечной красоте. Психолог пытался спорить: нет, это перенос, это потребность найти точку опоры в хаосе конкуренции. Критик внутри замечал: это жест из бытового языка заботы, и именно его естественность так разоружает. Он вспоминал, как Чимин протянул ему очки, как прикоснулся к оправе, поправляя их. В этом не было нарочитости, не было демонстрации, и именно потому жест показался таким интимным, но в то же время невинным. Красота Чимина не только в чертах лица, которые я сравнивал с античными статуями и караваджиевским светом. Его красота — в способности соединять людей. В том, что он не боится быть мягким там, где все стремятся к жёсткости. В том, что он умеет быть теплом, не превращаясь в слабость. Разве это не и есть то, что всегда искала моя душа? Он сглотнул. Нет, это не влечение. Это тяга к свету, жажда гармонии, интерес к человеческой природе. Но за каждым словом пряталось то, чего он ещё не осмеливался произнести. Что это было? — повторил он мысленно. И впервые в жизни ответ «не знаю» показался не поражением, а откровением. В этот момент послышались чьи-то шаги. — Намджун-щи? С вами всё в порядке? Ким вздрогнул. Надев очки, он поднял взгляд. Нет. Не в порядке, — отозвалось внутри. Но губы произнесли иное: — Да… всё хорошо. Просто… Слова осеклись, запутавшись в горле. Как объяснить? Что можно сказать? Что сердце, словно не моё собственное, вдруг решило вырваться наружу? Хосок сделал несколько шагов ближе. На мгновение Намджуну показалось, что Чон видит его насквозь. — Точно? Намджун почувствовал, что в этих двух слогах скрывается больше, чем он готов вынести. Он не верит. И правильно делает. Всё внутри меня бунтует, всё непривычно. Я всегда был прагматичен, рационален, всегда мог разобрать собственные чувства по полочкам. Но сейчас… какое объяснение может быть у этого наваждения? Намджун сглотнул. — Просто… слишком много думаю, — наконец сказал он, уходя в уклончивость. Хосок усмехнулся. — О чём же, если не секрет? — О людской природе. О человеческих эмоциях. Откуда они прорастают. Почему порой кажутся сильнее логики. Слова прозвучали непривычно торжественно для этой лестницы, пропитанной запахом дерева и чая. Почти как лекция, прочитанная в полночь тишине. Хосок скрестил руки на груди. — Интересная у вас тема. И время для таких размышлений тоже… примечательное. На лестнице, среди ночи. Ирония была слишком лёгкой, чтобы обидеть. Но за ней Намджун вдруг почувствовал подтекст. Словно Хосок подталкивал его к признанию, но делал это так деликатно, будто давал самому решить — шагнуть или отступить. Хосок, заметив этот взгляд, смягчился. — Я же знаю, что вы думаете о Чимине. Намджун замер. — С чего вы взяли? — вопрос, к счастью, прозвучал ровно. Хосок наклонил голову, и уголки его губ изогнулись в лукавой улыбке. — С того, что вы, сняв очки, откинули их в сторону, когда Тэхён зевнул и сказал что пора расходиться. Все сразу заговорили, что и правда поздно, что стоит закончить вечер. А вы.. будто намеренно хотели остаться с Чимином наедине. Заметил, значит. Намджун медленно произнёс: — Вы наблюдательный. — Со стороны всегда виднее, — пожал плечами Хосок. И добавил чуть тише, уже без улыбки: — А мне особенно. Намджун нахмурился, вопросительно взглянув на него: — Почему? Хосок хитро прищурил глаза. — Понаблюдайте за другими. И сами поймёте, о чём я. Добрых снов, Намджун-щи. Хосок скрылся в своей комнате. Намджун тяжело вздохнул. Неужели меня выдают даже такие мелочи? Значит… Чимин — это не просто мысль в тишине моей головы. Теперь это уже отражается наружу. Люди начинают видеть то, что я пытаюсь скрыть даже от самого себя. Он резко поднялся. Невидимая пружина распрямилась внутри, вытолкнув его вверх. К чёрту.

*

Ночная тропа к зимнему саду встретила Намджуна влажной прохладой и запахом сырой коры. Одиночные фонари редкими островками отсекали куски пространства, оставляя между ними густую тьму. Там, где свет кончался, начинался другой мир — мир шепчущих деревьев, сырой земли и ветра, несущего запах чего-то древнего и первобытного. Он остановился у дерева, прислонился к шершавому стволу и чиркнул зажигалкой. Кремень взвизгнул, огонь вздулся, и на мгновение его лицо проявилось в темноте — словно сам он был пойман случайным мазком света. Дым поднялся вверх. Тяжёлый, вязкий, он клубился, а вместе с ним поднималась и часть напряжения. Но лишь часть. Что я ищу в этом дыме? — спросил себя Намджун. — Оправдание? Забытьё? Или зеркало, в котором отразится то, чего я боюсь назвать вслух? Каждое чувство — это зеркало. Так учили книги по психологии. Чувства показывают не внешний мир, а нас самих. И если Чимин вызывает во мне смятение… то это смятение обо мне. Это я сам отражаюсь в нём — мой голод по теплу, моя жажда связи, моя скрытая слабость, которую я всегда пытался скрыть за логикой и схемами. Да, так и есть. Дело именно в этом. И тут Намджун услышал отдалённый шорох, затем дробь шагов — быстрый, ровный ритм, как метроном, запущенный на сорок восемь ударов в минуту. Кто-то бежал, рассекая темноту, и этот хлёсткий темп приближался без колебаний. — Намджун-щи? Намджун медленно перевёл взгляд на подошедшего, щурясь в разрывах света. В разрыве света проступила фигура. Чёрная спортивка сливалась с ночной мглой, лишь дыхание выдавало живого человека. — Не пугайте так, — пробормотал Намджун, нервно выдыхая дым. — Подумал, зверь какой-нибудь. — Простите, — ответил Чонгук, переводя дыхание. — Я часто бегаю в это время. — В темноте? — Намджун кивнул в сторону тропинок, где густые деревья почти глотали редкие лучи фонарей. — Я хорошо вижу в темноте. — Понятно. Они замолчали. — Вы здесь один? — наконец спросил Чонгук. — Думаю, да, — ответил Намджун, стряхнув пепел в сторону влажной земли. — Не видел, чтобы кто-то ещё шёл сюда. Чонгук кивнул. Намджун сделал ещё одну глубокую затяжку. Горячий дым обжёг нёбо, рассыпался в лёгких, а вместе с ним ушёл и кусочек напряжения. — Почему вы бегаете ночью, а не по утрам? Чонгук коротко ответил: — Ночью никого нет. Фраза прозвучала так буднично, будто в ней не было подтекста. Но Намджун чувствовал: в этой простоте прячется целая философия. Уединение как пространство свободы. Там, где нет свидетелей, человек может быть самим собой. Там, где тьма скрывает лицо, душа может перестать притворяться. Чонгук вдруг перевёл взгляд на него и добавил, чуть мягче, почти извиняясь: — Ну… обычно никого нет. Намджун усмехнулся. — А я люблю бегать по утрам. В выходные. В такое время тоже никого нет. В глазах Чонгука промелькнуло искреннее недоумение, словно несовместимость этих двух привычек выбивала его из логики. — Вы бегаете? Но вы же курите. Намджун коротко усмехнулся: — Похоже, у вас довольно ясная система ценностей. На лице Чонгука отразилось смятение. Намджун, заметив это, поспешил объяснить: — Я имею в виду… кажется, у вас есть чёткое разделение: полезное и вредное, хорошее и плохое, правильное и неправильное. Такую схему мышления психологи иногда называют «дихотомической когницией». Чёрное и белое. Бинарные категории. Люди с таким мышлением часто стремятся к ясности, потому что туман и серость для них невыносимы. Хотя, возможно, я ошибаюсь. Прошу меня извинить. Чонгук какое-то время молчал, переваривая сказанное, а затем тихо кивнул: — Нет… отчасти вы, я думаю, правы. — Отчасти… — повторил Намджун, смакуя это слово. — Вы презираете курящих? Чонгук сжал губы в тонкую линию и покачал головой: — Это ваше дело. Не мне судить. Намджун прищурился, глядя на него сквозь лёгкую дымку. — Но вам неприятно. — Этого я не говорил, — спокойно парировал Чонгук, встретив его взгляд. — Зато об этом говорит ваш язык тела, — мягко возразил Намджун, — и то, как вы задерживаете дыхание, когда я выдыхаю дым. Чонгук отвёл взгляд. — Доброй ночи, Намджун-щи. Он размял плечи, и уже через мгновение вновь скрылся в темноте. Намджун проводил его взглядом. Сигара медленно догорала, обжигая пальцы. Темнота вокруг сгущалась, затягивая пространство, оставляя его наедине не столько с ночным садом, сколько с самим собой. Зачем он остановился поговорить? Мысль крутилась назойливо, как комар у уха. В голове снова всплыли слова Хосока: «Понаблюдайте за другими. И сами поймёте, о чём я». Намджун попытался мысленно пройтись по участникам, словно по страницам досье. Кто из них курит? Юнги? Да. Но в прошлый раз он отказался от предложения закурить, и Тэхён уверял, что Мин не стал присоединяться именно потому, что рядом был Сокджин, а тот не терпит дыма. Значит… исключаем Юнги. Тогда кого мог ждать Чонгук? Ради кого он вдыхал явно ненавистный им сигаретный дым, дожидаясь возможной встречи с кем-то неизвестным? Кто этот человек? Намджун задержал дыхание, и слова сами выстроились в одну строчку. Чонгук ждал Тэхёна. Он прикрыл глаза, вдохнув терпкий дым, и вдруг подумал: А чем я сам отличаюсь от Чонгука? Ведь разве я сам не поступил так же, когда отбросил очки в сторону, желая остаться рядом с Чимином хоть немного дольше? Дым развеялся, оставив во рту горечь. Намджун взглянул на обугленный конец сигары и вдруг понял, что она сгорела быстрее, чем он успел заметить. Он раздавил окурок о влажную землю и долго смотрел на маленькое тлеющее пятно, пока оно не угасло окончательно.